Гений и злодейство

Холодный ночной ветер ещё не прогревшегося июня на крыше штаба СУМРАКа гулял так, словно хотел сбросить вниз на грешный мир не только клочья низких облаков, но и сам каменный монолит здания. Он выл в антеннах, свистел в щелях парапета и вырывал дыхание из лёгких, оставляя на губах вкус железа и городской пыли. Это было их место. Площадка для разговоров, которые невозможно было вести среди стерильных стен, под записывающими чарами, оценивающими взглядами и влиянием субординации. Здесь, над златоглавой Москвой, они были просто силуэтами на фоне моря огней. Без власти, интриг и магии. Просто два человека, которые ненавидят друг друга настолько безмерно, что даже уважают. Радмила Беломорец, младшая оперативница двадцати девяти лет, которой опыт, заслуги и возраст позволяли быть старшей, а начальство — нет, стояла, закутавшись в свой служебный мундир, и ждала. Повод, по которому её вызвал Громов, висел в воздухе тяжёлым, неозвученным вопросом. Операция “Обломов”. Все в штабе только об этом и говорили шёпотом, в курилках, за чашками кофе. Катастрофа на Урале. ПРОВАЛ. Жертвы среди молодой интеллигенции, скандал с прессой, гнев Генерального Совета Ведомства магических дел России. Она знала лишь обрывки: была в Балтийском заливе в районе Кронштадта, выслеживая настоящих рабовладельцев, в руках которых были анимаги, используемые в качестве цирковых зверей. Тогда, в самом разгаре расследования, по внутренним каналам поползли первые, скупые, зашифрованные сообщения. Потом — взрыв в “Лукоморье”. Савва даже не успевал передавать сплетни. Следом — оглушительная тишина из неприступного кабинета директора. Громов исчез на трое суток, а когда вернулся, по нему было видно — не раненый, не разгневанный… Пустой. Как часовой механизм, у которого впервые за вечность встали стрелки. Она анализировала, как всегда, раскладывая по полочкам памяти всё, что знала. План той операции был типично громовским — жёстким, точным, бесчеловечным в своей логике. Позволить незарегистрированному научно-исследовательскому институту созреть, чтобы вырезать с корнем всё и всех. Просчёт в агентуре — человеческий фактор, единственная переменная, которую Громов всегда презирал и которой, к его сожалению, он в итоге пренебрёг. Присутствие журналистов — идеальный катализатор, превративший “оптимальные потери” в будущем отчёте в политическое самоубийство. Она видела назревающий скандал, видела крах человека, за отставку которого ставила свечки в церкви на пару с друзьями, но сейчас не чувствовала триумфа. Чувствовала ледяную тяжесть в желудке. Система, которую она пыталась разъесть изнутри, дала трещину, и из трещины хлынула кровь. Её кровь? Нет. Его кровь. Кровь человека, которому никогда не было больно. И это её пугало. Он пришёл беззвучно. Не шагами, а внезапным присутствием у парапета с характерным запахом металла от трансгрессии. Михаил Владимирович Громов. Он не опирался на ограждение. Стоял прямо, как всегда, но в этой прямоте была не упругость стали, а хрупкость высушенного дерева. Его тёмное пальто было застёгнуто на все пуговицы, лицо обрамляло морщины, которые всегда были там, но сейчас казались не следами ума и опыта пятидесятилетнего человека, а трещинами на фарфоре. Он не обернулся. Его голос, обычно отчеканенный, нёсся к ней, разорванный порывами ветра. -Отчёт по операции “Кронштадт” под вашим руководством я прочёл. Похвально. Эффективно, - последовала пауза, в которой слышался только вой в вышине. -Последний, который я прочитал как ваш непосредственный начальник. Рада замерла. Не от страха, а от предчувствия. Её аналитический ум, только что строивший модели провала “Обломова”, резко переключился. Это был не разбор полётов, для которого они обычно здесь собирались. Что происходит? -Они приняли мою отставку, - продолжил Громов, и слова его были лишены интонации, как строчки из протокола. -С завтрашнего дня. Формально — по состоянию здоровья. Неофициально — мне предлагают консультативный пост в аналитическом центре. Подальше от оперативной работы. Тихий кабинет. Без окон. Я дал согласие. Он произнёс последнюю фразу с лёгким, почти неощутимым оттенком чего-то ненормального для него — не сарказма, не горечи, скорее констатации абсурда. Человек, тридцать лет смотревший в бездну и дирижировавший бурями в ней, такими, как Беломорец или Мороз, теперь будет изучать её по графикам в комнате где-то на неизвестном проспекте. Рада молчала. Что можно сказать? «Сожалею»? Он бы рассмеялся ей в лицо. «Так вам и надо»? Это было бы правдой, но мелкой, детской правдой, недостойной масштаба случившейся катастрофы и того, что она сейчас чувствовала. -Они дали мне право на последнее решение. Спросили меня о преемнике, - мужчина медленно повернулся. Огни Москвы подсветили его лицо сбоку, отбросив глубокие тени в глазницы. В его взгляде не было привычной ледяной убеждённости. Не было ничего, кроме усталой, тяжёлой, железной решимости, вложенной в последний выстрел. -Я решил, что организации нужно новое лицо… Человеческое. И назвал одну фамилию. Сердце Рады пропустило удар. Нет. Не может быть. Это его очередной ход. Новый изощрённый тест на прочность. Последняя попытка сломать, пока может. Она ответит ему. Съязвит. Он снова выпишет ей дисциплинарное взыскание. И на этом всё кончится. Но Громов продолжал, и с каждым его словом за Радиной маской образцового оперативника разгорался тошнотворный пожар ужаса. -Не смейте думать, что это награда, - его голос опустился на октаву, стал тише, но от этого каждое слово врезалось в её сознание, как гвоздь. -Или что вы меня победили. Это — последняя и самая сложная миссия, Радмила Юрьевна. И я доверил её вам. Он сделал шаг к ней, сократив дистанцию. Ветер трепал прядь его чуть седых, всегда безупречно уложенных волос. -Я передаю вам не власть. Я передаю вам, как вы бы выразились, болезнь. Организм, который я тридцать лет лечил калёным железом и ампутациями. Он болен цинизмом, бюрократией и привычкой считать жизни, не называя имён. Ваши методы лечения эта болезнь ненавидит. Она будет отторгать вас. Она попытается вас убить изнутри или сломать, превратив в бледную копию меня. В того, кто будет принимать оптимальные решения, глядя на графики потерь. Эта перспектива всегда выводила вас из себя, верно? Рада смотрела на него, и в её голубых глазах под идеальной линией бровей бушевали противоречия. Животный страх. Любопытство. Ярость. Печаль. Вызов. -Вы хотели изменить систему? – Громов почти прошипел, и в его глазах на миг вспыхнул последний отсвет того старого, безжалостного огня. -Станьте ею. Посмотрите, что вы сможете сделать, когда каждый ваш приказ будет законом, а каждая ваша ошибка — позором тысяч людей. Когда справедливость, о которой вы так любите спрашивать, будет взвешиваться не в спасённых жизнях, а в тоннах отчётов, балансах политических сил и заголовках газет, готовых разорвать вас при первом же промахе. Он отступил на шаг, его фигура снова слилась с темнотой, осталось только бледное пятно лица. -Совет утвердил вашу кандидатуру. Приказ выйдет завтра утром. Он выдержал паузу, дав этим словам врезаться в неё, как нож. Девушка не пошатнулась, но земля предательски ушла у неё из-под ног при следующих словах. -Поздравляю, директор. И тут его голос снова стал абсолютно ровным, бесцветным, финальным. -Теперь вы — СУМРАК. Он не ждал ответа. Не ждал протеста, вопросов, клятв. Он развернулся и пошёл к чёрному квадрату двери, ведущей внутрь. Его шаги были такими же чёткими, как всегда. Но в них не было цели. Был уход. Силуэт растворился в проёме. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, заглушённым воем ветра. Рада осталась одна. Наедине с тёмным летним небом, с сияющим внизу, безучастным городом, и с титулом, который звучал, как приговор. ДИРЕКТОР. Она простояла так, может, минуту, может, меньше или больше. Потом её тело, наконец, позволило себе первую физическую реакцию. Не судорогу, не слёзы. Её плечи не опутились — они лишь слегка, почти невидимо, съёжились внутрь, будто защищаясь от невидимого холода, который теперь будет с ней всегда. Она ощутила нечто тяжёлое в руке на месте всегда сверкающего топаза в платиновой оправе. Теперь не он будет её главным оружием, а приказ, печать, подпись. Война кончилась. Завтра начинается должность. От этого осознания следом наступило отчаяние: это ловушка. Гениальная, изощрённая. Он посадил её в это кресло не для реформ, а для того, чтобы она на собственном опыте убедилась в правоте его цинизма. Чтобы она сломалась и признала, что он победил. Чтобы объект “Ярость” сам себя извёл в бесплодной борьбе с машиной. И вот тогда, в пустоте городского ветра, её губы, почти не шевелясь, выдохнули одно-единственное, сдавленное, хриплое ругательство. Возможно, единственное, которое она произнесла за всю жизнь. Не громкое. Не яростное. А безнадёжное, полное горечи всей абсурдности и неизбежности произошедшего. -Ёб… Ветер насмешливо стал бить в лицо, заставляя глаза слезиться. Она глубоко вдохнула. Тело дрогнуло в первой конвульсии. И наконец наступила паника. Она вернулась в Беломорскую усадьбу не через служебную пороховую, не через магию. Она пришла пешком от точки трансгрессии на краю Филёвского парка, сквозь грибной дождь. Её фигура в длинном чёрном пальто была похожа на призрака. Лицо было пустым. Не маска сдержанности, а отсутствие всякой маски — то, что бывает, когда внутреннее “я” отключается после слишком сильного удара. Стеша ждала её в домашней библиотеке, у камина. Увидев её в дверном проёме, она замерла. Не нужно было легилименции, чтобы почувствовать леденящую пустоту, которая шла от Рады волной. Это был не ужас после задания, не гнев, не усталость. Это было небытие. -Рад? – голос Стеши прозвучал тише шёпота. Рада не ответила. Она сбросила пальто на пол, будто оно весило тонну, прошла мимо, уставившись в зачарованный огонь. Её движения были механическими, лишёнными привычной дворянской грации. -Он… - голос её сорвался, хриплый, непривычный. Она попыталась снова, подбирая слова с такой осторожностью, словно сообщала, что тяжело больна. -Громов… Его сняли. Отставка. -Я знаю, все этого ждали, - тихонько сказала Стеша, уже чувствуя, что это лишь предлог. -Это.. хорошо. -Нет, - Рада резко покачала головой, всё ещё не глядя на неё. -Не хорошо. Потому что… Потому что он.. назвал преемника. Пауза повисла густая, как смола. Стеша уже чувствовала ответ, но надеялась, что ошибалась, пока её сердце сжималось в тревожных тисках. -Он назвал.. меня, - эти слова Рада выдавила из себя с таким усилием, будто её душили. -В Ведомстве утвердили. Завтра… приказ. Я… Она замолчала ненадолго, обернулась, наконец, и в её глазах, всегда таких ярких, таких живых, была бездонная, животная потерянность. -Я директор. СУМРАКа. Я — директор. Стеша вскочила, её собственное лицо побелело. Она шагнула вперёд, но Рада отшатнулась, подняв руку, как щит, защищающий не себя, а нежное существо напротив. -Нет! Не… не подходи. Я не знаю, что теперь. Я.. я тебя.. всех вас… - голос её сломался, превратившись в сдавленный, бессильный звук. -Я стану для вас им. Начальником. Угрозой. Риском. Ты не понимаешь… Он… Он передал мне не власть, Стеш. Он передал мне свою болезнь. Он посадил меня в свою тюрьму и назвал это троном. И тут её выдержка, всё, что держало её с той крыши, рухнуло. Не с рыданием, а с тихим, сокрушительным обвалом. Слёзы не хлынули потоком — они просто полились по её мраморно-бледным щекам, беззвучно, непрерывно, как дождь по стеклу, крупными каплями прямо на паркет. Она не завывала, не тряслась. Она стояла, опустив голову, и плакала молча, всем телом выражая такую глубину отчаяния и принятия непосильной ноши, что Стеше стало физически больно. -Рада, - Стеша не слушала её запрета. Она подошла и обняла её, не мягко, не осторожно, а крепко, почти болезненно, пытаясь физически удержать ту хрупкую конструкцию, что трещала по швам. -Тихо. Тихо. Ты не он. Ты никогда им не будешь. Слышишь меня? Рада не сопротивлялась. Она просто уткнулась лицом в её плечо, её тихие рыдания наконец прорвались наружу — короткие, надрывные всхлипы, от которых содрогалось всё её тело. -Я не справлюсь… - выдохнула она в ткань её кардигана, слишком светлого и вкусно пахнущего по сравнению с директорским мундиром, который завтра на неё наденут. -Эти люди, они съедят меня живьём. Или мне придётся стать как он. Я потеряю всё… Тебя. Их. Себя. Стеша одной рукой прижимала её к себе, а другой гладила её волосы, её спину, шепча что-то бессвязное, успокаивающее, не пытаясь решить нерешаемое, а просто быть привычным, прочным, проверенным временем якорем. Но внутри неё самой бушевала буря ужаса и боли. И тогда, почти рефлекторно, её сознание, ищущее источник этой агонии, мягко коснулось мыслей Рады. Она не полезла в воспоминания, не искала образов. Она просто вошла в то самое место, где всегда бушевала их бесконечная шахматная партия. И увидела не партию. Доска была пуста. Фигур не было. Ни чёрных, ни белых. Только идеальные, отполированные квадраты мрамора под холодным, безжизненным светом. Но это была не победа. Это был конец света. Потому что сама Рада была на месте Громова. Не стояла, как раньше, а сидела в том же кресле… И плакала. Стеша вырвала своё сознание оттуда, едва не вскрикнув от боли. Это было страшнее любого кошмара. Это было предвидение души, принявшей самое страшное как неизбежность. Она зажмурилась, прижимая к себе трясущееся тело Рады ещё сильнее, и начала говорить, уже не утешая, а заклиная, давая обет, окрашивая обычные слова волшебством. -Слушай меня, - её голос приобрёл ту самую стальную твёрдость, которая была только в самые важные моменты. -Ты не одна. Ты никогда не будешь одна в этом. Эта доска.. она пуста. Знаешь почему? Потому что игра кончилась. Больше не надо играть в его игру. Теперь ты устанавливаешь правила. И мы… Мы все — Коля, Савва, Сеня, я. Мы часть тебя за этой доской. Мы не дадим тебе превратиться в него. Мы будем кричать, драться, дурачиться, но мы будем напоминать тебе, кто ты. Каждый день. Понимаешь? Рада всхлипнула, её хватка на спине Стеши ослабла. -Я боюсь, - прошептала она, и в этом детском признании было больше правды, чем во всех её геройских подвигах. -И правильно, - Стеша вытерла ей слёзы ладонью, её собственные глаза блестели. -Бойся. Это значит, ты ещё жива. А пока ты жива и боишься стать монстром — ты им не станешь. Договорились? Рада медленно, тяжело кивнула. Плач стих, осталась лишь глубокая, измождённая дрожь и красные следы на лице. Стеша отвела её в спальню, помогла раздеться, напоила водой, накрыла одеялом. Все движения были ритуальными, целительными. Она знала, что битва только начинается. Не на крыше СУМРАКа, а здесь, внутри Рады. И её место — на этой передовой. Не как пешка. Не как ферзь. Как хранительница человека, который теперь вынужден быть системой. И она была готова к этой войне. Потому что иного выбора у неё не было. Любовь — это и есть такой выбор. Тишина той ночью в спальне была не мирной, а звенящей, натянутой как струна перед разрывом. Рада лежала на боку, свернувшись калачиком так плотно, будто пыталась сжаться до размеров точки и исчезнуть. Её спина, всегда прямая даже во сне, была сгорблена. Пальцы впились в простыню с такой силой, что костяшки побелели. Она не плакала. Слёзы высохли в библиотеке, оставив после себя пустыню. Теперь её тело говорило за неё: мелкая, так и не непрекращающаяся дрожь, пробегавшая от плеч к ногам волнами, будто её внутренности были наэлектризованы. Это была не дрожь холода — Стеша накрыла её самым тёплым шерстяным одеялом. Это была дрожь шока, глубокого, системного, проникшего в костный мозг. Её разум был бойней. Закрытые глаза не приносили сна даже под чарами легилименции — за веками бушевала белая буря мыслей, каждая — как осколок лезвия. Это был кошмар. Кабинет. Бесконечный стол. Глаза подчинённых — одни с надеждой, другие с ненавистью. Папка с приказом о расформировании отдела, где работают чьи-то отцы. Её подпись. Её вина. Стеша заходит в её новый кабинет с чаем. Видит её за бумагами, с лицом Громова. Отступает на шаг. В её зелёных глазах — не любовь, а осторожность. Страх перед системой, в которую превратилась её Рада. Коля шутит что-то за ужином, но шутка замирает в воздухе. Все смотрят на неё, ждут реакции не подруги, а директора. Она пытается улыбнуться, но улыбка получается как у Громова — холодная, отстранённая. И в их глазах гаснет свет. Мысли кружились, набирая скорость, сливаясь в оглушительный гул экзистенциального ужаса. «Кто я? Что я сделала? Во что я превращусь?» – этот вопрос бился, как птица о стекло, не находя выхода, лишь усиливая внутреннее давление. И тогда магия, всегда бывшая послушным инструментом, вырвалась на свободу. Сначала это была просто волна — невидимый, но ощутимый толчок энергии отчаяния. На туалетном столике три ароматические свечи в хрустальных подсвечниках — лаванда, ромашка, сандал — вспыхнули одновременно. Не загорелись, а именно вспыхнули, как факелы, пламя вытянулось на полметра, осветив потолок жутковатым танцующим светом. Воск закипел и потек ручьями. Стеша, дремавшая в кресле у кровати, вздрогнула и открыла глаза. Она не испугалась — узнала почерк. С глубоким вздохом, похожим на вздох матери у постели больного ребёнка, она встала, подошла к столику и простым жестом погасила разбушевавшееся пламя. Магия послушалась её спокойствия, улеглась. -Шшш… - прошептала она в темноту, не столько Раде, сколько её бессознательному дару. -Всё хорошо. Она поправила одеяло, положила ладонь на лоб подруги. Кожа была холодной и влажной. Стеша закрыла глаза, и её сознание, нежное и точное, как скальпель светлого хирурга, проникло в бурлящий хаос. Она не читала мысли. Она структурировала пространство. Представила бушующие образы не как картины, а как взбесившиеся книги в библиотеке. Её волшебство мягко, но неумолимо начало расставлять их по полкам, гасить панические атаки, оборачивать самые острые, режущие мысли в слои тишины. Дыхание Рады, прерывистое и поверхностное, стало чуть глубже. Её пальцы разжали свою хватку на простыне. На лице, искажённом внутренней гримасой, появилось подобие покоя. -Спи, - сказала Стеша, проводя пальцами по её виску. -Просто спи. Она вернулась в кресло. Тишина продержалась от силы минут двадцать. Затем Рада, всё ещё во сне, снова съёжилась. На этот раз выброс был иным. Не жар, а холод. Окно в спальне, прикрытое для сквозняка, с грохотом распахнулось настежь. Буйный ветер большого города ворвался в комнату, сдувая со столиков бумаги, заставляя занавески бешено трепетать, как паруса в шторм. Стеша, уже почти погрузившаяся в дремоту, вздрогнула от шума бумаг. Она смотрела на распахнутое окно, на тёмный силуэт Рады, сжавшейся под одеялом, и в её сердце сжалось от беспомощной нежности. Она подошла, закрыла окно, задвинула щеколду. Магия Рады, дикая и не направленная, пыталась сопротивляться, но сила Стеши была другого рода. Она снова легла рядом, обняла Раду сзади, прижалась к её ледяной спине, пытаясь согреть не тело, а душу. -Я здесь, - шептала она в её спутанные волосы. -Я никуда не уйду. Ты не Громов. Ты — просто Рада. Ты вернешься с поля боя, и я буду тебя собирать, сколько бы раз это ни случилось. Даже если полем боя станет твой собственный дом. Сеня сыграет на фортепиано. Савва подпоёт. Коля принесёт пироги. Она снова вошла в её разум. На этот раз не наводила порядок. Она строила из своей колыбельной крепость из самых лучших образов: запах яблочного штруделя из кухни, смех Савелия, когда он корчил рожу на юбилее Роберта и получил в самое темечко, твёрдый и этим же комичный взгляд Есении даже на фотографиях с собственной помолвки, уверенные руки Николая, замешивающего крем на свадебный торт. Так прошла ночь. Цикл отчаяния, выброса, успокоения. Каждый раз Стеша колдовала, гасила непроизвольную магию, наводила ментальный порядок, снова ложилась рядом. К утру её собственное лицо было серым от усталости, а под глазами легли лёгкие фиолетовые тени. Но её внимание не ослабевало ни на секунду. Под утро, когда за окном посветлело и защебетали первые птицы, Рада наконец погрузилась в что-то, отдалённо напоминающее глубокий сон. Дыхание выровнялось, став глубоким и тяжёлым, как у выброшенного на берег после шторма моряка. Стеша наблюдала за ней ещё долго, не в силах сомкнуть глаз. Она видела, как тайком, во сне, Рада потянулась рукой к её стороне кровати, нащупала край её ночнушки и уцепилась за ткань слабым, детским захватом. Как будто этот клочок хлопка был последним канатом, связывающим её с миром живых, а не с грядущим миром приказов и печатей. Буря ненадолго затихла. И ненависти к Громову больше не осталось. Следующий день пришёл не столько с рассветом, но и с официальным, магически заверенным пакетом документов, доставленным в усадьбу на рассвете курьером из Отдела Кадров. Рада уже не спала. Она сидела в своём кабинете, полном книг и фотографий, и смотрела, как золотистый свет ползёт по паркету. Она вскрыла пакет без волнения. Как вскрывают приговор, текст которого уже известен. Приказ № 001-Д. Назначение. Перечень полномочий. Сухой, как прах, язык. Внизу — два места для подписи: уходящего и вступающего. Уходящего – уже стоит. Не размашистая, не красивая. Короткая, чёткая, геометрически выверенная буква “Г”. Она достала свою перьевую ручку — не служебную, а личную, подарок отца на совершеннолетие. Обмакнула в чернильницу. И поставила подпись. Это была всё та же аристократичная, размашистая роспись: “Р. Беломорец”. Та самая, что стояла на тысячах отчётов, рапортах, заявках на снаряжение. Но сегодня чернила ложились на бумагу тяжелее. Каждый завиток, каждый росчерк казался вырезанным не на бумаге, а на её собственной коже, которая тут же кровоточила. Подпись выглядела как обычно. Но для неё она впервые означала не завершение дела, а начало тюремного срока. Она поставила её не как оперативник, докладывающий о выполнении. Она поставила её как узник, принимающий свои кандалы. После отправки документов Рада стояла перед зеркалом, застёгивая высокий воротник новой формы директора. Ткань, тёмно-серая, почти чёрная, с едва заметным матовым отливом, была тяжёлой и незнакомой. Покрой — безупречный, строгий, лишённый намёка на индивидуальность. Она смотрела на своё отражение, и в нём узнавала только глаза — синие, с глубокими синяками под ними, всё ещё хранящие следы ночного шторма. Остальное — скульптура из льда и усталости. Пальцы двигались автоматически, застёгивая мелкие пуговицы с непривычной медлительностью. Стеша наблюдала за ней с порога, закутанная в свой плюшевый халат. Её присутствие было не подавленным, а собранным. Как тихая гавань, приготовившаяся принимать обратно свой самый штормовой корабль. Рада закончила с последней пуговицей, вздохнула и обернулась. Их взгляды встретились. Взгляд Рады был не пустым, а нагруженным. В нём плавало столько всего — остаточный ужас, вина за ночные выбросы и беспокойство, глубокая, почти физическая благодарность, и под всем этим — упрямая, тлеющая искра того, что делало их людьми -Готова? – тихо спросила Стеша, не двигаясь с места. -Нет, - честно ответила Рада. Её голос был хриплым от невысказанных Громову слов. -Но пойду. Она сделала шаг от зеркала, и её осанка, годами отточенная дворянской выправкой и армейской дисциплиной, на мгновение дрогнула. Она походила на человека, несущего на плечах невидимый, но неподъёмный груз — груз всей организации, всей её истории, всех её грехов. Стеша не бросилась помогать. Она просто вышла навстречу, остановившись в шаге от неё. Её взгляд был спокойным, принимающим, без тени жалости. Жалость сейчас была бы ядом. -Стеш… - начала Рада, и голос её снова сорвался. Она сглотнула, собралась. -Прошлая ночь… Спасибо. Я не просто тряпка, честно… Которая приходит и выливает на тебя всё. Ты знаешь? Она говорила с трудом, подбирая слова, как разбитое стекло. Её глаза искали в лице Стеши понимания, за которым она охотилась всю жизнь и нашла его только в ней. -Я знаю, - просто сказала Стеша. Уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку. Такой же усталой, но настоящей. -Ты моя любимая тряпка. Которая ещё и пытается спасти мир. И сейчас тоже будет пытаться спасти, только из чудовищно неудобного кресла. Рада хрипло фыркнула — звук, отдалённо напоминающий смех. -Я не хочу, чтобы ты думала… - она запнулась, сжала кулаки. -Что теперь всё будет только так. Ночные кошмары и твоё дежурство у постели сумасшедшего директора. -Или сумасшедшей студентки Сварога. Мне не привыкать, - Стеша нащупала крупицу юмора и продолжала её перебивать словами, как пальцами, в надежде, что Раду это развеселит. Рада, подтверждающе, даже слегка улыбнулась. -Ты для меня не личный легилимент, а гораздо больше, - она кивнула на свою новую форму, на своё измождённое лицо в зеркале. -Особенно когда я — это. Потому что без тебя “это” уже давно бы перестало быть “мной”. Это было не красноречивое признание — Рада никогда не умела в слова. Это была попытка напомнить им обеим, что между директором СУМРАКа и психомагом стоит не служебная связь, а то, ради чего стоит бороться даже с системой. Стеша закрыла глаза на секунду, впитывая эти слова, эту хрупкую попытку вернуть их в привычное русло. Когда она открыла их снова, в них стояли слёзы, но она не дала им скатиться. -Я знаю, дурочка. Она потянула её за собой, не в объятия, а к столику у окна, где уже стояли две чашки — с крепким, почти чёрным кофе для Рады и с ромашковым чаем для себя. -Выпей, - приказала она мягко, но неоспоримо. -Хоть глоток. Прежде чем идти брать штурмом кабинет. Рада послушно взяла чашку. Пальцы всё ещё дрожали, но уже меньше. Она сделала глоток, и тёплая горечь, казалось, ненадолго согрела её изнутри, вернув к реальности — простой, бытовой, человеческой. Они стояли так у окна, молча, плечом к плечу, глядя на яркий, ещё спящий сад. Рада допила кофе, поставила чашку с глухим стуком. -Пора, - сказала она, и в её голосе появились первые, едва уловимые нотки решимости. Не героической, а просто — необходимости сделать следующий шаг. Стеша кивнула, взяла с вешалки её другое, длинное чёрное пальто, новый атрибут директорского гардероба. Помогла надеть. Её движения были неторопливыми, ритуальными, как рыцарю перед турниром подают доспехи. -Будешь сегодня дома к ужину? – спросила она, поправляя воротник. -Постараюсь, - ответила Рада, уже глядя в сторону двери, за которой ждала новая жизнь. -Не жди. Но… оставь свет на крыльце. -Всегда жду и всегда оставляю. Рада ушла и оставила за собой тишину после грозы. Стеша стояла в дверном проёме, следя, как её силуэт растворяется в затуманенном утром вестибюле, а потом — с тихим щелчком трансгрессии — исчезает вовсе. Только тогда она позволила себе выдохнуть всей грудью. Её плечи опустились на мгновение, выдавая всю ночную усталость. Но взгляд, устремлённый в пустоту, где только что стояла Рада, был не печальным, а готовым. Она убрала чашки, поправила на столе фотографию с Новолетнего бала в одиннадцатом классе в серебряной рамке. Первая смена в этой новой, тихой, но самой важной войне была успешно принята. Кабинет был выметен до стерильности. Ни единой бумажки на столе. Только папка с несколькими файлами и печать в деревянной коробке. Громов стоял у окна, глядя не на город, а куда-то вдаль, за горизонт. Он был уже в гражданском — тёмном, безупречном костюме, без знаков отличия. Рада вошла без стука. Впрочем, она всегда выбивала эту дверь с ноги, крича о чём-то, как взбешённый буревестник. Сейчас она вошла молча. В новой форме директора, сшитой для неё лично по заказу, она казалась чужой самой себе. Ткань была тяжелее, покрой строже. Даже на балах, которые так не любила Рада, в платьях никогда не было так тесно. Громов сразу обернулся. Взгляды встретились. Никаких эмоций. Ожидаемо от машины с человеческим именем. -Документы подписаны, - сказал Михаил Владимирович, не как констатацию, а как формальное заклинание, завершающее ритуал. -Принято, - ответила Рада тем же тоном. Он кивнул к столу. -Печать. Ключи от несгораемого шкафа. Коды доступа к центральному ядру. Всё там. -Спасибо. -Ваш личный код доступа. Вы его помните? Он не меняется, чтобы система всегда могла вас узнать. Даже если теперь вы директор. -Помню. “Мороз-11”. Раньше это была злая насмешка над ней, а теперь — квинтэссенция абсурда, издёвки, непринятия. И от неё не отмыться. Ненадолго повисла тишина, не неловкая. Время для последних слов. -Вы будете совершать ошибки, - сказал Громов первым. -Крупные. Болезненные. Их нельзя будет списать на молодость или горячность. За них будут платить кровью. -Я знаю. -Вы будете вынуждены принимать решения, которые покажутся вам… недостойными. Вы будете сомневаться в каждом из них. -Это уже началось. Уголок его губ дрогнул на миллиметр. Не улыбка. Что-то вроде признания родства в страдании. -Помните, - его голос стал тише, почти не для неё, а для самого себя. -Эта организация — это организм. Он живёт, болеет, пытается выжить. Не пытайтесь быть его совестью. Будьте его разумом. Разум может быть холодным, чтобы выжить. -А если совесть — часть разума? – спросила Рада, глядя на мужчину исподлобья. Михаил Владимирович не мог понять, как при всём этом, после пережитого шока, после очевидных ночных терзаний, она, разбитая, всё ещё может пускать нечто саркастичное, как прежде. -Тогда, - он медленно повернулся к двери. -Вы обречены на вечную головную боль. Удачи, директор. Он вышел. И не оглянулся. Она осталась одна. Теперь это был её кабинет. Она обошла его медленно, исследуя поле боя, на котором бывала только солдатом, а не генералом. Стерильные стены цвета слоновой кости. Гигантский пустой стол из закалённого чёрного стекла. Одно огромное окно, за которым лежал город, как карта. Здесь не было ни души, ни следов жизни. Только запах замкнутого пространства, бумажной пыли и магического озона от систем безопасности. Рада подошла к окну. Резким, почти яростным движением распахнула его настежь. Теплеющий июньский воздух, с запахом выхлопов, далёкого хлеба и цветов на набережной Москвы-реки, ворвался внутрь, сметая стерильность. Он принёс с собой шум — далёкое гудение машин, крик чайки, музыку, гул жизни. Громов никогда не открывал это окно. Она села за стол. Стекло было холодным и чужим. Она положила перед собой маленькую, в простой обклеенной зачарованными движущимися наклейками рамке, фотографию. Не официальную. Ту самую, из Колиной кондитерской: пятеро друзей, чуть пьяные, улыбающиеся, с гирляндами в волосах. Стеша, Коля, Савва, Сеня, она сама — в курсантской форме, с полуусмешкой. Она поставила её слева от себя, так, чтобы видеть её, поднимая глаза от бумаг, на которые была обречена с того самого разговора в обсерватории имени Чижевского, в Колдовстворце, двенадцать лет назад. Потом она достала из кармана маленький флакончик духов — любимые, с запахом белых цветов и рома, её единственная неслужебная слабость. Брызнула один раз в воздух перед собой. Легкий, почти неуловимый аромат вступил в неравный бой с озоном и пылью, начав медленно колонизировать пространство. Она откинулась в кресле — не кресле Громова, а уже в своём — и закрыла глаза. В ушах шумел городской воздух, пахло её духами и летом. На столе, как икона старого мира, стояла фотография её прежней жизни. Всё это было каплей в море. Но это была её капля. Её попытка заставить это место, этот пост, эту тюрьму власти пахнуть не чистотой и смертью, а жизнью. Она открыла глаза. Взяла первую папку из стопки. Новая жизнь, тяжёлая, как этот стол, началась. Но комната уже не была стерильной. В ней пахло городом, духами и памятью. И этого пока что было достаточно, чтобы сделать первый вдох и поставить на титульном листе первую, директорскую резолюцию: «К исполнению. Р.Б.» А потом, уже мысленно, добавила, глядя на фотографию: «Держитесь там. Я тут… начинаю». Кабинет без окон оказался не метафорой, а точным, почти издевательским описанием. Помещение находилось где-то в сердцевине административного корпуса Ведомства магических дел, так высоко, что Москву под облаками не было видно. Четыре стены, окрашенные в нейтральный, успокаивающий серо-бежевый цвет. Ни картин, ни полок. Только стандартный служебный стол, два таких же стула, современный терминал, вмонтированный в столешницу, и небольшой шкаф для личных вещей, который сейчас был пуст. Пахло пылью и электричеством. Не было ни холода, ни тепла. Была идеальная, мертвящая стабильность. Тишина здесь была не природной, а технической — глухой, давящей, как вата в ушах. Громов вошёл и замер на пороге. Его тёмный гражданский костюм, идеально сидящий, вдруг показался ему тесным, лишним в этом месте, где его никто не увидит и не оценит. Он привык к пространству, которое простиралось за стеклом его старого кабинета — к горизонту, погоде, смене времени суток. За этим он всегда только наблюдал и не касался. И этого было достаточно. Здесь же не было даже настенных часов. Время должно было отсчитываться внутренним ритмом и миганием индикаторов на экране служебнего терминала и чарзеркала. Он медленно прошёлся до стола, положил на него тонкую папку с его новым, урезанным до минимума служебным удостоверением старшего советника-аналитика. Шум шагов по старому линолеуму был приглушённым, бесцветным. А он привык к мелодичному скрипу паркета. Дискомфорт. Он редко признавал это чувство даже про себя. Дискомфорт был слабостью, непозволительной роскошью для бесхребетных. Но сейчас он накатывал волной, почти тошнотворной. Это был дискомфорт не от унижения — на унижение у него был иммунитет после стольких-то лет, проведённых в роли начальника главной ведической спецслужбы, имя которой стало его вторым именем. Это был дискомфорт от неправильности. От нарушения тридцатилетнего порядка. Утро начиналось не с обхода отделов, не с краткого, жёсткого брифинга, не с взгляда на город, оценивающего его состояние как командир оценивает поле боя. Оно начиналось здесь, в этой серости, с… чего? С анализа не его собственных отчётов? Он сел в кресло. Оно было новым, с регулировкой, но отстроенным под усреднённые параметры. Неудобным. Чужим. Он включил терминал. Экран большого чарзеркала загорелся холодным синим светом, предложив ввести новый уровень доступа. Его пальцы, привыкшие к сложнейшим комбинациям для доступа к сети СУМРАКа, теперь набирали простой, бюрократический пароль в духе “1234”. Действие было пустяковым, но в нём была вся суть падения: от творца и стратега — к наблюдателю и комментатору. Первая служебная записка всплыла на экране. Сухой заголовок: «Предварительный анализ тенденций магической активности в Центральном федеральном округе за I квартал». Громов пробежался глазами по тексту. Знакомые термины, знакомые методики. Но теперь они применялись без его воли, без его конечной цели. Он должен был не принять решение на основе этого, а лишь поставить виртуальную галочку: «с выводом согласен», «требует уточнения», а затем отправить дальше в бюрократическую машину Ведомства. Именно в этот момент, когда он попытался сфокусироваться на сухих таблицах из цифр и диаграмм, почти забытое ощущение нахлынуло с неожиданной, ощутимо физической силой. Он сидел за чужим, слишком лёгким столом, в чужой, тихой комнате, и перед ним лежал официальный документ, определяющий его новое, чужое, урезанное место в мире. Запах — не пыли и магии, как в его старом кабинете, а свежей краски и пластика от нового терминала. Тишина — не напряжённая, звенящая тишина власти, а глухая тишина офисного планктона. ЧУЖОЕ. И вдруг всё это — стол, стул, документ, запах, тишина — сложилось в до боли знакомый, вытесненный на самое дно памяти паттерн. Май 1993 года. Ему было 11 лет. Это был закрытый город Снежинск, родной, но уже нелюбимый. Квартира в хрущёвке на третьем этаже пахла всегда одним и тем же: дешёвым польским мылом “Каштан”, тушёной капустой с тушёнкой из пайка, пылью с ковра на стене и вечной, въевшейся в штукатурку прохладой уральской весны. В гостиной — стенка с потрёпанными книгами по ядерной физике и военной истории, тяжёлый телевизор “Рубин”, над которым висела вышитая крестиком картина с оленями. Но сердцем квартиры была тесная прихожая, заставленная парой табуреток и уродливым платяным шкафом. Над дверью горела жёлтая, на 40 ватт, лампочка под самодельным абажуром из папье-маше, отбрасывая резкие тени. Маленький Миша Громов стоял на коленях на вытертом до дыр коврике, где обычно прятали ключ. Он был в своём лучшем — и единственном парадном — костюме, перешитом из отцовского кителя, в котором только что маршировал на школьной линейке в честь дня победы. Ткань пахла нафталином и землёй. На груди — значок октябрёнка, который скоро, как обещали, заменят на пионерский, но теперь не заменят уже никогда. Его руки, сухие и шершавые от жёсткой водопроводной воды, дрожали. Под дверью лежал конверт. Но не обычный бумажный, серый. Он был из плотного, почти кожистого пергамента цвета слоновой кости, и от него исходил лёгкий, едва уловимый жар, как от раскалённой на солнце крышки люка. В центре сияла печать: стилизованная гора с тремя вершинами, а над ней — крошечное чернильное солнце, от которого исходило живое, пульсирующее золотисто-голубое сияние. Оно было настолько ярким в полумраке прихожей, что отбрасывало на потолок дрожащие блики. От конверта пахло снегом — не городской слякотью, а чистым, колючим горным холодом, смешанным с запахом раскалённого металла и чего-то древнего. -Мишенька, не томи, - раздался сзади тихий, взволнованный голос матери-простеца. Она стояла, обнимая себя за плечи, в своём единственном выходном платье в цветочек, и смотрела на конверт с тем же благоговейным страхом, с каким смотрела на отца, когда тот был в гневе и хаотично испускал магические всплески, заставляя тоненький тюль на кухне вздыматься волнами. За её спиной, заполняя собой узкий проход из кухни, стоял сам отец. Владимир Сергеевич Громов. Он был дома редко, и его появление всегда вносило в квартиру атмосферу смотра. Высокий, сухой, с лицом, высеченным из гранита уральских скал и вечного недовольства. Мише казалось, что он ничего об отце и не знал, кроме того, что он всегда чем-то недоволен. На мужчине был старый, но безупречно выглаженный офицерский китель уже несуществующей красной армии, но с едва заметным магическим знаком отличия на лацкане — две руки с волшебными перстнями над щитом. Выпускник Колдовстворца, капитан не то КГБ, не то какой-то новой, ещё не устоявшейся ведомственной структуры. Человек, которого конец советской империи не сломал, а озлобил. Он смотрел не на конверт, а на сына. Взгляд его был жёстким, оценивающим, полным того самого холодного, невысказанного давления, которое заставляло Мишу вытягиваться в струнку даже во сне. -Ну? – отец произнёс одно слово, и оно прозвучало как приказ на полигоне. Миша с дрожью в пальцах, которая бесила его самого, взял конверт. Тепло от него обожгло кожу. Он аккуратно, стараясь не повредить чудесный материал, надорвал край. Внутри лежал красивейший бумажный лист. Буквы на нём не были просто напечатаны — они плавали в глубине бумажных волокон, медленно переливаясь серебром. «Государственное бюджетное общеобразовательное учреждение основного магического образования “Школа ведовства Колдовстворец”. Приёмная комиссия. Уведомление о зачислении. Громову Михаилу Владимировичу…» Он не мог дочитать. Сердце колотилось где-то в горле. С трудом он заставил себя снова взглянуть на письмо. «…Сообщаем Вам, что ГБОУ ОМО “Школа ведовства Колдовстворец” приглашает Вас на обучение. Уведомляем Вас и Ваших родителей или законных опекунов, что в соответствии со Статьей 3, пункт 3 Ведического кодекса от 3 марта 1613 года ведическое образование обязательно для каждого ведуна, ещё не вошедшего в возраст дееспособности, независимо от желаний и нежеланий его родителей или законных опекунов. Подчёркиваем, что соответствии с ведическим законодательством, магическое образование является обязательным… …Поступающий в ГБОУ ОМО “Колдовстворец” имеет право на: - младшее, среднее и полное среднее бесплатное образование; - бесплатное проживание и питание; - получение средств обучения (учебных материалов, учебной литературы и проч.) за счёт образовательного учреждения; - получение школьной формы за счёт образовательного учреждения; - получение магического перстня за счёт образовательного учреждения. Это письмо предоставляется Вам в двух копиях. Третья копия остаётся у ГБОУ ОМО Колдовстворец… …С уважением, Глава отдела по работе с несовершеннолетними ведунами государственного образовательно-культурного комплекса Колдовстворец, Чурикова К.А.» Миша поднял глаза, сначала на мать. Она плакала, тихо, сжимая у груди платок. Потом — на отца. Тот подошёл, шаг его отдался гулко в тишине. Он взял из рук сына бумагу, поднёс к свету лампочки. Его глаза, обычно мёртвые и усталые, на миг вспыхнули каким-то сложным, тяжёлым огнём. Не радостью. Триумфом? Злорадством? Удовлетворением от того, что политическая система, даже новая, гнилая, продажная, всё же признала его кровь, его фамилию достойной. -Колдовстворец… - произнёс отец глухо, и в его голосе звучала странная смесь ностальгии и презрения. -Там теперь, наверное, бардак. Как и везде. Толпы этих… новых невоспитанных ведунов с деньгами от пап-кооператоров. С модными западными джинсами. Разврат и безделье. Он отложил письмо на корявенький комод и уставился на сына. Взгляд стал ледяным, пронизывающим. -Но это не важно. Ты понял? Неважно, что творится снаружи. Там, за стенами, - он ткнул пальцем в сторону окна, за которым лежал унылый пейзаж закрытого города с облупившимися фасадами. Колдовстворец — это машина. Самая лучшая в мире машина для ковки умов и воли. Советская школа, царская дисциплина… Там из любого тряпья сделают сталь. А из тебя, - он сделал паузу, давая словам впитаться. -Из тебя сделают не просто ведуна. Из тебя выкуют оружие. Которое будет нужно этой жалкой, слюнявой новой России. Которое будет острее, холоднее и надёжнее любой их демократии. Потому что у оружия нет сомнений. У него есть задача. Ты — моя задача. Понял? Миша кивнул, не в силах вымолвить слова. Гордость, основанная на ледяном ужасе, сдавила горло. Он был не сыном. Он был задачей. Проектом. И этот конверт, это сияющее солнце над горой — был первым этапом его сборки. -Будешь учиться на “отлично”. По всем предметам, - продолжил отец. Его голос стал тише, но от этого только страшнее. -Не для галочки. Для того, чтобы ты был лучшим. Чтобы когда эта конюшня под названием страна окончательно рухнет, у тебя в руках была реальная сила. Не зелёные бумажки.. доллары. Сила. Которую боятся. Которую уважают. Ты станешь тем, на кого будут равняться. Тем, кто будет определять, что правильно, а что — нет. Как я. Только лучше. Он повернулся и пошёл в кухню, хлопнув дверью. Самое сложное — начало — позади. Сын зачислен. Теперь впереди восемь лет методичной работы. Миша стоял, сжимая в потных ладонях тёплый конверт. Сияние солнца на печати отражалось в его широко распахнутых, сухих и оттого тёмных глазах. Внутри не было детского восторга от чуда. Был жёсткий, холодный ком ответственности и страха. И жгучее, всепоглощающее желание сделать правильно. Чтобы он, наконец, кивнул не с презрением к жизни, стране, миру, а с… признанием. Мать обняла его, прижала к своему платью, пахнущему капустой и слезами. -Молодец ты мой, - прошептала она. -Ты у нас особенный. Ты волшебник. Лучший в России чародей. Но он уже не слышал. Он смотрел на печать. На гору. На солнце. Он уже видел себя не на этой тёплой, тесной кухне, а там, на вершине далёкого Качканара. Холодным, острым, безупречным. Машиной. Результатом. Внутри от этой фантазии всё сжалось в ледяной, тугой ком. Это не была радость. Это был приговор. Отец нарисовал ему будущее как бесконечную, крутую лестницу, по которой нужно карабкаться, не оглядываясь, не сбивая дыхания, не позволяя себе оступиться. А мать… мать смотрела на эту лестницу снизу, и её взгляд умолял: «Забери меня с собой». Он не мог забрать её с собой. Его тошнило от этого давления. От тяжёлого, пыльного воздуха квартиры, от запаха тушёнки из кухни, от жёлтого света лампочки. Он хотел вырваться не с ними, а сам. Один. Но куда? В это сияющее солнце на печати? В Колдовстворец, про который отец сказал, что там бардак и разврат? Он представлял себе не сказочный замок в горе, а новое, огромное, чужое поле битвы, где он должен снова и снова доказывать, что он — не тряпьё. Что он сын военного. Что он талантлив, полон перспектив. Что из него можно выковать сталь. Он боялся. Боялся тихо, по-взрослому, без слёз. Боялся не оправдать. Бояться было стыдно и запретно. Не по-мужски. Отец говорил: «Страх — это дыра в броне. В неё фашисты бьют». Значит, эту дыру надо залатать. Сразу. Немедленно. -Я всё выучу, - выдавил он сквозь ком в горле, отстраняясь от матери. Его голос прозвучал хрипло, не по-детски. -Всё, что нужно. Буду лучшим. Он сказал это не им. Себе. Это была клятва, выжженная из страха и отчаяния. Он должен знать всё. Быть готовым ко всему. Никогда не показывать слабость. Никогда не позволять, чтобы его использовали, как мать использовала свою любовь, или как отец использовал его будущее для своих амбиций. Он сам станет инструментом, но инструментом, который держит себя в своих руках. Острым. Независимым. Безупречным. Он посмотрел на сияющую печать. Солнце над горой. Это был не символ чуда. Это был символ высоты, на которую ему предстояло взобраться, и холода, который ждал его на вершине. Мать улыбалась сквозь слёзы. Отец, доносившийся из-за двери кухни звуком открываемой бутылки самогона, казалось, удовлетворился. Маленький Михаил Громов стоял посреди убогой прихожей, сжимая в руке билет в будущее, которое пугало его. И единственным ответом на этот ужас была железная решимость: стать таким твёрдым и холодным, чтобы бояться стало просто нечего. Чтобы ожидания отца стали нормой, а не бременем. Чтобы прикосновения матери отскакивали, не оставляя следов вины. Чтобы будущее было не страшной неизвестностью, а чётким, отработанным по пунктам планом. Он глубоко вдохнул. Запах капусты, пыли и магии заполнил лёгкие. Он сделал свой первый сознательный выбор: подавил дрожь в коленях, выпрямил спину и отнёс конверт с письмом в свою крошечную спаленку — ставить на видное место, как ежедневное напоминание о долге. Дискомфорт не исчез. Он стал топливом. Вернувшись в настоящее, в кабинет без окон, Громов медленно выдохнул. Его пальцы лежали на клавиатуре, но не печатали. Он снова был тем мальчиком, получившим приказ на всю жизнь. Только теперь приказ был выполнен. Он стал оружием. И, как любое отработавшее своё оружие, его сдали в арсенал. В тихую, пыльную комнату без окон. «Чтобы когда эта конюшня под названием страна окончательно рухнет, у тебя в руках была реальная сила», - эхом прозвучал в памяти голос отца. Сила у него была. Огромная. Но страна… система… она не рухнула. Она трансформировалась. И теперь требовала от силы чего-то другого. Чего-то, что он не умел давать. Он снова посмотрел на чарзеркало. На бессмысленный отчёт. И впервые за долгие годы мысль, тихая и чёткая, как шёпот ребёнка, лишённого детства, пришла без его ведома: «А что, если отец ошибся? Что если оружие, даже самое совершенное, в конечном итоге проигрывает тому, кто умеет.. строить? Заново? На обломках самовластья?» Мысль была еретической. Предательской по отношению ко всему, чем он был. Он отринул её, как отряхивают пыль. Но она уже осела где-то глубоко, крошечной трещинкой в идеальном алмазе. Громов набрал пароль, открыл следующий документ и начал работать. Холодно. Безупречно. Как и было заказано. В этой комнате без окон. Её день, как и его, начался с тишины. Густой. Офисной. Кабинет по сравнению с её хрупкой дворянской комплекцией был слишком большим. Эхо собственных шагов, которое она прежде не замечала, залетая в этот кабинет с разносом очередного бреда вышестоящих, теперь казалось обвинением. Закончив оформление первых документов, Радмила решила взять перерыв. Громов себе перерывов никогда не позволял. Она подошла к распахнутому окну. Тот самый вид на город, что был её первой победой утром, теперь казался бесконечным полем ответственности. Каждая горящая точка — квартира, улица, жизнь, за которую она теперь отвечала уже не как защитник, а как управленец. Это давление было иным. Оно не приходило с горько-сладким адреналином боя, а накапливалось тихо, как тухлая вода. Её не тянуло к стопке папок с грифом “СРОЧНО”. Не манило огромное чарзеркало с доступом ко всем архивам. Мысль о том, чтобы позвонить секретарю и запросить график, вызывала физическое отвращение. Она была здесь, но ещё не была им. И её задача — им не стать. Первые три часа прошли в неподвижном стоянии у окна, в попытке мысленно натянуть на себя эту новую директорскую роль. Она думала не о реформах, а о мелочах, которые могли бы приземлить её после резкого взлёта на такую высоту, от которой тошнило и кружилась голова. Какой кофе пил Громов? С кем из начальников отделов он говорил на “ты”? Каким тоном он отдавал приказы, которые вели к “приемлемым потерям”? Она, накручивая себя, обнаруживала, что бессознательно копирует его позу — руки за спиной, прямая спина. И с отвращением заставляла себя расслабиться. Около полудня её настигла жажда. Не голод — тело отвергало саму мысль о еде от стресса, — а сухость во рту, знакомая с детства перед экзаменом, перед дуэлью. Кофе. Нужен был кофе. Что-то привычное. Она вышла из кабинета. Дверь закрылась за ней с глухим, внушительным щелчком, который прозвучал на весь пустой коридор её административного крыла. Коридор вёл к небольшой кухне-нише для высшего руководства. Там стоял магический кофемат, способный приготовить что угодно — от рафа до смертельно крепкого эспрессо. Именно там её и увидели. Первыми были два техномага из Отдела Техномагического Обеспечения, тащившие заклинанием “локомотор” какую-то искрящуюся аппаратуру. Они, увлечённые спором о квантовой физике, почти врезались в неё на повороте. Замолчали на полуслове. Увидели новую форму, новую нашивку, бледное, незнакомое в этой роли лицо. -Шторм.. то есть, госпожа директор, - пробормотал один, застыв по стойке “смирно”. Второй лишь бешено кивнул, глаза округлились. Рада кивнула в ответ. Слишком резко. Даже почти неофициально. «Громов бы кивнул едва заметно, снисходительно», - тут же пронеслось в голове даже с какой-то гордостью, что она при первом столкновении с подчинёнными повела себя не идентично ему. Не задерживаясь, она прошла мимо, чувствуя, как их взгляды впиваются ей в спину. Не враждебные. Не уважительные. Изучающие. Как смотрят на темнеющие тучи, гадая, грянет гром или нет. У кофемата у неё не было сил думать. В сон клонило неимоверно, утреннего кофе со Стешей не хватило. Она выбрала самый простой вариант: чёрный кофе, без сахара. Аппарат гудел, выдавая маленький, тёмный, как деготь, эспрессо. Запах горечи ударил в нос, и он был к месту, чтобы расшевелить её сознание. Пока она ждала, в кухню зашла женщина из административного отдела — та самая секретарша, что обычно приносила Громову папки на подпись, которые потом Рада разносила в пух и прах от глупости написанных формулировок. Увидев прежде презираемое ею лицо, она замерла на пороге в профессионально-нейтральном выражении, но в глазах мелькнул неподдельный, животный испуг. Не перед ней. Перед неопределённостью. И теперь неизвестно, как с ней обращаться. -Радмила Юрьевна, - сказала женщина, подобрав слова, но не желая называть ЭТО директором. -Мы… Готовим кадровые перемещения по вашему приказу. Нужны подписи… -Позже, - прервала её Рада. Голос прозвучал тише, чем она хотела, но твёрже. -Сегодня — ознакомительный день. Все вопросы — с завтрашнего утра, пожалуйста. Женщина кивнула, слишком быстро, и ретировалась. Рада взяла свою крошечную, обжигающую чашку и понесла её обратно, чувствуя, как этот двухминутный выход в народ вымотал её социальную батарейку сильнее, чем любое заклинание. Но это, увы, лишь начало. И как только кофе сделал своё дело, Рада ощутила почти физически знакомую волну стихийной энергии, наступающей не от границ разума, а от сердца: пора полноценно действовать. Конференц-зал на верхнем этаже штаба СУМРАКа был спроектирован для устрашения ещё во времена культа личности товарища Сталина. Низкие потолки, поглощающие звук, стены из чёрного матового стекла, в котором отражались лишь приглушённые силуэты. Огромный стол из полированного чёрного гранита, за которым тридцать кресел стояли пустыми, как чёрные зубы. Во главе — одно кресло, выше и массивнее остальных. Кресло Громова. Рада была здесь лишь несколько раз и почти всегда в роли непослушного оперативника, на которого составляют коллективную жалобу высшему руководству. Сейчас она вошла последней. Она слышала, как затихли разговоры ещё в коридоре. Войдя, она увидела их всех. Всех, кто когда-либо терпел её и кого придётся теперь терпеть ей самой: седого, квадратного генерала Отдела Укрощения Волшебных Существ с лицом, высеченным из гранита недоверия. Худощавую, похожую на ледяную бритву начальницу Аналитического Отдела, чей взгляд сканировал её с холодной, почти научной беспристрастностью. Гладкого, улыбчивого и смертельно опасного главу Внутренней Безопасности. Заместителей, администраторов, советников — серую, влиятельную массу людей, тридцать лет учившихся дышать в ритм, заданный Громовым. Она прошла к своему креслу, где всего несколько дней назад сидел Громов. Из принципа не села. Поставила на стол тонкую папку, которую принесла с собой, и облокотилась на спинку, глядя на них поверх их голов. Её поза не была ни агрессивной, ни подобострастной. Она была.. изучающей. Как хищник, оценивающий новую больную на голову стаю, которую ей придётся вести после ухода предыдущего вожака. -Садитесь, - сказала она. Голос был ровным, без привычного громовского ледяного оттенка, но и без попытки смягчить. Она не собиралась бухаться в ноги этим людям ни прежде, ни сейчас. Они сели. Не все сразу. С заминкой, обменявшись взглядами. Звук отодвигаемых стульев прозвучал как ропот недовольства. -Для начала, - начала Рада, не давая им опомниться. -Протоколы ведения совещаний меняются. Отменяется правило высказываться только по очереди, по списку. Если у вас есть срочное, вы поднимаете руку. Если вы считаете, что я несу чушь — вы так и говорите. Аргументированно. В зале пробежал недоуменный шорох. Дилетантство, читалось во взгляде начальницы бухгалтерии. Слабость, думал ректор академии при СУМРАКе, вручивший ей когда-то диплом с отличием. -Второе, - продолжала Рада, открывая папку. -Все текущие операции на стадии нейтрализации с приемлемыми потерями среди гражданского населения — замораживаются. До пересмотра мной лично. Теперь шорох перерос в приглушённый гул. Глава Внутренней Безопасности, мужчина по фамилии Круглов, улыбнулся тонкими губами. -Директор Беломорец, при всём уважении, но.. “приемлемые потери” — термин оперативный. Каждая операция просчитана. Риски минимизированы. -Минимизированы до уровня, который я считаю неприемлемым, - парировала Рада таким тоном, будто общается с идиотом, даже не глядя на него. Она вытащила первый лист. -Операция “Искоростень”. Нейтрализация оборотня-одиночки в жилом квартале. Протокол предусматривал применение тяжёлых пирозаклятий в здании с двумя сотнями жителей. “Приемлемые потери” — до пятнадцати человек. Это пять семей, Круглов. У вас есть семья? В зале воцарилась ледяная тишина. Так с ними не разговаривали. Никогда. -Третье, - голос Рады набрал привычную резкость и стал отдавать эхом её коронного сарказма. -ОУВС. Ваш бюджет на исследовательское оборудование превышает бюджет всего медицинского подразделения. При этом ваши отчёты по реабилитации пострадавших оперативников-анимагов сводятся к одной строчке: «Объект психически неустойчив, рекомендован к списанию». С завтрашнего дня каждое такое дело будет курировать мой личный консультант по психомагии. И если я увижу хоть один протокол с рекомендацией “списать” живого человека без исчерпывающих отчётов о попытках лечения или переквалификации, - она наконец подняла глаза и посмотрела прямо на генерала ОУВС. -Ваш отдел будет расформирован за ненадобностью. Мы не скотобойня. Мы — служба. Генерал побагровел, став похожим на гнилой помидор. -Вы не понимаете специфики работы! Анимаги по протоколу не поддаются… -Я не спрашивала, - перебила его Рада. Её голос не повысился, но в нём появилась сталь. Сталь, которую они слышали только в самых яростных перепалках с Громовым, но никогда — обращённой на них в позиции абсолютной безнаказанности. -Вы либо научитесь спасать, либо научитесь искать другую работу. Всё просто. Атмосфера в зале накалилась до предела. Это было уже не пренебрежение. Это был шок. Их не просто пытались задавить авторитетом, их публично отстреливали в самые незащищённые места. Начальница Аналитического Отдела, Тучкова, наконец вступила. Её голос был шипящим, как лезвие по льду. -Директор, ваши.. инициативы требуют колоссальных ресурсов и пересмотра основополагающих документов. Это займёт месяцы. А угрозы не ждут. Вы ставите под удар безопасность всего ведического сообщества ради… Сентиментальности. Рада закрыла папку. И впервые за всё совещание на её лице появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Холодную, безрадостную, опасную. -Тучкова, вы путаете сентиментальность с эффективностью, - просто сказала она. -Система Громова была эффективна, как гильотина. Быстро, дёшево, сердито. И посмотрите, куда это его привело. К скандалу, отставке и к тому, что сейчас во главе этой системы сидит оперативник с реальным опытом. Я знаю проблемы СУМРАКа изнутри. Я испытывала это на собственной шкуре годами. Пока вы сидели в офисах и гоняли с Михаилом Владимировичем чаи, я умирала в окопах. Последние слова прозвучали в привычном ей тоне. Яростно. Она отодвинула своё кресло и медленно обошла стол, глядя на каждого. Её шаги были тихими, но в гробовой тишине зала они звучали как удары сердца. -Вы ждали, что я буду маленьким Громовым. Что буду бояться, буду учиться, буду ползать перед вами и вашим опытом. Вы ошиблись. Я не Громов. У меня нет его тридцатилетнего стажа. Нет его имени. Нет его логики и готовности принять неизбежное. Она остановилась у середины стола, опершись ладонями о чёрный камень. Её синие глаза горели тем самым огнём, который так ненавидел её предшественник. -У меня есть кое-что другое. У меня есть ярость. Ярость на тупость протоколов, которые предписывают убивать людей, вместо того чтобы их спасать. У меня есть команда сумасшедших на внешнем контуре, которая уже не раз доказывала, что ваши “невозможные” миссии вполне выполнимы, если не бояться нарушать ваши же правила. И мне, - она выдержала паузу. -Абсолютно нечего терять. В отличие от вас. У вас есть должности, привилегии, пенсии. У меня есть только эта организация, которую я терпеть не могу и которую теперь обязана исправить. И я буду её исправлять. С вами или против вас. Она выпрямилась. -Так что запомните раз и навсегда. Вы можете саботировать, можете бежать прямо в Ведсудейство с исками. Но вы не сможете меня остановить. Потому что я не бюрократ. Я — стихийное бедствие. Меня можно пережить. Либо не пережить. Она произнесла это. Даже не поняла, что когда-то давно те же вещи ей сказал Громов. Но пути назад нет. -Совещание окончено. Все вносимые изменения будут разосланы в течение часа. К исполнению. Она развернулась и вышла из зала, не дожидаясь их реакции. В зале на несколько секунд воцарилась абсолютная тишина. Потом её нарушил генерал ОУВС, с силой швырнувший свои тщательно приготовленные бумаги с докладом, который даже не выслушали, на стол. -Сумасшедшая выскочка! Она погубит всё! -Нет, - тихо, почти задумчиво, сказала Тучкова. Она смотрела на пустое кресло во главе стола. Её ледяное лицо было непроницаемо, но в глазах мелькал не страх, а расчёт. -Она не сумасшедшая. Вполне вменяемая женщина, только вот идеалистка с мандатом, громкой фамилией и яростью маньяка. И она только что дала нам понять, что играть по старым правилам с ней нельзя. Громов был стеной. Её можно было обойти или медленно разрушать. Она… - Тучкова поискала слово. -Буря. Её нельзя обойти. От неё можно только бежать. Круглов, глава Внутренней Безопасности, всё ещё улыбался, но улыбка стала натянутой, как стальной капкан. -Или контролировать, Тамара Викторовна. Даже бури. Нужно просто найти правильный способ. Или натравить на кого-то другого. Взгляды в зале встретились. Молчаливое, мгновенное понимание пробежало между ними. Война объявлена. Но война эта будет не против директора. Это будет война системы против инородного тела, которое посмело назвать себя её главой. Они попытаются доказать ей, что она ошибается. Что реальность, жестокость и бюрократия сломят её ярость, как ломали всех до неё. Они вышли из зала молча, поодиночке, уже строя планы, расставляя сети, готовя контрходы. Но у всех на уме была одна и та же мысль, которую никто не произнёс вслух. Она не как Громов. Она — хуже. Остаток дня нового директора прошёл в кабинете. Она не подписывала бумаги. Она их читала. Каждая папка была уроком. Протоколы нейтрализаций с сухими списками участков операций. Бюджетные отчёты, где человеческие жизни сокращались до строчек расходов на “компенсации семьям”. Запросы отделов на усиление полномочий, написанные казённым, беспристрастным языком, за которым угадывалась начавшаяся борьба за влияние, интриги, страх. Когда за окном начало смеркаться, а неоновые вывески зажглись, словно насмехаясь над её кабинетной тюрьмой, она отложила последнюю папку. День закончился. Не победой, не поражением. Выживанием. Она продержалась. Процедура ухода была прописана в правилах внутреннего распорядка для сотрудников высшего звена. Рада выполнила её с механической точностью. 1. Выключение чарзеркального терминала. Экран погас, оставив после себя тёмное, пыльное зеркало, в котором отражалось её усталое лицо. 2. Сбор личных вещей. Их было до смешного мало: пустая чашка, та самая фотография в рамке (она так и простояла весь день нетронутой, как икона), помада, которую она так и не нанесла. 3. Сдача ключей. Она подошла к несгораемому шкафу, встроенному в стену. Внутри, в индивидуальной ячейке, лежали ключи от запасных выходов и архивов. Она достала свою связку — холодную, тяжёлую. Подошла к сейфу дежурного офицера на её этаже. Молча положила ключи в специальный лоток. Лоток вспыхнул зелёным — приём подтверждён. Ключи ушли в систему на ночное хранение. Она сдала символы своей дневной власти. Это был самый странный и самый облегчающий ритуал за весь день. 4. Выходной журнал. На стойке охраны у лифтов лежал магический грифель и журнал. Она взяла грифель. В графе “ФИО” её рука вывела привычно “Беломорец Р.Ю.” В графе “Должность” она на секунду замерла, потом вывела, чётко, почти уже уверенно: “Директор”. Время убытия: 18:48. Подпись: её размашистая, бойкая загогулина. Охранник, седой ветеран, видевший не только Громова, но и того, кто был до него, молча кивнул. В его взгляде не было ни страха, ни любопытства. Была усталая профессиональная вежливость. Он видел, как она пришла утром — бледная, с глазами, полными бури. И видел, как она уходит — всё такой же бледной, но буря внутри не угасла. Он ничего не сказал. Просто нажал кнопку вызова лифта в служебную пороховую. Она достала из кармана щепотку летучего пороха, чтобы трансгрессировать в Беломорскую усадьбу. И перед тем, как произнести координаты, на мгновение зажмурилась, пытаясь стряхнуть с кожи липкий, невидимый налёт казённой бумаги и чужих страхов. «Домой, - подумала она. -Наконец домой». Имение Беломорцев у Филёвского парка в тот вечер было похоже на заповедник неловкости. В гостиной, пахнущей воском, омлетом и едва уловимым напряжением, собралась вся пятёрка. Коля возлежал на бархатном диване, методично уничтожая миску орехов. В его лице и поведении за годы ничего не изменилось, кроме обручального кольца, которое он охраняет, как святыню святынь. Савва рядом нервно перебирал стопку своих записных книжек, что-то помечая на полях. Занят самыми сенсационными и не очень сенсационными сенсациями, как обычно. Есения, в идеальном домашнем костюме из ужасно дорогого хлопка, сидела прямо, будто на рабочем совещании, но её взгляд то и дело скользил к Раде, пытаясь расшифровать её небывалую, ледяную собранность. Рада сама была похожа на ходячий парадокс. Она переоделась в мягкие брюки и просторный свитер из Стешиного гардероба — попытка вернуть себе форму человека, а не должности. Но осанка оставалась директорской: спина прямая, плечи отведены, как будто невидимый корсет власти ещё не был снят. Она сидела в кресле у камина, но не расслаблялась в нём, а скорее занимала позицию. В руках она вертела пустой бокал, а её взгляд был прикован к языкам пламени, как будто искал в них правильные слова. Стеша была её тенью и щитом. Она двигалась по комнате с подносом, наливая всем чай, поправляя подушки, заполняя тишину мелкими, бытовыми звуками. Но её внимание было целиком на Раде. Время от времени, проходя мимо, она на секунду касалась её плеча или спины — не для утешения, а для стабилизации. Тонкие, невидимые нити её легилименции обволакивали разум Рады, гася первые, самые острые всплески фрустрации и паники, которые то и дело пытались прорваться наружу. Она не говорила за неё. Она просто держала плотину, пока Рада сама решала, как спустить воду. Тишина становилась громкой. Савва наконец не выдержал. -Ну и чего молчим? Я правильно понимаю, что нас экстренно собрали не для того, чтобы объявить о закрытии “Винни-Пуха” из-за нарушений санитарных норм? – он посмотрел на Колю. -Очень смешно, - сухо парировала Есения, но уголок её губ дёрнулся. Коля лишь фыркнул, швырнув в Савву скорлупой. -Мои конкуренты менее важны, чем то, что написано на лице у нашей командирши. Говори уже, Рад. У меня завтра в шесть утра поставка муки, а ты тут атмосферу нагнетаешь, как перед казнью. Все взгляды устремились на Раду. Она оторвала взгляд от огня, обвела друзей глазами, в которых бушевала целая буря, сдерживаемая лишь волей и тихим усилием Стеши. Она открыла рот. Закрыла. Слова, которые она готовила — о долге, о системе, о выборе — показались ей фальшивыми. Они не передавали того чувства абсурдного падения в бездну, которое она испытывала. И тогда её взгляд упал на Колю. На его развязную, вечно ироничную позу, на умение находить самое нелепое и самое точное в любой ситуации. Юмор как щит. Юмор как способ сказать страшную правду, не раздавив ею слушателей. Она сделала глубокий вдох. Стеша, почувствовав сдвиг в её настроении, чуть ослабила ментальную поддержку, давая ход не панике, а той самой ярости, что всегда вела её вперёд. -Ребят, - начала Рада, и её голос прозвучал непривычно тихо, почти задумчиво. Она снова посмотрела на Колю, будто ища подтверждения своей безумной догадке. -Вы когда-нибудь становились… Ну, хотя бы на мгновение.. теми, кем всегда боялись стать? Вопрос повис в воздухе, странный и выбивающий из колеи. Савва перестал писать. Есения нахмурилась. Стеша замерла с чайником в руке. А Коля, не меняя выражения лица, лишь приподнял бровь. Его зелёные глаза, всегда скрывавшие за шутовством острый ум, встретились с Радиными. Он понял. Понял игру, тональность, этот особый вид отчаяния, которое можно выразить только через гротеск. Он медленно доел очередной орех, вытер пальцы о диван (Есения аж вздрогнула от негодования), и ответил с невозмутимостью констатации погоды: -Ну, как видишь, - он кивнул в сторону Есении, которая уже готова была бросить в него диванной подушкой. -Мужем Ланской стал. Что может быть страшнее? В комнате на секунду воцарилась абсолютная тишина. Даже камин будто потрескивал тише, осознавая сказанное. А потом грянул взрыв. Савва прыснул, затем рассмеялся сдавленным, почти астматическим хохотом, схватившись за живот. Есения, сначала обмороженная от такой наглости, вдруг покраснела, потом тоже не выдержала — её лицо исказила судорожная, беззвучная гримаса смеха, и она закатила глаза, пытаясь сохранить достоинство. Даже Стеша, стоявшая у буфета, прикрыла рот рукой, её плечи задрожали. И самое главное — засмеялась Рада. Не весело, а горько, хрипло, с облегчением, как человек, нашедший наконец ключ к собственной клетке. Смех сорвался с её губ коротким, резким звуком, и в нём было всё: и признание абсурдности её ситуации, и благодарность Коле за то, что он нашёл самый идиотский и самый точный способ её отразить. -Вот, - выдохнула она, уже смеясь сквозь подступающие слёзы совсем другого свойства — слёзы снятого напряжения. -Вот именно. Конец света примерно в такой же степени. Смех пошёл на убыль, но лёд тронулся. В воздухе осталась не неловкость, а ожидание разгадки. -Так о чём речь-то, Рад? – спросил Савва, вытирая слезу. -Ты чего, начальником над Громовым стала? Или тебе предложили возглавить отдел по борьбе с моей журналистской деятельностью? Рада перевела дыхание. Теперь, после катарсиса смеха, слова находились легче. Они были уже не такими тяжёлыми. -Хуже, - сказала она просто, и снова в её голосе зазвучала та самая, знакомая им по самым безумным авантюрам, почти весёлая обречённость. -Они его сняли. После скандала. И он, уходя, назвал преемника. Меня. Приказ вышел сегодня утром. На этот раз тишина была уже иного качества. Шутка Коли была понята как прелюдия. Они думали, что юмор продолжится. Но они смотрели на неё, и в их глазах читался не шок, а медленное, тяжёлое осознание. Они видели её новую осанку, её усталость, её попытку шутить над пропастью. И понимали, что это не шутка. -Твою мать… - тихо, без всякого пафоса, констатировал Коля, и в его глазах исчезло всё веселье, осталась только резкая, трезвая оценка. -Ну ты попала.. -Директор СУМРАКа, - произнесла Есения, как будто проверяя слова на вкус. Её взгляд стал аналитическим, следовательским. -Это… Беспрецедентно. По возрасту, по стажу, по.. всему. Это политический ход. Отчаянный. Громов или хотел тебя добить наверняка, или рассматривал тебя как последнее спасение. -Да он просто последнюю пакость сделал, - хмыкнул Савва, но без злости, с почти уважением. -Посадил тебя в самое пекло, чтобы смотреть: сгоришь ты или всех там перевоспитаешь. Чёртов циник. Рада кивнула, не подтверждая и не опровергая ни одну из версий. -Он сказал, что это моя последняя миссия. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена не неловкостью, а сосредоточенностью. Размышлением. Поиском смысла. Словно поле боя внезапно сменило локацию, и они все, не сговариваясь, начали оценивать новые укрепления, расположение сил, слабые места. Стеша наконец подошла и села на подлокотник кресла Рады, положив руку ей на плечо. Её прикосновение теперь было не сдерживающим, а утверждающим. Вот. Они знают. И они не испугались. -Ну что ж, - Коля щёлкнул языком, встал и потянулся с таким видом, будто ему предложили не покорять Эверест, а починить сломавшийся миксер. -Значит, так. Моя кондитерская отныне — неофициальный штаб переговоров и убежище для политических беженцев из СУМРАКа. Первую партию эклеров “директорский срыв” испеку к следующей пятнице. -А я, - сказал Савва, сверкая глазами. -Начинаю собирать досье на всех, кто будет тебе палки в колёса ставить. Чёрный пиар, компромат… О, это будет эпично! Ты только ткни пальцем в того, чью репутацию надо похоронить. По щучьему велению — будет исполнено! Есения вздохнула, но в её вздохе звучала уже не тревога, а принятие устоявшегося факта. -А я, видимо, буду твоим неофициальным юридическим консультантом. И постараюсь, чтобы тебя не посадили в первые же полгода за превышение полномочий или нецелевое использование магических ресурсов. Они смотрели на неё — не на директора, а на свою Раду, которая вляпалась в самую нелепую и самую страшную авантюру на свете. И в их глазах не было страха или отторжения. Была знакомая, испытанная годами готовность к бою. И понимание, что на этот раз им предстоит защищать не мир от угрозы, а одну из своих. Рада почувствовала, как каменная глыба на груди наконец сдвинулась, дав возможность дышать. Она не стала Громовым для них. Она осталась Радой, которая вляпалась в дерьмо. И они, как всегда, были готовы вляпаться вместе с ней. -Спасибо, - выдохнула она, и в этом слове было больше, чем простая благодарность. Это была клятва. Клятва, что, пока они есть, болезнь под названием СУМРАК её не съест. -Теперь я, наверное, должна сказать что-то вдохновляющее. В духе “вместе мы всё преодолеем”. -Не надо, - махнул рукой Коля, возвращаясь к своим орехам. -Лучше скажи, у тебя там, на новом месте, бюджет на закупку кондитерских изделий для корпоративов есть? А то я как раз новый торт разрабатываю. С пятью слоями идеально сладкого бюрократического крема и взрывной карамельной прослойкой. По рекомендации Сени. Можешь высказать свои пожелания, я учту. Все похихикали над страстью Ланской к сладкому. И Рада тоже. Коля вдруг снова замер с орехом на полпути ко рту. Его бровь поползла ещё выше, почти к линии волос. -Стоп. То есть приказ вышел сегодня утром, - он отчеканил слова, будто проверяя логическую цепочку, которую сначала упустил. -А как давно сам Громов на тебя эту.. э-э-э, кабалу вселенских масштабов свесил? Когда он тебе про своё гениальное наследие раскатал? А то я обижусь, если выяснится, что ты нам об этом только сегодня сообщила. Рада вздохнула, потирая виски. И правда ведь. Когда это было? Весь день казался одной сплошной кляксой непроглядной тьмы без времени и пространства. -Вчера вечером. На крыше. Коля медленно поставил миску на придиванный столик из какой-то антикварной коллекции старших Беломорцев. Звук был тихий, но в тишине комнаты он прозвучал как удар гонга. -Вчера.. вечером… - он растянул слова, переводя взгляд на Стешу, которая всё ещё сидела на подлокотнике, её рука теперь лежала на голове Рады, мягко перебирая тёмные пряди, как хозяин, который по привычке вычёсывает своего пса. -Стешок. Родная. Ты как вообще ночь-то пережила? У меня бы крыша поехала, если бы мне такое в уши нашептали. А ты.. выглядишь как обычно. Только глаза, как у загнанной лосихи, но это ты давно уже с таким выражением ходишь. Примерно с того дня, как вы встречаться начали. Стеша нежно, но серьёзно пульнула в него какой-то искоркой, не отрывая другой руки от Рады. Искорка щекотливо разбилась о нос брата. -С божьей помощью, - ответила она тихо, но в её глазах мелькнула тень той самой, бессонной ночи. -То есть, - вмешался Савва, снова оживляясь. -Наш великий и ужасный тёмный лорд протоколов вызывает тебя на крышу, говорит: «это СУМРАК, дарю»… И спокойно так уходит спать? Без подробностей? Без плана на первые сто дней? Без списка врагов, которых нужно устранить до полуночи? -Ну, он сказал, что это болезнь, и что она меня сломает, - сухо констатировала Рада, уже потеряв смысл этих слов. Подобные речи от Громова для неё были чуть ли не фоновым шумом. -О, классика! – Коля ударил себя ладонью по лбу с таким видом, будто вспомнил что-то очевидное. -«Болезнь, Радмила Юрьевна, лечить надо калёным железом, а вы терапию какую-то предлагаете. Идите к своей психотерапевтке Щедро и ей сказки рассказывайте. А кстати, вы теперь — СУМРАК». Элегантно. Подлец. Рада уставилась на него с натянутой, уставшей, но всё же типичной для неё полуусмешкой. -Как ты догадался? Он именно это и сказал. -Слово в слово? -Я так запомнила, по крайней мере. Николай невольно поднял руку с миской с орехами и, не глядя, протянул её через весь диван к Есении. Та, всё так же сидевшая прямо, приняла миску, их пальцы соприкоснулись на слишком долгую секунду. Есения просто взглянула на него поверх крышки миски. В её взгляде был не упрёк, а что-то вроде усталой привычки — “опять ты разбрасываешься едой”. Но в уголке её рта таилась едва заметная, тёплая тень улыбки, которую она разрешала себе только здесь, среди своих. Коля в ответ подмигнул ей так вызывающе, что она закатила глаза и взяла несколько орешков, как бы делая ему одолжение. -А я всегда думала, что у него вместо сердца маленький, холодный калькулятор, - сказала Есения, щёлкая скорлупой с привычной юридической точностью. Она бросила очищенный орешек обратно в миску, прямо перед Колей. -Вместо крови по жилам текут протоколы, разбавленные формалином. -И кстати, о крови, - Коля тут же подхватил орешек и засунул себе в рот, смотря на Есению с азартом комика. -Я бьюсь об заклад, что если его порезать, то потечёт не кровь, а антифриз. -Не антифриз, - парировала Есения, не поднимая глаз, снова выбирая орех таким спокойствием, будто этот ритуал они сто раз повторяли и вне этой усадьбы. -Скорее, промышленный охладитель для серверов. Бесцветный, без запаха, идеально поддерживающий температуру абсолютного нуля. Коля замер с настоящим благоговением. -Жена! Ты гений! И страшно эрудированна. Я боюсь тебя. -И правильно делаешь, - она наконец подняла на него взгляд, и в её глазах блеснула та самая, редкая для посторонних, искорка живого, почти озорного вызова. Но тут же она снова стала серьёзной. -Да нет, что вы! – Савва вскочил, изображая театральный ужас, прервав их молчаливый диалог. -У него там целый штаб маленьких клонов-бухгалтеров сидит! Крошечные Громовы! Каждый на своём месте: один просчитывает, сколько агентов можно списать в расход, другой — сколько бумажек надо подписать, чтобы замести следы, третий — каким тоном надо говорить, чтобы у подчинённых желудок сводило судорогой! И все они хором поют: «Эф-фек-тив-ность! Ра-ци-о-наль-ность! Ни-ка-ких эмо-ций!» Он прошёлся по комнате, картинно изображая марширующих карликов с каменными лицами. Коля закатился от смеха, давясь орехами. -Самый страшный!- Коля, отдышавшись, присоединился к пародии. Так и не подумаешь, что человеку тридцатник стукнул. Он встал, выпрямился в струнку, лицо его стало абсолютно пустым. Он поднял воображаемый документ и произнес ледяным, монотонным голосом, идеально копируя интонации Громова. -«Беломорец. Ваша инициатива по спасению котёнка с дерева нарушает протокол о взаимодействии с неразумной фауной в городской черте. Котёнок признан оперативно незначимым объектом. Ваши действия привели к нецелевому расходованию магической энергии в объёме 0.3 стандартных единицы. Предписание: написать объяснительную. И убрать это существо с территории штаба. Оно пахнет иррациональностью». Он говорил так убедительно, что все снова рассмеялись. Он превращал чудовище её нового мира, этого ледяного титана, в объект для шуток, в карикатуру. И в этом было не кощунство, а лекарство. Пока они могли смеяться над Громовым, он не был всесильным призраком прошлого. Он был просто неприятным, сложным человеком с очень плохими манерами и кривым чувством юмора. -Знаете, что самое обидное? – сказала Рада, подхватывая смех. -Что он, наверное, сидит сейчас в своём новом кабинете-склепе и чувствует глубочайшее моральное удовлетворение. Думает: «Всё идёт по плану. Объект “Ярость” введена в систему. Наблюдаем за реакцией». -Ну и пусть сидит, штаны мнёт! – махнул рукой Коля, снова плюхаясь на диван. -А мы ему такое шоу устроим, что его калькуляторы перегреются от попыток всё просчитать. Он думает, ты одна там будешь? Он забыл, что у “Ярости” есть своя стая? Как там… Оперативная группа “Качканар”? Все закивали: -Кажется, да. -И нам до лампочки его протоколы. Савва, ёрзая на месте, вдруг спохватился и достал блокнот. -Окей, окей, цирк с конями прекрасен, но у меня деловое предложение, пока ты ещё не окончательно задохнулась в бюрократии, - он посмотрел на Раду. -Когда будешь готова на первое интервью? “Лукоморью”, не мне лично. Роберт Менщиков… - тут Коля фыркнул, и Савва бросил на него убийственный взгляд. -Который, как некоторые тут считают, почти мой начальник, уже второй день пинает меня под столом. Мол, используй дружбу, добывай эксклюзив! Страна должна знать своих героев. Честно, мне уже начинает казаться, что ты ему снишься как недостижимая муза. Коля не удержался от комментариев: -Да ладно тебе, Сав. Не “почти начальник”, а бойфренд, по совместительству. Не скромничай. Он тебе и премию начисляет, и дедлайны продлевает, и в долгий командировочный отпуск в Сочи отправляет на.. двоих. Я всё вижу. Савва покраснел, но решил не остаться без ответа. -Ланский! – многозначительно обратился к Коле он, как бы намекая, кто на самом деле тут в любовном рабстве. -Вообще-то у тебя с Сеней трудовой контракт с пожизненным сроком и пунктом о взаимном содержании! Рада наблюдала за этой перепалкой, и это возвращало её к чему-то нормальному, земному. Она вздохнула. -Сав, я не готова. Сейчас там… - она поморщилась, вспоминая одиночество в кабинете, взгляды, полные презрения на планёрке. -Ну.. бардак. Половина аппарата смотрит на меня как на выскочку, которую Громов подбросил им, как лягушку в ботинки. Вторая половина ждёт, когда я начну всё ломать и ошибусь. Дать интервью сейчас — это как выйти на сцену, когда за кулисами горит весь реквизит. Дай мне неделю… Лучше две. Нужно хоть немного навести порядок и понять, кто есть кто. Тогда, может, и пресс-релиз сделаем. Савва кивнул, делая пометку в блокноте. -Две недели. Договорились. А пока я начну готовить почву. Намекну Роберту, что у нас есть доступ к самому верху, и что скоро будет жарко. Это его заведёт. Он обожает всё, что пахнет сенсацией и риском. -Главное, чтобы не запахло жареным от моего кабинета, - мрачно пошутила Рада, привычно вытягиваясь, чтобы прижаться к руке Стеши в волосах. -Не волнуйся, - Коля снова разлёгся на диване, на этот раз положив ноги на колени Есении. Та вздохнула, но не стала его сбрасывать, только покачала головой. -Пока мы тут все, твой кабинет будет пахнуть максимум моим фирменным крем-брюле и дешёвыми чернилами Саввиных статеек. Есения наконец скинула его ноги со своих колен, но сделала это беззлобно, почти машинально. -Я могу помочь составить пресс-релиз. Чтобы ни одна запятая не дала повода для иска. Рада посмотрела на них — на Савву, уже строчащего что-то с азартом, на Колю, демонстративно пытающегося снова устроить ноги на коленях у жены, на Есению, отбивающую его атаки с холодной, но незлой решимостью, на Стешу, чья рука теперь лежала на её плече, излучая тихое, стабилизирующее спокойствие. Смех утих, но напряжение в воздухе окончательно сменилось чем-то другим — сосредоточенной, живой готовностью к долгой, сложной игре. Она была не одна в клетке директора. У неё была команда. И это, пожалуй, было единственное, что могло победить болезнь под названием СУМРАК. В самых тёмных уголках офисов, за рюмкой коньяка, шёпотом зазвучало то, что никогда не осмелились бы сказать вслух. Громов и Беломорец стали предметом больной и похабной фантазии. -Девчонка, тридцати-то нет, и вдруг — директор? – шептал кто-то из Отдела Внешних Коммуникаций, бывший однокурсник Рады по академии СУМРАКа, всегда ей завидовавший. -Вы видели, как он на неё смотрел? Ледяной, да. Но мужик он был не старый. А она — красотка аристократическая, на балах вертелась да глазки строила. Может, не просто так он её гонял, а потом вдруг на вершину посадил? Проверял на прочность, делал вид, что никакого служебного романа нет, а заодно и.. наслаждался видом. А потом, когда прижали, решил, что уж лучше своя любовница в кресле, чем чужой. -Статистически, вы правы, - отвечала ему какая-то женщина из медицинского кабинета штаба, составлявшая на Беломорец и её самоуправство в школьные годы жалобы дисциплинарному комитету Колдовстворца, которые по какой-то причине всегда оставались без ответа от дежурных. -Но есть нюансы. Вспомните, как она сюда как снег на голову свалилась уже в двадцать лет. Рядовой оперативник — и сразу сложнейшие задания с высоким процентом смертности. Громов или готовил её на убой, или… Для какой-то особой роли. А потом — внезапное назначение после скандала. Её не назначили в Ведомстве, это он выдвинул её сам. В разговор вмешался какой-то наглый секретарь: -Значит, он годами любые её выходки пропускал мимо ушей, потому что у них всё закрутилось с самого начала. Берёг. -Берёг, говорите? – фыркнул кто-то четвёртый, наполнившись скептицизмом. -Да он её в самое пекло кидал! Про протокол 47-Б помните? После этого люди с ума сходят! Илья Сергеевич Круглов, начальник Отдела Внутренней Безопасности, не верил в эти слухи. И в чудеса — тоже. Он верил в компромат, в схемы, в подковёрные игры. Назначение Беломорец пахло именно этим — игрой. Слишком молодая. Слишком резкий взлёт. Слишком.. эмоциональная для такой работы, особенно рядом с тенью такого титана, как Громов. Это не могло быть просто волей Громова — тот был циником и стратегом, а не сумасшедшим. Значит, была закулисная сделка, а не просто роман. Родители-аристократы, давление из Ведсудейства, может, даже чёрный ход через Генеральный Совет Ведомства. И Круглов должен был найти нить, потянув за которую, можно было бы поставить эту выскочку на место или, что ещё лучше, сделать управляемой. Его кабинет был таким же стерильным, как и у Громова, но в нём отчётливо пахло дорогим спиртным. После того унизительного совещания, где она назвала себя стихийным бедствием, он отдал тихий приказ: «Всё, что есть на Беломорец. С самого начала». Теперь он сидел перед чарзеркалом и огромными ящиками с документами в подземном архиве особого хранения. Доступ сюда имели единицы и он был в их числе. Он ввёл свой код. Система пропустила. БЕЛОМОРЕЦ РАДМИЛА ЮРЬЕВНА. ЛИЧНОЕ ДЕЛО. Первое, что поразило Круглова — не содержание, а объём. Для оперативника её возраста и младшего ранга это было немыслимо. Тысячи записей: рапорты, отчёты о проведённых операциях, психологические профили, медицинские заключения, служебные проверки (их была целая гора, и большинство — за нарушение субординации, самовольные действия, игнорирование прямого приказа, оскорбление вышестоящих лиц), а вместе с этим — вагон благодарностей и писем как от сослуживцев, так и от гражданских. Это было не дело карьериста. Это было досье на проблему, которая почему-то игнорировалась сверху. Он начал листать с конца, с последних приказов, но чарзеркало напротив тут же подсветило самое дно стеллажа с документами. Круглов, негодуя, полез через кучи бумаг туда, куда бы в здравом уме не заглянул. Это была первая засекреченная бумага с её именем, датируемая сентябрём 2025 года. Гриф: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ОПЕРАЦИЯ “КАЧКАНАР”. Сердце Круглова, привыкшее к размеренному ритму предсказуемых интриг, ёкнуло. “Качканар”. Мифическая, почти легендарная провальная-и-не-провальная операция против бывшей хозяйки горы, Анны Васильевны Мороз, в те годы стоявшей во главе администрации Колдовстворца. Туда были брошены лучшие. Оттуда вернулись все. Но никто не стал героем. Всё быстро замяли, словно операции и не было вовсе. Он открыл папку. И увидел не имя, а кодовое обозначение: ОБЪЕКТ: “ЯРОСТЬ”. СТАТУС: КЛЮЧЕВОЙ АКТИВ. НЕСТАБИЛЬНЫЙ. ВЫСОКОРИСКОВЫЙ. МЕСТО ПРЕБЫВАНИЯ: ГБОУ ОМО “ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВЕДОВСТВА КОЛДОВСТВОРЕЦ”. Круглов медленно откинулся в кресле. Колдовстворец. Значит, всё началось там, где обычно начинается. «В этой школе, как и в стране в целом, всё всегда не слава богу», - со злой, ностальгичной иронией мелькнуло у мужчины голове. Его пальцы потянулись к пачке сигарет в кармане брюк, но он остановился — курение в неположенном месте было запрещено. Вместо этого он сплюнул и погрузился в чтение, ожидая чего-то, что могло бы напомнить ему о собственных студенческих приключениях . Но вместо этого лишь сухие строчки оперативных сводок оживали в его памяти. Он сам тогда был оперативником. Не в эпицентре, нет, упаси господь. В тылу той миссии. Его группа обеспечивала внешний периметр, информационную зачистку и сокрытие следов от всех посторонних лиц. Но он помнил атмосферу. Напряжение. Панические донесения о том, что связь с основной группой потеряна, что Мороз и Громов вошли в прямую конфронтацию. Потом — хаотичные сообщения о победе. Он даже вспомнил, с каким облегчением успел закурить, пока следом не настигла новая волна ужаса: пятёрка школьников, которых использовали как приманку и расчётный расходный материал, не просто выжила — они повели себя вне прогноза и кто-то из них даже сумел минуту продержаться в дуэли против самого Громова. И тут Круглов нашёл его. Не отчёт оперативника. Внутренняя служебная записка. Автор: М.В. Громов. В тот год не только директор СУМРАКа, но и куратор особо сложной операции. Дата: 16 октября 2025 года. Вероятно, почти сразу после итоговой зачистки. ЛИЧНЫЕ РАССУЖДЕНИЯ ПО ИТОГАМ ОПЕРАЦИИ “КАЧКАНАР”. НЕ ПРЕТЕНДУЕТ НА ОФИЦИАЛЬНЫЙ ОТЧЁТ. ДЛЯ ВНУТРИКОРПОРАТИВНОГО ПЛЕНАРНОГО ЗАСЕДАНИЯ. ОБЪЕКТ “ЯРОСТЬ”. БЕЛОМОРЕЦ РАДМИЛА ЮРЬЕВНА. “…Потенциал не уникальный, но превысил ожидания. Демонстрирует врождённое чувство магической динамики, способность к импровизации и трансформации заклинаний в бою. Победила в стрессе, проиграла в контролируемых условиях… …Финальный манёвр с диктофоном и наглым поставленным ультиматумом — признак оперативного мышления. Осознала структуру игры, в которую была втянута, и использовала её правила против оператора. Психоэмоциональный профиль нестабильный. Ей движет не просто амбиция и гордыня, а непереносимость состояния беспомощности и глубокая потребность быть причиной, а не следствием… Из очевидных минусов: демонстрирует неприятие иерархии, склонность к героическим жестам, низкую толерантность к манипуляциям и повышенную привязанность к группе “Качканар”. Вывод: она не подходит для штатной, рутинной работы. Взять в СУМРАК на стандартных условиях и сломать нельзя — взорвёт весь штаб. Из таких либо получаются аналоги Мороз, либо лучшие мракоборцы”… Круглов перечитал последнюю строчку дважды. “Из таких либо получаются аналоги Мороз, либо лучшие мракоборцы”. Гениальная прозорливость Громова всегда поражала. Он не просто оценивал ресурс. Он видел две крайности. И видимо годы спустя выбрал вторую. Вернее, он создал условия, в которых “Ярость” стала мракоборцем. Неудобным, вечно идущим на рожон и вечно ставящим под сомнение приказы. И, судя по стопке отчётов об успешных операциях и стоящей рядом стопке благодарностей, эффективным. А теперь Громов сознательно посадил эту неподходящую для рутины, взрывоопасную женщину в самое рутинное и взрывоопасное кресло в мире. Самоубийство, не иначе. Круглов погасил чарзеркало, сложил бумаги. Он искал компромат — связи, взятки, политические интриги… А нашёл пророчество и его исполнение. Пазл сошёлся. Её дерзость на совещании. Её презрение к протоколам. Это не было позёрством и тем более разбалованностью дочки богатых родителей. Это была её природа, отмеченная Громовым двенадцать лет назад. И теперь она, наконец, не следствие, а причина. Директор. Круглов почувствовал, как привычная уверенность в том, что все люди — пешки, а он — игрок, дала трещину. Громов играл в другую игру, не с СУМРАКом и врагами России, а лично с Беломорец. Он не ставил бедную и несчастную пешку на трон. Он, используя её внутренние ресурсы, вырастил из неё ферзя САМ. Тогда, в кабинете Анны Мороз, мог ли он предположить, глядя на сопротивляющихся детей, что девчонка среди них займёт его место? Ответа уже никто не получит. Но самое страшное для всех, когда-либо встречавших Громова, было в другом: несколько дней назад, передавая ей в руки его организацию, он наверняка ЗНАЛ, что будет происходить дальше. ЗНАЛ, взлетит ли вся Москва на воздух вместе с ними или нет. И позволил любому исходу быть. Типичный Михаил Владимирович. Круглов медленно покинул помещение архива. Он больше не думал о том, как скомпрометировать Беломорец. Он думал о том, как выжить при ней. Громов сделал все ставки, никого не спросив. И отошёл на безопасное расстояние. А остальные и Круглов в том числе остались в зоне массового поражения. Как человек, чья работа — контроль и подавление, должен вести себя рядом с живым воплощением неконтролируемой эмоции, которой теперь подчинялись все рычаги власти? Он только что заглянул в самую суть этого нового директора. И понял, что они все, вся их серая, влиятельная масса руководителей, ошибались. Радмила Юрьевна не была ни личной прихотью, ни интриганкой с фамилией знаменитых родителей. Она была завещанием Громова. Его последним, самым жестоким и самым гениальным экспериментом. И они все были теперь подопытными кроликами в клетке, куда запустили самого опасного хищника. Он вернулся в свой кабинет, сел за стол и долго смотрел в стену. Планы саботажа, которые он строил утром, теперь казались детскими и суицидальными. Нужен был новый подход. И правила этой игры пишет кто-то другой. Встреча состоялась не в штабе. Слишком много глаз и ушей, даже в кабинетах высшего руководства, особенно после шокирующего первого совещания. Они собрались на Охотном Ряду, в частном клубе для ведунов “Екатерина” — месте, где роскошным интерьером и запахом дорогого виски покупалась иллюзия конфиденциальности. В закрытой беседке, отгороженной от основного зала чарами тишины, сидели трое: Илья Круглов, генерал ОУВС Виктор Седов и Тамара Тучкова из Аналитического Отдела. Напитки стояли нетронутыми. -Итак, - начала Тучкова, её тонкий палец с мелким волшебным колечком водил по ободку бокала. -Наша Штормиха успешно провела свой первый день, порвав в клочья три наших лучших протокола и задержав абсолютно все дела с грифом “СРОЧНО”. Что будем делать? Саботаж? Вброс компрометирующей информации через прессу? У Вишневского, того самого репортёра-мусорщика, наверняка есть аппетит к скандалу в высших эшелонах. -Но они же дружат, - буркнул Круглов, не обдумывая саму идею. Да и не хотелось. -Дружба — как молоко. До поры до времени. Скиснет. Седов хрипло рассмеялся, выпустив клуб дыма. -Компромат? На кого? На девочку, у которой в кармане только героические подвиги да благодарности от спасённых ею же отбросов общества? Родители — влиятельнее всех нас вместе взятых. Формально — она безупречна. Нет, тут нужно давление изнутри. Завалить её такими оперативными решениями, где любой приказ будет провальным. Пусть сама наступает на грабли и ломает шею. Оба смотрели на Круглова, ожидая его, как всегда, идеального плана. Но Круглов молчал. Он смотрел в тёмно-бордовую глубину своего бокала, его лицо было не привычно-расчётливым, а напряжённым, как у ребёнка, напугавшегося высоты. -Я не участвую, - наконец сказал он, не поднимая глаз. Тучкова и Седов переглянулись. -О чём ты, Илья? – холодно спросила Тучкова. -Мы только начинаем. Она поставила под удар основы нашей работы, помнишь? И даже угрожала увольнением. -Помню. Но она поставила под удар не нас, - поправил её Круглов, наконец взглянув на них. Его тон звучал слишком серьёзно. -А сам фундамент системы Громова. Она не с нами воюет, а с его наследием. -Ты струсил? – сложил брови домиком Седов. -Испугался малолетней идеалистки в директорском кресле? -Я испугался того, что нашёл в архивах, - тихо, но чётко сказал Круглов. Он отпил глоток воды, отставив вино. -Вы не задавались вопросом, почему её? Нет, не из-за постельных интриг и не из-за родителей. Если её не уважаете, то хотя бы Михаила Владимировича-то не позорьте. -Значит, прихоть, - отмахнулась Тучкова, даже испытав стыд перед фигурой Громова, которая для неё была всё равно что идол. -Нет. Это был его расчёт. Вы будто вчера с ним познакомились, ей богу, - Круглов обвёл их взглядом, полным недоумения. -Вы знаете, с чего для неё началось всё.. это? С операции “Качканар”. Против Мороз. Седов нахмурился. Он в то время был занят работой своего отдела по работе со всякими фантастическими тварями. И хотя Беломорец подходила под описание “фантастическая тварь”, слухи об операции “Качканар”, как и слухи о её связи с новым директором, до него не доходили. -При чём тут эта древняя история? Громов никаких комментариев о ней не давал. Вдруг она вообще была провальная. -Она не провалилась. Она удалась, но не так, как планировалось. И ключевым элементом была не Мороз, а группа из пяти студентов. Среди них — Беломорец. Ей тогда было семнадцать. Круглов сделал паузу, обдумывая сюр произнесённой информации. Потом продолжил: -В архиве есть личная служебная записка Громова по итогам той операции. Он дал ей кодовое имя. Стандартная оперативная практика. Оно некрасивое. “Ярость”. Тучкова приподняла бровь, но в её взгляде читалось лишь любопытство аналитика к такому неожиданному имени расходного для работы объекта. Седов же и вовсе выглядел скучающим. -Ну драматично. И что? -И то, что он тогда же вынес ей вердикт, - голос Круглова стал жёстче. Его почти бесило то, что этим смутьянам необходимо всё объяснять. Он почти дословно процитировал по памяти то, что нашёл. В беседке повисла тишина. Слова, сформированные в сухой, знакомый громовский стиль, прозвучали, как прогноз погоды от талантливого синоптика. -Он предвидел это? – риторически спросила Тучкова. Её мозг наконец зацепился за масштаб ситуации. -Всё? Её своенравность и бешенство? Круглов тупо кивнул. -Он не просто предвидел. Он вырастил ЭТО. Он взял ту наглую девчонку с раздутым эго и год за годом бросал её в самые пучины ада. Чтобы проверить, выживет ли она. И она выживала. А потом, когда система дала сбой, он не стал ставить на её место управляемого карьериста вроде нас. Он посадил в кресло девчонку, которая швыряла ему в лицо доклады и посылала на три весёлых буквы в прямом эфире на заданиях. Это не прихоть и не бред маразматика. Это его типичный эксперимент. Последний ход в партии, которую он вёл с ней с самого начала. А мы и не видели. Седов откашлялся, его уверенность пошатнулась, но не исчезла. -Чушь. Она тогда была пубертатной язвой. Сейчас — просто выскочка, и мозгов не прибавилось. А мы — профессионалы со стажем. Мы задавим её бюрократией, как задавили бы любого. -Ты чем слушаешь, Витя? – с видимым раздражением прошипел Круглов. -Вы собираетесь действовать методами Громова. Она эти методы ещё подростком грязью облила. Когда нужно было подчиниться, она трансгрессировала слабейшего члена своей команды, этого болтуна Вишневского, прямиком в кабинет к министру магии. И поставила Громову ультиматум. И Громов согласился. Он отступил перед школьницей. Догадайтесь с трёх раз почему. Он посмотрел на их недоверчивые лица, которые туго соображали в русле событий и идей, которые не поддавались их расчётам. -Вы думаете, она блефует, когда говорит, что мы её не переживём? Она не блефует. Громов позволял ей медленно залатывать дыры в нашей работе, чтобы сейчас она могла делать это с большей эффективностью. Как ему и нужно было. Вот почему он её терпел. -Значит, ты предлагаешь сдаться? – язвительно бросила Тучкова. -Я предлагаю не лезть и наблюдать. Искать точки соприкосновения. Потому что если Громов был прав — а он, как мы знаем, почти всегда был прав — то она в лучшем случае просто реформирует СУМРАК, а в худшем — нам всем крышка. И я, - Круглов откинулся на спинку стула, почти капитулируя. -Хочу сохранить свой отдел и свой статус-кво. Пусть шторм бушует, а мы переждём. Седов захохотал, грубо, беззвучно. -Илюха, ты совсем расклеился! Напугала тебя бумажка чёрт знает какой давности! Мы не будем пережидать. Мы её раздавим. Она человек. У неё есть слабости. Семья, друзья. Эта её психомох… Психомаг. Этот кондитер. С кем она там ещё возится. Тучкова кивнула, хотя в её глазах всё же застыла тень сомнения. -Илья преувеличивает. Да, она на голову больная. Но сейчас она в роли бюрократа. Она задохнётся в системе через полгода. Круглов смотрел на них — на генерала, уверенного в силе аппарата, и на аналитика, верящего в силу структуры. Они отказывались видеть. Они были продуктами системы Громова и думали, что система вечна. А он слишком сильно хотел выжить, поэтому идея поджать хвост не казалась такой уж унизительной. Он медленно поднялся. -Как знаете. Но мой отдел не будет участвовать. Мы будем исполнять приказы директора. В рамках устава, - он бросил на стол пачку денег за свою долю вина, которое так и не выпил. -Удачи, коллеги. Надеюсь, ваши аргументы окажутся сильнее, чем её привычка эти аргументы ломать. Он вышел из беседки, оставив их двоих в клубах дыма и растущей тревоги. Они высмеяли его трусость. Они не поверили в старую сказку про Качканар. А Круглов не хотел быть рядом, когда пороховая бочка с голубыми глазками, красивыми ножками и фамилией Беломорец рванёт. Следующим утром Михаил Громов вышел из своей аскетичной квартиры близ Курского вокзала в тот же час, что и всегда. Ровно 7:30. Никаких изменений в ритуале: душ, идеально выглаженный тёмно-серый гражданский костюм, акватический, почти спиртовой одеколон, платиново-алмазный перстень, холодный, безэмоциональный взгляд в зеркале. Единственное отличие — маршрут. Вместо бронированной служебной машины, которая мчала его сквозь пробки к башне СУМРАКа, он направился пешком к зданию Ведомства магических дел. Путь лежал через Царь-посад. Царь-посад в начале рабочего дня был похож на оживший учебник по истории магической Москвы. Здесь каменная мостовая XVI века уживалась с неоновыми, современными вывесками магазинов зелий и трав вроде “Сорока-белобока” и “Подснежник”. Из окон ресторана “Жили-были” пахло имбирём и чем-то медовым. Мужчины и женщины в деловых, но с магическим шиком, костюмах спешили по делам, их перстни отбрасывали на старые стены разноцветные блики, которые для простецов, проходящих мимо, казались просто цыганской бижутерией. Воздух гудел от низкого гулкого фона скрытых защитных полей, музыки и смеха. Именно этот смех и привлёк внимание Громова. У витрины магазина “Святогор”, где продавалась экипировка для молодых ведунов, столпилась группа подростков лет четырнадцати. Они галдели, тыкая пальцами в витрину, где на манекенах красовалась новенькая, с иголочки, форма для квиддича какой-то команды Колдовстворца — тёмно-синие мантии с серебряными молниями на подоле и съёмными бронепластинами на плечах. -Смотри, у “Яро-сирин” вшитые стабилизаторы полёта! – визжала девочка с каштановыми косами. -Да ну, это для лузеров, кто на метле держаться не умеет! – усмехнулся долговязый парень. -У “Уралмага” лучше — там карманы для зелий на поясе! -Мама сказала, купим то, что по акции, - серьёзно буркнул третий ребёнок, изучая ценник. Громов прошёл мимо них, не замедляя шага. Шум, энергия, это кипение юной, не направленной ещё никуда силы — всё это было для него просто фоновым шумом, знакомой частью ландшафта. Пока его взгляд не зацепился за фигуру, стоящую чуть в стороне. Мальчик. Лет одиннадцати. Худой, с слишком большим, явно перешитым из старшего брата, пиджачком и рюкзаком, который казался ему размером с самого себя. Он не участвовал в общем веселье. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел не на форму, а куда-то поверх голов, на шпили старинных зданий Царь-посада. В его глазах читался не страх, а та самая, до боли знакомая Громову, сосредоточенная напряжённость. Как у солдата перед первым боем. Он сжимал и разжимал кулаки, в одном из которых был зажат потрёпанный конверт из тёмно-синей бумаги. Конверт с печатью Колдовстворца. А внутри — список немногочисленных, но необходимых к школе покупок. Мысль, старая, отложенная под слоями пыли, пронзила Громова не ностальгией, а резкой, чёткой ассоциацией. Его собственный мозг, работающий по принципу поиска аналогий, мгновенно допустил порыв ветра, сдувающий под ноль всю плотную пыль той самой мысли. Остров Ольхон. 1 сентября, 1993 год. -Ваше испытание поиском начнётся ровно в полдень. С этого момента и до полуночи у вас есть время проявить себя. Ровно за двенадцать часов вы должны отыскать легендарный Алатырь-камень… И я подскажу вам, где его искать. Всем камням отец, священный Алатырь находится прямо в середине острова Ольхон, куда мы вместе с вами направимся совсем скоро. Но чтобы найти Алатырь-камень, вам придётся проявить смелость, смекалку, протянуть руку помощи тем, кто находится рядом с вами… Или суметь эту руку принять. Ваша главная задача: добраться к полуночи до сердца острова, преодолев все испытания, которые вы встретите на своём пути. Целеустремлённость, дружба, знания и твёрдость духа проведут вас через препятствия. Эта напутственная речь хозяйки горы Анны Васильевны Мороз, которая, как маленький Миша понял, была директором Колдовстворца, не показалась ему вдохновляющей. Напротив — она звучала серо и была проговорена почти скороговоркой, словно эта невероятная, величественная волшебница повторяла её изо дня в день сто лет подряд и уже потеряла к ней всякий интерес. Она говорила что-то ещё, но Мише уже хватило, чтобы понять, что хозяйка горы не переживает ни о его судьбе, ни о судьбе любого другого ребёнка здесь. «Жалко, - подумал он наивным детским умом. -У неё косы очень красивые. А говорит так злобно. Как настоящая ведьма». Первый удар был не от этой “ведьмы”. Миша думал, что сейчас он будет сражаться с драконом или убегать от оборотней. Он ожидал всё, кроме колоссально давящей на уши природной тишины. Материализация на острове Ольхон оказалась не плавной, искрящейся телепортацией, как в мультике про Алису Селезнёву, а болезненным щелчком в висках и внезапным падением в густую, мокрую подстилку из прошлогодней хвои и папоротников. Он оказался не на поляне, не у реки. Он был в самой глубине ольхонской тайги, на берегу холодного Байкала, где стволы вековых сосен стояли так тесно, что дневной свет едва пробивался сквозь переплетение ветвей, создавая чёрно-зелёный сумрак. Воздух был влажным, холодным и пах плесенью, гниющим деревом и чем-то чужим — дикой, нечеловеческой магией этого места. Первые три секунды маленький Миша Громов просто лежал, оглушённый. Потом страх накрыл его с такой силой, что перехватило дыхание. Неужели?.. Неужели Колдовстворец, Анна Васильевна, поиск — это ложь, ловушка, попытка его убить тёмными магами? Мысли закружились вихрем тревоги. Он был один. Совершенно один. Ни души вокруг. Только шорохи — каждый лист, каждое падение шишки отдавалось в его испуганном сознании как шаг невидимого чудовища. Его сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. По спине пробежали ледяные мурашки, не от холода, а от чистого, животного ужаса. «Мама…» - мысль мелькнула слабой, предательской искрой и тут же погасла, выжженная другим, куда более мощным голосом. Голосом отца. Не здесь, а в памяти, чёткий, как удар хлыста: «Страх — это слабое место. В слабые места фашисты бьют. Жизнь бьёт. Перестань бояться. Или ты уже проиграл, не начав». Миша сглотнул ком в горле, который угрожал превратиться в рыдание. Он зажмурился, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль, острая и реальная, помогла. «Не бойся. Не бойся. Не бойся». Он повторял это про себя, как мантру, как заговор. Слова отца смешивались с его собственным отчаянным шёпотом. Он не мог позволить себе бояться. Отец.. отец наверняка наблюдает. Какими-то чарами, через какой-то сказочный кристалл, через служебное чарзеркало в своём кабинете с некрасивым пыльным бюстом Ленина. Он увидит слёзы, дрожь, панику. И потом.. потом будет ремень. Молчаливый, методичный, унизительный. За то, что опозорил фамилию. За то, что проявил слабость перед системой, перед испытанием. И синяки останутся. И болеть будет, потому что отец их заколдует. Мысль о ремне подействовала сильнее любого заклинания храбрости. Страх не исчез. Он стал другим — холодным, сконцентрированным, прижатым глубоко внутрь и пылающим, как капля бензина в забытом складе автопрома. Миша поднялся. Отряхнул парадную мантию, насколько это было возможно. Осмотрелся. Задача была поставлена заранее: добраться до центра острова. Ограничение по времени: до полуночи. Значит… Значит, целых двенадцать часов. Это целый день. Миша обычно ложился спать строго в 21:00. Что ещё известно? Ресурсы: собственные знания, воля, какое-нибудь волшебство. Вдруг “абракадабра” сработает? И… Всё. Больше ничего. Ни карты, ни компаса, только положение солнца, едва видного в просветах крон. Он определил направление на юг. Солнце было слева, значит, оно на востоке.. или на западе? Нужно вспомнить… Наконец, он пошёл. Не туда, где было светлее, а туда, где чаща казалась чуть менее густой. Его продвижение было не шествием героя, о котором будут писать книжки, а тяжёлым, изматывающим трудом. Колючие ветки хлестали по лицу, корни так и просили споткнуться о них, земля под ногами то и дело превращалась в скользкую глину или предательски хлюпающее болотце. Он падал. Поднимался. Шёл дальше. Весь дрожал — от холода, от адреналина, от сдерживаемых слёз. Но лицо его было каменным. Он заставлял его быть каменным, чтобы отец смотрел и не думал, что его сын слабак. Потом он услышал их. Сначала — далёкий, испуганный крик. Девичий. Потом — громкий, истеричный плач. Где-то справа, за густой стеной кустарника. Не один голос. Несколько. Они попали в беду. Может, в ту самую трясину, которую он только что с трудом обошёл. Может, на них напало одно из тех существ, которыми пугали старшеклассники на линейке в Гранатовом зале. Миша замер. Импульс, тот самый, детский, человеческий, заставил его повернуть голову. Помочь? Мысль пронеслась на секунду. И тут же её смял ледяной вал логики. Нет. Это не его задача. Его задача — Алатырь. Они — помеха. Переменные, которые можно забыть. Если в школе учатся и работают только добрые волшебники, то с их проблемами им помогут другие, кто-то, кому не будет лень растрачивать физические силы. Объединяться? С теми, кто кричит и плачет? Со слабыми? Они потянут на дно. Они заставят его бояться снова. Он едва справляется со своим страхом, куда уж ему тащить чужие. Он вновь вспомнил отца-военного: «В бою нет места сантиментам. Ты либо выполняешь приказ любым способом, либо хоронишь себя и товарищей». Миша резко отвернулся от звуков и пошёл дальше, почти побежал, продираясь сквозь чащу, как будто убегая не от монстров острова, а от собственного, едва зародившегося желания быть не одному. Он закрыл уши ладонями и стал мысленно, строить стену вокруг своего детского сердца. Не слушать. Не смотреть. Идти. Только идти. Он наткнулся на мифическую змею Гарафену позже, когда выбрался на каменистую тропинку. Она лежала, свернувшись на самом узком месте, преграждая путь. Её чешуя переливалась всеми цветами болотной тины, а глаза были двумя кусочками необработанного янтаря. -Плату, - прошипела она, не открывая пасти, звук шёл прямо в голову раньше, чем существо двигалось. -Дай самое дорогое. Или я тебя съем. Миша не стал думать, что для него самое дорогое. Любимая игрушка? У него её не было. Воспоминание? Все его воспоминания были окрашены страхом не оправдать ожиданий и пустыми полками в магазинах. Он сделал то, что сделал бы отец. Достал из внутреннего кармана мантии новую, красивую сувенирную ручку из Снежинска, которую купила ему мама в качестве напоминания о родном городе. Да, ручка, красивая. Чёрная, с золотистыми полосами. Но её не было жалко. -Держи, - сказал он, бросив ручку к хвосту змеи. Та медленно развернулась, пропуская его. Сделка. Он не оглядывался. Не жалел маминого подарка. Шёл дальше. Его одежда была мокрой, ноги стёрты в кровь новыми школьными туфлями, по щеке красной полосой зиял след от какой-то ветки. Он почти плакал. От боли, от усталости, от всепоглощающего ужаса, который, несмотря на все усилия, сидел где-то глубоко в животе. Но слёзы не текли. Он их не выпускал. Он представлял себе лицо отца, холодное, оценивающее, и это было сильнее любого страха. Когда он, наконец, прорвался сквозь последнюю стену деревьев и увидел в центре огромной поляны сияющий в лунном свете Алатырь-камень, он не почувствовал триумфа. Он почувствовал пустоту. Измождённую, ледяную пустоту выполненного долга. Он пришёл первым. Он встал в стороне, не садясь на землю, не прислоняясь ни к чему. Он просто стоял и ждал, пока другие, заплаканные, грязные, но почему-то более живые, чем он, будут подтягиваться группами. Он смотрел на них и не понимал, как они могут смеяться, обниматься, делиться историями. Разве они не прошли то же самое? Разве им не было страшно? Анна Васильевна Мороз произнесла снова какие-то слова. На этот раз волшебные. Его камень, который он нашёл у себя в кармане, не помня когда вообще и зачем его подобрал, вдруг взлетел и загорелся белым, холодным, одиноким светом. Как маленькая карликовая, но ужасно горячая звезда. Он смотрел на этот свет и видел в нём не своё будущее, не призвание. Он видел зеркало. Зеркало того, кем он только что был на этом острове: одиноким, холодным, целеустремлённым до самоуничтожения, который добрался до цели, заплатив за это всем, что могло бы скрасить это испытание. Страхом. Подарком мамы. Взаимовыручкой. Хорс. Он поступил на отделение Хорс. Там учился отец. Он бы гордился им? Когда всё закончилось, он не стал забирать камень, как делали некоторые другие дети. Он оставил его там, на сырой земле. Сувенир был не нужен. Он и так уносил с острова главный трофей: вечную уверенность в том, что одиночество — не проклятие, а единственно верная стратегия выживания. И острый ком страха, навсегда спрятанный так глубоко, что скоро он и сам перестанет его замечать, приняв за часть своей сущности. Он дотронулся до Алатыря и вернулся в школу. В мир, где его ждали не объятия, а молчаливая проверка отцовским взглядом, учительскими заданиями, жизнью. Обрывки разговора донеслись до Громова, выдернув его из глубин собственного прошлого. Подростки у витрины, уже переставшие спорить о том, какая школьная команда круче, с азартом обрабатывали новичка. -Хорс, Данила, — это тебе не шутки, там жёсткая дисциплина, но и результаты, - важничал паренёк в очках, тот самый, что берёг кошелёк матери и бюджет на школьные закупки. -Из тебя сделают настоящего стратега! Так староста наш говорит. -Да ну, скукота! – перебивал другой мальчишка. -Ярила — вот где круто! Там всегда весело! -А на Даждьбоге все очень добрые, тебя не будут там обижать, - мягко, но упрямо вставила девочка. Громов, отвернувшись от детей, как от мух, прошёл мимо, но мысль его уже ухватилась за другую информацию. «А Сварог?» Отделение неба, огня, творчества, ремёсел и.. созидания. Там учились те, чья магия была направлена не на разрушение или контроль, а на создание чего-то нового, на преобразование, на развитие. Именно его закончила Беломорец. Уголок его губ дрогнул в почти неуловимой, холодной усмешке. Он представил одиннадцатилетнюю Раду на её поиске. Не холодную, расчётливую тень, пробирающуюся сквозь чащу в одиночку, а неспящий вулкан в миниатюре. Встретив ту же Гарафену, требовавшую “самого дорогого”, она бы не откупилась случайной вещицей. Она бы, наверное, взорвалась. «Как ты смеешь что-то требовать у меня?! Ты хоть знаешь, чья я дочь?! А ты, рептилия, просто лежишь и мешаешь пройти! Дай дорогу!» — и, возможно, в приступе ярости попыталась бы пульнуть в змею каким-то заклинанием или, что вероятнее, начала бы с ней яростно спорить о несправедливости взимания платы за передвижение на дорогах общего пользования. А если бы наткнулась на плачущих детей в трясине? Он, Громов, прошёл мимо. Она же.. она бы, скрипя зубами от раздражения на их некомпетентность и магическую несостоятельность, всё равно ввязалась. Из принципа. Из невозможности пройти мимо, когда кто-то слабее попадает в беду. Она бы, ругаясь: «Вы ни черта не умеете! Смотрите, как надо, показываю только один раз!», искала длинную палку, пыталась что-то сконструировать из подручных материалов — верёвок из лозы, брёвен, скреплённых заклинанием вечного приклеивания, или что она могла бы ещё выдумать в одиннадцать лет. Не по инструкции мамы и папы, конечно же. Методом её коронной импровизации. Создавая решение на ходу, прямо в грязи и панике, потому что её воля и ярость не позволяли просто уйти, а тяга самоутвердиться требовала сделать ту самую палку-спасалку прочнее, чтобы ей потом все ещё “спасибо” сказали. Её путь к Алатырю был бы не прямолинейным марш-броском, а целой драмой с сожалением о потерянных серьгах от “Картье” и интеллектуальным унижением каждого встречного. Она к полуночи притащила бы за собой не только себя, но и пару спасённых неудачников и стойкую неприязнь к отдыху на открытой природе. И вот её камушек из кармашка мантии горит красным, как кипящее волшебство. Не холодным, одиноким белым. Ирония была в том, подумал Громов, подходя к зданию Ведомства, что их пути, в сущности, привели к одному результату — к должности директора СУМРАКа. Только он пришёл туда в одиночестве. А она — протащив с собой всю свою шумную, яростную, созидающую стаю бешеных и иногда кусающихся собак. Центральное Ведомство магических дел пахло холодными ветрами, трудом, железом и одиночеством. Прямо как Россия. Михаил Владимирович Громов прошёл мимо живых и чрезвычайно болтливых портретов каких-то великих ведунов и царей в холле. Они здоровались с ним, прекрасно зная, кто он такой и сколько сделал для страны, но он не отвечал на их вопросы и комплименты. Теперь он сидел за своим стандартным столом, начищенным до безликого блеска, которого не было видно в свете единственной лампочки и в сумерках несуществующего в помещении окна. Второй день, а здесь всё так же пусто. На столе не было ни стопок текущих дел с грифом “СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО”, ни схем оперативных расстановок, ни даже завалявшегося в ящике личного перстня-печати директора СУМРАКа. Лежал только один предмет: тонкий чарзеркальный терминал с этим дурацким паролем “1234”. Громов сидел неподвижно, его спина, вопреки всему, была прямой, как и десятки лет назад, когда отец впервые выправил ему плечи ударом летающей деревянной ложки с кухни. Его лицо, с годами ставшее ещё более резким и высеченным, было лишено выражения, но не морщин. Серые глаза, холодные и всезнающие, были прикованы к закрытой двери. Он ждал. Это было его новое умение — ждать и мириться с решениями, которые принимали за него. Неделя. Всего неделя прошла с тех пор, как политический скандал, закрученный вокруг операции “Обломов”, вынудил его подать в отставку. Не потому что он проиграл. Система, которую он отстраивал на самом крепком фундаменте и которой так мастерски пользовался, на этот раз дрогнула под внешним давлением. Потребовалась голова. Его голова. И он отдал её без колебаний — это был логичный ход — позволить случиться “шаху”, чтобы избежать “мат”. Теперь он здесь. Формально — в почётной отставке для заслуженного политического деятеля страны. Фактически — в ссылке. Дверь открылась без стука. Вошёл молодой человек в чистом, выглаженном, но дешёвом костюме. Тонкая ткань, кривые пуговицы — Громову как человеку, знакомому с финансовым достатком не по наслышке, всё это сразу бросилось в глаза. Лицо юноши было незнакомым, в глазах читалась услужливость и плохо скрываемая нервозность. В руках он нёс один-единственный бумажный лист в прозрачном пластиковом файле. Никакой магии. Чистая простецкая бюрократия. -Михаил Владимирович, доброе утро, - голос молодого человека слегка дрогнул. Он явно знал, к кому пришёл. Знание не прибавляло ему уверенности, а наоборот, пожирало его изнутри. Громов не ответил. Он лишь медленно перевёл на него взгляд, ожидая. -М-мне поручено передать вам задание на сегодня, - юноша положил файл на идеально чистую столешницу, отодвигаясь, будто боялся обжечься. -От главы департамента ведического хозяйства. Громов не стал смотреть на бумагу. Его взгляд не отрывался от гостя его кабинета. -Задание, - сказал он. Голос был ровным, без интонаций, но в этом одном слове прозвучало не столько ожидание, сколько презрение. Молодой человек сглотнул. -Да, Михаил Владимирович. Требуется провести анализ и составить сводный отчёт… - он запнулся, и краска стыда залила его щёки. Громов наконец опустил глаза на лист. Крупный шрифт. Простая формулировка. Никаких грифов. Административный циркуляр, не привязанный ни к каким мероприятиям, заказам, дедлайнам: «О ПОВЫШЕНИИ ЭФФЕКТИВНОСТИ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ КАНЦЕЛЯРСКИХ ПРИНАДЛЕЖНОСТЕЙ И РАСХОДНЫХ МАТЕРИАЛОВ В ПОДРАЗДЕЛЕНИЯХ ВЕДОМСТВА ЗА I КВАРТАЛ. Требуется: провести сравнительный анализ расходов на бумагу формата А4, стандартные шариковые ручки, зачарованные перья, бесконечные чернила, чай/кофе из списка отделов в приложении 1; выявить отделы с аномально высоким потреблением. Предложить меры по оптимизации. Срок исполнения: до конца рабочего дня». Подпись: какой-то человек, чьё имя Громов даже не счёл нужным запомнить. Наступила тишина. Та самая леденящая тишина, от которой у прежних подчинённых Громова сосало под ложечкой. Внутри Михаила Владимировича что-то дрогнуло. Не сердце — этот орган он давно приучил к абсолютному молчанию. Дрогнуло нечто более глубокое, фундаментальное, нутро стратега, воина и лидера. Перед его внутренним взором, как назойливый повторяющийся сон, всплыл не этот кабинет, а его собственный, в СУМРАКе. Пространство власти. Стол, заваленный картами с метками террористических ячеек тёмных ведунов, досье на аномалии, способные стереть с лица земли целый район, отчёты о потерях в операциях, где на кону стояли жизни и стабильность страны. Он отдавал приказы, от которых зависели судьбы. Он был причиной. Пионером. Цезарем. А теперь… Какие-то бумажки, подписи где требуется, канцелярские принадлежности. Для уязвлённой гордости Громова это был не просто маленький проект на один рабочий день, а целое унижение. Ему спустили все ошибки СУМРАКа с рук, но теперь давили сверху, душили рутиной и шептали: «Твоя эра закончилась. Ты больше не гром. Ты — капля в море. Следствие. Теперь считай ручки и стаканчики из-под кофе». Волна возмущения, острого и ядовитого, как кислота, поднялась из самого нутра. Она была знакомой. Такой же, как в детстве, когда отец заставлял его часами чистить сапоги до зеркального блеска, “потому что порядок начинается с мелочей”. Но тогда был смысл. Была цель — стать безупречным, как отражение в этих сапогах. Здесь же, в кабинете без окон, не было ни смысла, ни цели. Он ощутил почти физическое сопротивление каждой клетки своего тела. Руки, привыкшие сжиматься в кулак или лежать на столе, отдавая приказы жестом, не хотели тянуться к этому листку. Разум, отточенный для анализа многоходовых комбинаций и прогнозирования, отказывался фокусироваться на строчке про подсчёт чернильных склянок. Вся его сущность, отточенная годами управления СУМРАКом, — вся эта сложная, страшная, безупречная машина… Вдруг сидела и занималась бумажками. Это ниже его достоинства. Ниже его уровня интеллекта и возможностей. Он посмотрел на молодого человека. Тот уже не смотрел на него, уставившись в пол, желая лишь одного — исчезнуть. От него никаких хоть сколько-нибудь умных слов явно не дождёшься. Громов медленно, с почти театральным усилием, протянул руку. Его пальцы, длинные и сухие, взяли пластиковый файл. Движение было безошибочным, лишённым суеты. Он положил лист под глазами и ленивым жестом руки заставил служебное чарзеркало ожить. -Передайте, что задание будет выполнено, - произнёс Громов. Его голос звучал так же ровно и холодно, как если бы он отдавал приказ на ликвидацию угрозы национальной безопасности. Ни тени гнева. Ни капли унижения. Абсолютный, бесстрастный профессионализм. Молодой человек вздрогнул и зайцем выбежал из кабинета, торопливо прикрыв дверь. Громов остался один. Он ещё несколько секунд смотрел на злосчастный лист. Он открыл базу данных Ведомства, нашёл раздел финансовой отчётности. Его взгляд, тот самый всевидящий взгляд, который когда-то выискивал слабые места в обороне врага, теперь скользил по столбцам бесполезных цифр. Внутри, в той самой глубине, где прятался когда-то маленький Миша, дрожавший от страха не оправдать ожиданий, всё ещё клокотало сопротивление. Воин рвался в бой, а не к возне с бумажками. Стратег строил многоходовки, а не складывал цифры в таблицу. Лидер вёл за собой, а не отчитывался перед какими-то клерками. Тишина в глухом кабинете была нарушена лишь лёгким недовольным скрежетом кристалла о стекло, тихим и чистым в своём раздражении, как отдалённый звон. Михаил Владимирович, приложив пальцы к чарзеркалу, оставил на нём случайную царапину от уголка камня своего волшебного перстня, который когда-то творил мощнейшие заклинания, а сейчас служил просто дорогим украшением. «Очередная издёвка». Это было не колечко с сияющим бриллиантом, созданное для того, чтобы преломлять свет и радовать женский глаз. Нет. Это был крупный алмаз. Сырой, необработанный камень. Он лишь улавливал холодный свет потолочной лампы и отбрасывал его обратно призрачным сиянием, в глубине которого таилась стальная, серая искра магии. По шкале Мооса — 10. Абсолютная твёрдость камня, непобиваемая прочность. Редкость, делающая его для простецов недостижимым, а для ведунов — почти знаком избранности. Громов смотрел на него, как на самое лучшее в мире ружьё. МЕРЗКО. Мерзко от понимания необходимости, по которой из этого оружия самого сильного боевого арсенала сделали просто дорогую безделушку. ОНИ, эти люди, власть имеющие, вечно занятые политическими играми, даже не осознают, какой потенциал упустили, сдав единственного солдата, имеющего такую мощь, в запас. Такого солдата во всей России не сыскать. Он был обучен один такой и его оружие в единственном экземпляре было выпущено лишь однажды. Он тогда стоял в шеренге таких же пятиклассников отделения Хорс, но не среди них. Он стоял чуть в стороне, как уже привык. На нём была новая форма глубокого гранитового цвета, вышивки древесной коры на плечах пиджака отдалённо ещё пахли волшебством, а туфли, начищенные до блеска, плотно держали равновесие и осанку. Он ждал испытания и его получил. “Каменная палата” — звучало как название дешёвого вульгарного бара с навороченными западными спиртными напитками. На деле это было огромное, высокое, круглое помещение где-то в глубине горы Качканар, куда их привёл классный руководитель, суровый, но заботливый ведун с седыми висками по имени Валерий Матвеевич. Стены Палаты были вырезаны из настоящего малахита, настолько отполированного, что в нём тускло отражались испуганные и возбуждённые лица детей. В центре зала на каменном подиуме стояло множество людей. Мастера-проводники. Они не были похожи на советских учёных, вдохновлённых Курчатовым да Циолковским, или обычных волшебников из педсостава. Скорее на кузнецов. Лица скрывали тёмные капюшоны с какими-то причудливыми узорами, но из-под них виднелись густые, часто седые бороды и руки, покрытые тончайшими шрамами-ожогами от контакта с раскалённым металлом и дикой магией, с кривыми пальцами, которые, казалось, могли согнуть стальной прут, но при этом двигались с ювелирной точностью. Та процедура была быстрой и наполненной тайной. По одному, детей подзывали к мастерам. Те молча брали руку ребёнка, не глядя на его лицо, и сжимали в своих горячих, шершавых ладонях. Не было никакого зрелищного волшебства — лишь сосредоточенное молчание и пристальный взгляд куда-то сквозь кожу и кость, прямо в разум, словно читая мысли в бликах глаз. Через несколько дней после того посещения Каменной палаты классный час на отделении Хорс был посвящён вручению перстней. Это был не торжественный сбор, а скорее семейное событие в учебной аудитории. Три мастера-проводника сидели за столом преподавателя, а перед ними на бархатных подушечках лежали готовые магические перстни на каждого из учеников класса 5Х-1. Детей вызывали по списку. Каждому вручали его перстень, и один из мастеров — чаще всего тот, кто лучше всего прочувствовал душу ребёнка — давал краткое пояснение. Для девочки-непоседы — улыбчивый мужчина объяснил, как цитрин в серебряной оправе будет откликаться на её талант летать на метле лучше всех. Для неуклюжего мальчика — некая женщина мягко напомнила, что яшма в железном ободке станет его оберегом и опорой. Атмосфера была тёплой, почти уютной. До тех пор, пока не вызвали Громова. -Михаил Громов. Он поднялся с места. Его движение было чётким, лишённым суеты, хотя на самом деле он нервничал. Его отец всегда хвастался своим роскошным перстнем с одним-единственным ярко-фиолетовым александритом, любил им колдовать просто так, постоянно светил им перед женой и никогда хотя бы мало-мальских колечек ей не дарил, словно издеваясь над её простецким происхождением. Миша подумал, что это очень важно — если его перстень будет красивее отцовского, чтобы он так не хватался больше перед мамой и не угрожал волшебными тумаками сыну. Лишь это ожидание быть лучше двигало его к столу, к мастерам, перед которыми ни в коем случае нельзя опустить взгляд. На бархатной подушке перед ним лежало его кольцо. В аудиторном свете ненастоящего солнца под потолком оно выглядело внушительным. Металл не блистал, камень не играл радужными красками. Тишина в классе стала напряжённой. Даже дети почувствовали, что этот перстень не такой, как у всех. Мастер аккуратно взял кольцо, но не протянул сразу мальчику. Он смотрел прямо на ребёнка так напряжённо, словно готовился зачитывать во всеуслышание мрачное пророчество. -Михаил, - начал он. -Это твой перстень. Основа — платина. Металл благородный, не вступающий в реакции. Он не оксислится, не заржавеет, не сломается… Не заразится чужим страхом и не поддастся чужой воле. Он всегда служит твоей цели. А сердце инструмента — алмаз. Не каждый удостаивается такого, - в голосе мастера прозвучало не хвастовство, а нечто гораздо серьёзнее. -Алмаз — камень абсолютной твёрдости. Он не для красивых фокусов. Он для силы. Твоя магия, пропущенная через него, станет острой, как раскат грома, и сокрушительной. Наконец он протянул перстень ребёнку, но говорить не закончил. -Алмаз абы кому не доверяют, мальчик, - добавил он сурово. -Его дают тем, в ком видят не просто силу, а потенциал. Потенциал стать великим. Великим магом, чья воля способна менять не просто предметы, а ход истории. Этот потенциал возлагает на тебя ответственность. Если будешь воспринимать его как простое украшение, оно так и останется побрякушкой. А ты — так и останешься тем, кто мог стать кем-то бо́льшим, но не стал. Миша взял перстень. Холод металла и камня на долю секунды обжёг пальцы, а платина долго не могла согреться под теплом его рук. -Великим… - повторил он, и в его детском голосе не было ни восторга, ни страха, а смиренное ожидание чего-то. -Это значит, что я должен стать хорошим волшебником? Или плохим? Вопрос, прямой и характерный ребёнку, повис в воздухе, как разряд молнии. Пока другие дети зашептались, а педагоги многозначительно переглядывались, разговор Миши и мастера не сворачивался, а уходил на новую ветвь рассуждений. -Иногда, Михаил, для истории нет разницы между хорошими и плохими. Есть лишь Есть лишь результат, которого достигает ведун своей магией. Один может спасти город из самых добрых побуждений, но запустить цепь событий, которая приведёт к кровопролитной войне. Твой отец наверняка знает об этом не по наслышке… Другой может убить тысячу врагов, но установить мир во всём мире. История, люди — они потом решат, окрасить его имя в белое или в чёрное. Ведун не может контролировать это. Но может контролировать свои действия и решать, с какими последствиями он готов смириться. Миша слушал, не моргая. Его ум, уже отточенный отцовскими уроками, схватывал суть, отбрасывая сантименты, как и должен был. -Значит, я могу пытаться быть хорошим, но меня всё равно назовут плохим? -Можешь, - легко кивнул мастер, приметив верную логическую цепочку, хотя ещё и окрашенную в детскую невинность. -Или наоборот. Решение всё равно будет не за тобой. Оно будет за теми, кто будет обсуждать тебя и последствия твоих действий. И за теми, кто будет писать историю. Спустя небольшую задумчивую паузу, мастер тихо добавил, поправляя прядь своей бороды: -Люди любят простые ярлыки, но правда всегда сложнее. Тогда Миша задал свой последний, самый важный вопрос. Не о чёрном и белом. -А что, если моё имя будет окрашено в серый? Ответ прозвучал не сразу. И исходил он не от одного из мастеров, а как будто от всех троих одновременно, сложившись в единую, загадочную фразу. -Если твоё имя станет серым, это будет означать только одно: ты был настолько важен, что мир так и не смог решить, что ты такое. И побоялся тебя забыть. И прославить — тоже. Но… Это лишь предположение. Ты ещё маленький. У тебя впереди вся жизнь. Носи перстень с умом и помни наш разговор. Миша не стал отвечать. Почтительно, но почти бессмысленно кивнул. Он сидел, сжимая в кулаке холодный, тяжёлый перстень, и смотрел перед собой, не видя ни парты, ни одноклассников. Внутри у него не было ни волнения, ни гордости, хотя такой подарок мог бы произвести впечатление на отца с матерью. Слова мастера били его прямо в детский мозг, словно история о нём на самом деле уже написана и хранится где-то в будущем на стеллаже неизвестной библиотеки под большой табличкой «ОСТОРОЖНО! СЕРЫЙ ВОЛШЕБНИК!» Он складывал слова “правда”, “ответственность”, “великий”, как кирпичики. Он хотел быть хорошим и добрым волшебником. Но если хороший и добрый волшебник — это его отец, тот самый страшный человек, что бьёт его ремнём, ставит в угол и ругается в телевизор, то кто тогда злой волшебник? Позже, в общежитии “ул. Гвардейская”, когда все светили своими новыми кольцами, переливая огоньками сапфиров и изумрудов в попытке доказать, у кого круче, Миша медленно надел свой платиново-алмазный инструмент. Перстень сел идеально. Он поднял руку, разглядывая камень. Алмаз казался даже некрасивым. Как оружие, которое начнёт сразу стрелять точно в цель, но гордо на стену вместо отцовского охотничьего ружья его не повесишь. Ему было одиннадцать и у него в руках уже лежало то, что могло определить судьбу всей ведической России. А теперь, сорок лет спустя, его оружие сдал в арсенал какой-то бюрократишка из Ведомства, дав новую задачу: возиться с бумажками, а не стрелять. А Михаил Громов всегда был лучшим в решении задач. Даже самых унизительных. Кампания несистемного давления началась. План, выношенный Седовым и Тучковой после неубедительной встречи с Кругловым, был прост и этим ужасен: атаковать не вожака, а его стаю. Саму Раду, закалённую годами в противостоянии с Громовым и его аппаратом, сломать просто так не выйдет — в этом Круглов всё же был прав. Она научилась работать на опережение, принимать самые абсурдные решения, не переступая рамки дозволенного СУМРАКом. Но на СУМРАКе её жизнь не заканчивается, ведь так? Цель первая: Ланская Есения Константиновна. Нарыть на неё информацию было проще простого — она вторая по степени публичности после Беломорец. Она и свою фамилию в Малахитовую Книгу впервые за сотню лет вернула (несколькими годами ранее все ведические СМИ только об этом и трещали), и на балах светится, и на открытых судебных заседаниях частая гостья. Далее логика была железной: следовательница Ведсудейства, принципиальная до фанатизма. Если на её стол начнут массово сыпаться дела, так или иначе скомпрометированные или связанные с действиями СУМРАКа под началом Беломорец, это должно посеять в ней сомнения. Мол, твоя подружка либо некомпетентна, раз такие дела возникают, либо сознательно закрывает глаза на беззаконие. Через неделю Есения действительно обнаружила на своём столе подозрительную стопку заявлений: дело о незаконном использовании магических артефактов в операции, которую курировал отдел Виктора Седова, но отчёт по которой лежал на подписи у Рады; ещё одно — о превышении полномочий оперативной группой, формально числившейся в подчинении директора (ранее числилась под Громовым). Документы были оформлены безупречно, подтасовки — тонкие, заметить их можно, только если смотрящий или юрист от бога, или ужасный зануда. Есения была и тем, и другим. Тучкова ждала звонка, скандала, запроса в архивы и предъявления ордера на арест нового директора. Но вместо этого получила официальный, на аккуратном бланке Ведсудейства ответ от Есении не как от простой гражданки Российской Федерации, а как от старшего следователя департамента Ведсудейства по особо важным делам Есении Константиновны. Краткий, сухой, с цитатами из регламентов и отсылками к юрисдикции, которую Есения зазубрила от и до на юрфаке. Тучкова надеялась, что аргументацию можно оспорить, а любой закон — обойти, но заключение в конце письма не давало никаких намёков на наличие места для манёвра и продолжение диалога: «Предоставленные материалы не относятся к компетенции отдела следователя Ланской Е.К. и содержат признаки преднамеренного смешения процессуальных норм. Переадресованы в отдел внутреннего контроля Ведсудейства для проверки на предмет служебного подлога». Внизу — идеальная аристократичная подпись, выведенная так, чтобы адресат письма не имел поводов ни в чём усомниться. Виктор, прочитав копию, выругался. -Вот стерва. Она даже не дрогнула. Значит, либо Беломорец её предупредила, либо… -Либо она сама умнее, чем мы думали, и её лояльность не купить сомнениями, - закончила Тамара, потирая переносицу. -Идём дальше. “Винни-Пух”. Цель вторая: Щедро Николай Андреевич. Здесь ставка делалась на его прошлое, нарытое в архивах руками Круглова. Записки об операции “Качканар”, в которых этот прохиндей упоминался как школьный сорока со средней успеваемостью, неблагородным происхождением и такими незавидными качествами, как жадность и излишняя прагматичность. Сейчас его сеть баров под лейблом “Щедро и Ко”, а также одна из крупнейших кондитерских Москвы создают ему легальную ширму, но бывших сорок не бывает — вот, во что верят выходцы из Колдовстворца старой закалки. Идей было множество. Можно пустить слух о нечистых поставках для его заведений, о связях с полукриминальными элементами, подлить масла в огонь через налоговую. В общем — испортить репутацию, чтобы дому Беломорец пришлось либо публично от него открещиваться, подорвав доверие в своём кругу, либо защищать скомпрометированного друга, подорвав свой имидж. На последнее старшие Беломорцы и под дулом пистолета не пойдут, а вот младшая — вполне. Ставки делались на это. Но и здесь их ждал провал. Расследование потенциальных налоговых нарушений упёрлось в безупречный аудит, проведённый напрямую юридической фирмой Беломорцев и заверенный официально в Ведсудействе. Репутация сороки была спрятана как игла со смертью Кощея: в яйце, яйцо — в утке, утка — в зайце, заяц — в сундуке. И, глядя на то, каким чистым в глазах государства и общественности был Николай, нетрудно было догадаться: Радмила сделала всё, чтобы обеспечить его благополучие. Даже умудрилась подбить родителей взять под протекторат совершенно чужого человека. А слухи о криминальных связях разбивались о новый, неожиданный статус Коли: с недавних пор, около года, он — законный супруг Есении Ланской. Официально заявленный, оформленный. Когда Тучкова и Седов обнаружили, в его новых документах он числится не как Щедро, а как Ланский, им показалось, что небо упало на землю, а реки потекли вспять. Атака на него теперь автоматически воспринималась как атака на всю семью Ланских. Юридические отделы и СМИ схватились бы за такие новости с воплями восторга. Для незнающих, особенно для незадачливых следопытов из СУМРАКа, смена фамилии мужем на фамилию жены, ещё и такой влиятельной, показалась бы очевидным политическим ходом, знаменитой сорочьей смекалкой: Коля, некогда Щедро, стал Ланским, превентивно обеляя себя перед светским обществом и закрепляя статус-кво. Впрочем, так оно и есть. Но лишь для узкого круга людей это событие было окрашено ещё и безоговорочной капитуляцией и высшим признанием в любви, на которое был готов такой человек, как Николай. Теперь у Тамары Тучковой и Виктора Седова была самая шокирующая в мире информация и не было никаких результатов. Цель третья: Вишневский Савелий Егорович. Казалось бы, самая лёгкая мишень. Журналист, вечно светящийся в скандальном “Лукоморье” да ещё и главный редактор собственного жёлтоватого издания “Вихрь-атаман”. Достаточно запустить контр-расследование, обвинить его в клевете, в фальсификации фактов, подорвать доверие к изданиям — и ослабить важнейший внешний информационный канал Рады будет как пить дать. Они тут же попробовали. Через подставных лиц, подчинённых в отставке, обходя департаменты Ланской и старших Беломорцев, они подали в суд два одинаковых иска на “Лукоморье” и “Вихрь-атаман” за распространение заведомо ложной информации, порочащей честь и достоинство сотрудников СУМРАКа. Ждали паники, отступлений, публичных извинений. Вместо этого в кабинет Тучковой позвонил лично Роберт Менщиков, старший редактор “Лукоморья”, человек с репутацией опытной, мудрой и очень опасной крысы ведической журналистики. Его голос, обычно окрашенный характерными громкими нотками ростовчанина, по ту сторону чарзеркала был вдруг сладким медовым и одновременно абсолютно каменным. -Тамара Викторовна, здравствуйте. Я получил любопытные бумажки из суда. Вы, часом, не пытаетесь учить моих птенцов летать? Савелий Вишневский — талантливый репортёр, лучший в своём роде. И что самое главное — точен. У него уникальный подход и всегда особенные источники. И если вы начнёте ставить под сомнение его статьи, мне придётся.. ну, опубликовать кое-что из наших старых заметок. Очень старых. Ещё со времён, когда некоторые нынешние руководители отделов были простыми оперативниками и допускали такие оплошности… Ох, даже вспоминать неудобно. Давайте не будем портить друг другу настроение, а? Угроза была настолько прозрачной и чудовищно смертоносной, что Тучкова, побледнев, тут же отозвала судебный иск, а затем и второй. Савва даже не узнал о конце света, едва не грянувшем над его головой — настолько быстро среагировал Роберт, прикрыв спину своего лучшего репортёра в нужный момент. Савва продолжал писать свои разгромные статьи о коррупции в старых структурах СУМРАКа, черпая вдохновение из доверительных бесед с Радой за чаем в имении у Филёвского парка. Три поражения подряд. Три крепости, оказавшиеся неприступными. В кабинете Тучковой, за закрытыми дверьми, витало злое, беспомощное бешенство. Седов ходил по кабинету, как загнанный зверь, его тень металась по стенам, заставленным стеллажами с архивными папками. -Они все в доле, - прошипел Седов, с силой опуская кулак на стол. -Все! Ланская покрывает сороку, сорока женился на Ланской, журналисту помогает сам Менщиков, а над всем этим витает тень Беломорцев! Это не случайность. Это цепочка! Шторм их прикормила! -Признаться честно, сделала она это очень ловко, - Тучкова почти переварила произошедший разгром. -Ланская прикроет юридически. Ще… Ланский держит тыл. Вишневский контролирует СМИ. И все они верны ей. Прикормила-то да, но таких разных людей собрать на голом макиавеллизме даже Громов бы не смог. Было что-то ещё… Она не договорила. В человеческие взаимоотношения, построенные на доверии и любви, она не верила. Тучкова какие-то время сидела неподвижно, её задумчивый взгляд был прикован не к коллеге, а к тонкому досье, лежащему перед ней. Это была не оперативная сводка, а подборка сухих административных данных, собранных через подконтрольных клерков в жилищных управлениях, банках и службах доставки. -Мы искали слабости в их профессиях, в их прошлом, - сказала начальница Аналитического Отдела тихо. -Но забыли задать самый простой вопрос: где они живут? Где они спят? Я долго ждала, когда мне смогут легально предоставить все эти документы. Она перевернула первую страницу. -Беломорец Радмила Юрьевна. Официально прописана, разумеется, в родовом имении в Замоскворечье, где живут её родители. Но это лишь политический расчёт. Она туда она наведывается раз в месяц от силы. Все её личные счета, включая служебные расходы на транспорт, мелкие покупки, подписки — всё завязано на другой адрес. Филёвский парк. Усадьба Беломорцев, переписанная на неё лет десять назад. Там же зарегистрирована частная практика психомагического консультирования некой Щедро Стефании Андреевны. Сестрички того сороки. Седов, человек с почётным званием генерала ОУВС, начал вести мыслительные процессы с таким неожиданным трудом, что у него даже сосуды на висках вспухли. -Знакомое имя. Кажется, в древнем отчёте об операции “Тихий причал” разок его видел. Обычное гражданское лицо. Тамара покачала головой, продолжая рассказ. -Все её клиенты платят на счёт, привязанный к этому же адресу. Туда же приходит вся её личная почта, медицинские карты, даже заказы на… Цветы. Тоже от Беломорец. И, что важнее, - женщина вытащила справку из архивов скорой помощи, на которую смотрела, как на записку о чьей-то невменяемости. -Два вызова за последние годы по тому адресу. Для Стефании Щедро. В графе “лицо, сопровождающее пациента/дающее согласие” стояла отметка: «близкое лицо, ответственное за благополучие». И подпись — Беломорец Р.Ю. Это не юридический термин, Витя, ты понимаешь? Это расплывчатая формулировка… Которую используют, когда нет официальных родственных связей, но есть очевидная личная ответственность и право принимать решения. -Зная тягу Штормихи к меценатству, я не удивлюсь, если она приютила эту бродягу и дала ей работу, - кисло скривился Седов. -Получает дивиденды, вот и прикрывает. -Я знала, что ты это скажешь, поэтому запросила у своих специалистов анализ её публичного образа. Она выложила на стол несколько распечатанных зачарованных фотографий с официальных приёмов последних лет. Бал в честь тысячелетия Колдовстворца, где было видно даже микродвижение гирлянд. Торжественный вечер в каком-то магическом фонде с кучей чокающихся бокалами гостей. Открытие новой экспозиции в Третьяковской галерее. Злополучная свадьба Николая и Есении Ланских. На всех — Радмила не в сопровождении какого-нибудь надутого аристократа, не под руку у перспективного дипломата или военного. Рядом с ней, чуть позади, но всегда в поле кадра — Стефания Щедро. В элегантных, чудовищно дорогих платьях, на которые средств у простого психомага явно не найдётся. Их позы и положение друг к другу никогда не были вызывающе близкими, но в них читалась абсолютная синхронность. Взгляд Рады, всегда острый, оценивающий и язвительный, скользил по залам в приветствии гостей, а потом на долю секунды возвращался к Стеше с каким-то немым вопросом. И Стеша всегда просто кивала. -Компаньонка? – фыркнул Виктор, разглядывая снимки с такими искривлёнными губами, будто там были изображены не светские мероприятия с красивыми лицами, а похабщина из журналов для взрослых. -Боевая подруга? Нет… Он задумался снова. Выглядело это даже комично. -Смотри, - он наконец ткнул пальцем в другую фотографию, где в кадр попали Юрий и Маргарита Беломорец. Они стояли в кругу важных персон, но Маргарита время от времени оборачивалась, и её взгляд, обычно ледяной и оценивающий, намеренно, осознанно смягчался, встречаясь со Стешей. А Юрий где-то на заднем плане другого фото даже подал ей бокал шампанского, что для него, человека строгих дворянских правил, было жестом почти фамильярным. Выверенным, намеренным, но всё же. -Я не дворянка по крови, - честно, но бесстрастно призналась Тучкова, почти снисходительно глядя на тыкающие во всё подряд пальцы коллеги. -Но даже тут видно, что Беломорцам эта Стефания не чужая. Она отложила одним махом руки все фото и взяла последний лист — анализ служебной активности Рады после тяжелейших операций. -И вот главное. После любого провала, любой зачистки, которая ломает психику даже ветеранам – её палец скользил по каким-то старым графикам. -Она всегда возвращается. Не всегда на следующее утро, но возвращается. Без признаков профессионального выгорания — гляди! Это даже нашими медиками подтверждено. Словно её… - Тучкова перебирала края бумаги пальцами, словно поискала слово. Следом на её лице появилась гримаса глубокого отвращения, смешанного с неприятным пониманием. -Словно её каждую ночь чинят. Седов молчал, впитывая эту информацию. Картина складывалась. -Значит, Щедро её мастер реставрации. -Вероятно, да, - неохотно согласилась Тамара. -Шторм бушует здесь, потом возвращается домой, чтобы прийти в себя и работать дальше. Без неё Беломорец — это что? Гений, да. Воля, да. Но и бомба замедленного действия. Она сложила короткими чарами все бумаги в ровные стопки и думала. Вот где прячется золотая жила. Атаковать профессиональную репутацию Стефании было бессмысленно — она была гениальным специалистом, и её клиентура включала слишком многих влиятельных людей. Давить через простецкую семью? Но Благовещенск и его контингент остался далеко в прошлом, забытым под блестящим и непробиваемым статусом золовки Ланских. -Мы не сможем подойти к ней в лоб. Её Беломорцы, как стервятники окружили. Извне не пробьёшь, но изнутри… Что, если пошатнуть доверие между тихой гаванью и бурей? Намекнём, что она превращается в другую бурю.. очень похожую на ту, что мы все так хорошо знаем? -На Громова, - уточнил для всех Седов — и вот в его глазах вспыхнуло что-то, превращающее его из тугодума в генерала ОУВС во время оперативной работы. -Да. Для всего ведического сообщества Громов и его СУМРАК — чудовище. Если вдруг Беломорец покажется младшенькой Щедро таким же чудовищем… Фундамент треснет. Это был рискованный, даже неадекватный план. Но после трёх провалов других вариантов не оставалось. Если Стеша дрогнет, то, возможно, дрогнет и вся их несокрушимая сеть неизвестно почему державшихся связей. А в лучшем случае — и сама Рада, лишённая своей главной опоры, наконец сломается под тяжестью короны и своей гордыни. План был изощрённым, как ловушка для жар-птицы — красивой, сложной, а главное предназначенной для мифического существа, поймать которое простым смертным не дано. Тучкова и Седов решили действовать лично, но не в лоб, руководствуясь принципу “верить в то, о чём говорим”. Они пригласили Стефанию на спланированную консультацию в нейтральное, но престижное место — закрытый санаторий для ведунов под Москвой, в Звенигороде, формально под предлогом обсуждения какой-то психомогической поддержки персонала СУМРАКа в период переходного руководства. Это звучало легитимно, не угрожающе и вполне могло отвечать интересам самой Рады, известной в их качканарском кругу своей сердобольностью и склонностью к гуманизму. Однако Рада не сообщала о таких планах. А она всегда сообщала обо всём. Стеша пришла. Она была в простом, но безупречно скроенном платье в крупный серибристый бисерный цветочек, её светлые волосы были убраны в мягкий пучок и закреплены хрустальными шпильками с множеством мелких сияющих деталей из выставленных на всеобщее обозрение кристаллов Сваровски. Стефания уже не первый год вертится в светском обществе и, хотя сохраняет более приземлённую позицию по многим вопросам в отличие от Рады (особенно в финансах, где та может наобум забронировать ресторан со звездой Мишлен на обычный вечер вторника, а Стеша мягко предложит альтернативу — приготовить домашнюю лазанью), она намеренно подобрала сегодняшний гардероб так, чтобы по ней было видно: она не простушка и за ней стоит целая толпа влиятельного народа. Даже при этом Стефания Андреевна была на первый взгляд хрупкая, нежная, как мимоза. Но Тучкова, чей глаз был намётан на детали, помимо дороговизны одежды, сразу отметила другие три вещи. Во-первых, украшения. На шпильках эта молодая женщина не остановилась: у неё в ушах сверкали небольшие, но безупречно огранённые серьги-гвоздики в оправе из белого золота. Тучкова видела их однажды — на парадном приёме старого князя, где она, к великому сожалению, встретила Радмилу да ещё и в качестве особенной гостьи (выяснилось, что этот князь был её дедом по материнской линии). На том приёме точно такие же серьги носила сама Беломорец. Или конкретно эти же?.. Совпадение? Подарок? Или просто общие украшения? Но камни в серьгах – наверняка якутские бриллианты — были слишком дорогими, слишком беломорскими, чтобы быть простой безделушкой. Во-вторых, часы. На тонком запястье Стеши тикали не девчачьи часики, а строгие, с матовым прочным корпусом, на стальном ремешке и со сложным циферблатом. У Тамары Тучковой и Виктора Седова на руках в этот момент были точно такие же. Они сразу их узнали. Это были служебные часы мракоборца с хронографией и встроенным зачарованным компасом. Модель, которую не купить в магазине — их выдают только со служебной тактической формой Отделом Обеспечения. Они явно были сняты с чьей-то руки и отданы ей. В-третьих, осанка. Не та дворянская прямая линия Рады, а нечто иное — просто непоколебимая устойчивость. Как будто она принесла с собой кусочек той самой усадебной тишины. Они начали с лёгкости, с ложной заботы. Седов, изображая озабоченного ветерана, говорил о непомерной нагрузке на молодого директора, о рисках эмоционального выгорания и последствиях этого деструктивного поведения на состояние всего оперативного сектора организации. Тучкова, играя роль проницательного аналитика, мягко намекала: «Вы, как человек, ближе всех к ней, не замечали ли.. изменений? Признаков того, что груз власти, ответственность и тень Громова меняет её? Превращают в нечто… Чужое? Для вас как для простого человека, в первую очередь». Они не ждали признаний. Они ждали сомнения. Микроскопической трещины в её абсолютной уверенности, какой-то задумчивой мимики, движения бровей, затихшего голоса. Стеша просто слушала. Ранее она бы начала беспокойно прокручивать свой волшебный перстень, но эта привычка давно в прошлом — сейчас она спокойна, и её руки послушно лежали на столе. Она не вторгалась в мысли собеседников — Рада давно научила её, что никакая легилименция, даже её особо сильная, не сумеет пробить защиту мракоборцев. Но ей и не нужно было это делать. Она видела напряжение в уголках губ Тучковой, когда та произносила слово “чужое”. Слишком старательная естественность. Она слышала фальшивые нотки заботы в басистом голосе Седова. Он привык командовать и запугивать, а не утешать. Она чувствовала в воздухе не искреннюю тревогу, а хищный, выжидающий интерес. Как будто они не переживали за Раду, а изучали реакцию Стеши на яд, который сами же ей подсовывали. И когда Тучкова, сделав паузу, мягко спросила: «Вы уверены, что та Радмила, которую вы знаете, всё ещё там, внутри директора Беломорец?», Стеша наконец ответила. Она не повысила голос. Не изменила выражения лица. Она просто посмотрела на них своими огромными, зелёными глазами, в которых вдруг не стало ни мягкости, ни отстранённости. В них появилась твердь. Та самая, что держит на себе миры. Та самая, которая дремала в ней до знакомства с Радой, а теперь делала из неё незаменимого специалиста. -Вы ошибаетесь в самой основе своих тезисов, - сказала она конкретно, так чётко, что каждое слово прозвучало выговором. -Вы пытаетесь разделить Раду и директора Беломорец, будто это не один человек. Но это не так. Гости из СУМРАКа уставились на неё в оба глаза. Дурочка что ли, мелькнуло в голове у Седова. Не поняла очевидную метафору? Но Стеша уверенно продолжала, намекая каждым весом своего слова, что дурочка тут не она. -Рада, которую вы боитесь, которая взрывает ваши протоколы и называет себя стихийным бедствием, — это та самая девушка, которая в семнадцать лет поставила ультиматум Громову, чтобы спасти своих друзей. Она сражалась с ним, с тогдашним директором вашей структуры, почти на равных. И потом она снова годами сражалась с ним и вами, потому что не могла смириться с несправедливостью. Власть не изменила её. Она лишь дала ей полноту полномочий для ведения войны против людей вроде вас, которые считают жизни статистикой и расходным материалом. Не делайте вид, что вы не видите и меня лишь инструментом. Седов попытался возразить, но Стеша не дала ему вставить слово. Её голос приобрёл ту самую, не терпящую возражений упрямость, которой она усмиряла психические бури. -Вы спрашиваете, замечаю ли я, как вы выразились, тень многоуважаемого Михаила Владимировича. Нет. Я вижу страх превратиться в него. Но она не становится им только из-за людей, не позволяющих ей опуститься на дно. Я не ваш инструмент. Я человек, перед которым она не директор, не оперативник Беломорец, а просто Рада. И именно это, - Стеша слегка наклонилась вперёд, и её взгляд стал пронзительным, почти пугающим. -Не даёт тени Громова победить. Вы ищете слабое место? Поздравляю. Вы его нашли. Это я. Но вы не осознаёте масштаб грязи, в которую лезете, потому что… Она не закончила. Не нужно было. В комнате повисла тишина, в которой их собственное дыхание казалось неестественно громким. Они смотрели на эту хрупкую женщину в серёжках Рады и с её часами на руке, и вдруг поняли страшную вещь. Они думали, что имеют дело с психомагом, с подругой, с жилеткой для слёз, а перед ними на самом деле всё это время сидел грозный страж самого опасного и ценного актива Рады Беломорец — её человечности. Тучкова почувствовала, как её тонко сплетённая сеть лжи и намёков рвётся, натыкаясь на эти зелёные, полные понимания глаза. Седов догадался, что их план не просто провалился — они раскрыли себя тому, кто точно доложит Беломорец. -Консультация окончена, - вежливо, но финально сказала Стеша, поднимаясь с места. -И, господа, - она в последний раз встретилась с ними взглядом. Он был предупреждающим. -Пожалуйста, не тратьте свои ресурсы на подобные беседы. Моё время, как и время директора Беломорец, лучше потратить на спасение мира, а не на глупости, которыми вы здесь занимаетесь. Рада слишком добра, чтобы сказать вам это прямо. А я — нет. Доброго дня. Она вышла, оставив их в роскошной, но вдруг ставшей удушающе тесной чайной комнате. Дверь закрылась с тихим, но унизительно мягким щелчком. Седов молча достал сигару, руки его слегка дрожали. Тучкова сидела, уставившись в стол, её профессиональный ум главного аналитика СУМРАКа отказывался выдавать следующую обходную стратегию. -Она послала нас на все четыре с такими манерами, что я аж каким-то жуликом себя ощутил, - наконец выдохнул Виктор. Злости на Стефанию у него не было, был только шок. Тамара не ответила. Все законные методы борьбы с Беломорец и её стаей не увенчались успехом. Они сидели в тишине, в сигаретном дыме, разбитые феноменом, который их высохшие сердца отказывались понимать, а само его название было невозможно произнести вслух. Любовь. Отступление после провальной консультации со Стефанией Щедро было горьким, но не окончательным. Тучкова и Седов были не из тех, кто сдаётся после первой неудачи, особенно когда ставка — контроль над СУМРАКом. Уйдя от прямого психологического давления, они углубились в архивы, ища слабость в самой Стеше. Их привычно ждало разочарование. Досье на Стешу было тонким и скучным: талантливый легилимент, блестящая выпускница Колдовстворца, психомаг-консультант с частной практикой, сестра респектабельного бизнесмена. Ни намёка на хоть какой-нибудь компромат. Но в сводных отчётах о группе “Качканар” они наткнулись на приложение — личные заметки Громова о каждом участнике. Те, что так напугали Круглова, что он аж поспешно ретировался. О Стеше там было немного, но каждое слово било точно в цель: «Объект “Эхо”… Дар развился в экстремальных условиях, но опыт недостаточен. Эмоциональная привязка к брату и “Ярости” — главный стабилизирующий и управляющий фактор. Это можно использовать, но судьба одного объекта автоматически зависит от остальных. Требуется наблюдение… Её дар потребует жёсткого внешнего контроля. Без него — опасна для себя и окружения. Инструмент точечного применения…» Громов, как всегда, видел насквозь. Он обозначил и силу, и её источник, и её ахиллесову пяту. Но он же и предупредил: Стефания — инструмент точечного применения. Попытка использовать его неправильно, без жёсткого внешнего контроля (которым для Стеши, очевидно, была сама Рада), была чревата обратным эффектом. Тучкова, приученная к действиям, а не раздумьям, однако, увидела в этом не предостережение, а инструкцию. Если нельзя сломать психически, может, можно создать ситуацию, где этот инструмент сломается сам? Где жёсткий внешний контроль даст сбой? Они копнули глубже, в финансовые отчёты. И наткнулись на странное: ряд квитанций и чеков на астрономические суммы, уходивших из семейного фонда Беломорцев, за 2025-2027 годы. Даты шли после окончания операции “Качканар” вплоть до выпуска. Платежи же зачислялись не на благотворительность и не на политические взносы, а в закрытые, элитные академии психической магии на Медном бульваре и на оборудование для ментальных тренировок. Все чеки были выписаны на дом Беломорцев с росписью Радмилы. Рада Беломорец годами, на свои личные, колоссальные средства, спонсировала превращение Стеши из талантливого, но не умеющего контролировать дар и фильтровать поток легилимента, в непробиваемого мастера. Она не просто заботилась о ней на доступном ей языке. Она инвестировала в неё и свою защиту одновременно. Два зайца одним выстрелом. Вполне в стиле прагматичной Рады. Это открытие добило последние надежды на тонкую игру. Щит в лице младшей Щедро был выкован упрямством и беломорскими миллионами. В кабинете Седова, за очередным коньяком, повисло отчаяние. Действовать так, чтобы не создать шума, было невозможно. Цена — одна женщина. Результат – СУМРАК. Добиться этого было нереально, если избегать последнего и самого аморального способа, о котором даже Громов, вероятно, лишь теоретизировал в самых мрачных сценариях. -Физическое давление, - прошипел Седов, крутя в руках пустой бокал. Его лицо было искажено злобой и бессилием. -Не убийство. Такое мы не сокроем. Похищение. Изоляция. Лишить Беломорец её реставратора на несколько дней, создать кризис, посмотреть, как она поведёт себя без своей психической няньки. Она либо сломается, либо совершит ошибку, которая дискредитирует её навсегда. Тучкова смотрела на него с неподдельным ужасом. -Ты с ума сошёл? Это тебе не операция по укрощению дракона!.. -А разве это мы не пытаемся сделать? -Не буквально же, идиот! Это похищение гражданского лица. Это война. Не подковёрная, а настоящая. -А что мы делали до сих пор?! – рявкнул Седов. -Она уже объявила нам войну, Тамара! Блицкриг возможен только через эту психомагичку! Они спорили долго, но Седов, обозлённый и чувствующий, как привычная его бюрократическому заду власть ускользает, настоял. Он использовал старые, неформальные связи в Отделе Силовых Операций, вывел из-под контроля Рады небольшую, верную ему группу мракоборцев-ликвидаторов. План был прост: перехватить Стешу по дороге от её клиента в центре Москвы до точки трансгрессии. Использовать наручники, подавляющие волшебство, и немедленно вывезти в одно из секретных убежищ ОУВС в другой регион. Держать в тишине и изоляции. Ждать реакции. Они действовали. И это действие было самой большой ошибкой в их карьере. Операция провалилась на этапе, который они даже не рассматривали как угрозу. Стеша, выйдя от клиента, почувствовала неестественную тишину на тихой арбатской улочке. Её дар, отточенный на беломорские баснословные суммы, забил тревогу не как мысль, а как физическое ощущение — ледяной укол страха в основании черепа. Где-то вокруг неё пахло наблюдением, почти хищным. Стеша попробовала услышать чьи-то мысли. Кроме отдалённых мыслей клиента, которого она только что навестила, о том, какой вкусный домашний кофе в турке, ничего не было слышно. Логическая цепочка сложилась разом: наблюдение -> мыслей не слышно -> мракоборцы. Но не все мракоборцы закрыты для неё. Один, очень отчаянный, позволял читать мысли. И позволял это только ей. Стефания не стала звонить. Она мысленно крикнула. Не слова. Чистый, эмоциональный импульс паники и описания места, где она сейчас стояла. Ответ пришёл не через минуту. Не через секунду. Мгновенно. Воздух в центре переулка, где уже материализовались трое оперативников Седова, разорвало не типичной трасгрессией, а разрывом реальности. С оглушительным, нефизическим грохотом искажающегося пространства, со вспышкой сине-белого света, от которого на миг ослепли все присутствующие. И в центре этого хаоса, с лицом, на котором не было ни тени усталости, ни сомнений, только чистая, абсолютная, леденящая кровь ярость, стояла Радмила Беломорец. Она была не в форме директора. Она была в чёрном тактическом облегающем костюме, без знаков различия, с платиновым перстнем на руке, искрящимся таким интенсивным синим светом, что было больно смотреть. Она появилась не из ниоткуда. Она взорвала точку входа, явившись со скоростью и силой, которые не предусматривались ни в одном учебнике по трансгрессии. Оперативники Седова, профессионалы высшего класса, на секунду остолбенели. Они ожидали засады, сопротивления, даже появления охраны. Они не ожидали персонифицированного природного катаклизма. Рада не стала произносить заклинаний. Она взмахнула рукой. Воздух сгустился в невидимую, но ощутимую ударную волну, которая отшвырнула всех троих к стенам переулка. -Кто приказал? – прозвучал её голос. Он был не громким. Он был тихим, ровным, и от этого в тысячу раз страшнее. Один из оперативников, оглушённый, но соображающий, попытался поднять руку с перстнем. Рада даже не посмотрела в его сторону. Её взгляд был прикован к Стеше, которая стояла, прислонившись к стене, бледная, но невредимая. Вторым, едва заметным жестом, Рада сломала волшебный перстень на руке нападавшего. Не разрядила, не заблокировала, а физически сломала магией, да с такой силой, что металл скрутило, а камень треснул. Оперативник вскрикнул от боли и шока. -Седов… Виктор Анатольевич, - выдавил второй мракоборец, прежде чем его товарищ успел его заткнуть. Страх перед тем, что стояло перед ними, был сильнее страха перед начальством. Рада кивнула. Один раз. Коротко. Понятно. -Передайте ему, - сказала она тем же ледяным, ровным тоном, глядя на них поверх голов, как на уже несуществующую проблему. -Что следующая попытка тронуть моих людей будет последней в его карьере. В любом смысле этого слова. А вы… - она не была похожа на человека, только на ту самую “Ярость”, о которой писал Громов. -Вы сегодня вечером напишете заявления о переводе в самый удалённый гарнизон, какой только найдёте. Или я сама найду для вас место. Где солнце не светит. Всё понятно? Они молча кивнули, не в силах вымолвить ни слова. Абсолютный, животный ужас сковал их. Рада развернулась, подошла к Стеше. И в этот момент всё изменилось. Ярость не исчезла — она ушла внутрь, спряталась под слой такой нежной, такой испуганной заботы, что это было почти невероятно. Как собака, которая только что разорвала волков и вся в крови и помятой шерсти принесла хозяину палочку как ни в чём ни бывало. -Ты цела? – спросила она, голос сорвался на хриплый шёпот. Руки незаметно дрожали. -Цела, - просто кивнула Стеша, настолько уверенно, насколько могла. -Я в порядке. Рад, ты… Ты появилась так быстро. В ответ ничего не прозвучало, кроме рваного движения — кивка тяжёлого облегчения. Радмила обернулась к оглушённым оперативникам ещё раз, на мгновение став хищником снова. -Исчезните. Пока я не передумала. И они исчезли, расплывшись в воздухе от страха. Рада, не отпуская Стешу, достала своё служебное чарзеркало. Набрала прямой канал, минуя секретарей. -Тучкова, Седов, - её голос звучал уже как голос директора. Металлический, абсолютно бесстрастный. -Мой кабинет, через пятнадцать минут. Без опозданий. Они перешли черту. Остальное можно было терпеть, пока оно не причиняло вред Савве, Есении, Коле и Стеше. Теперь же игра была не на жизнь, а на смерть. И шторм с мандатом директора, только что показал всем, что в этой игре старые правила не работают. И первое новое правило было простым: тронешь моих — умрёшь. Ровно через пятнадцать минут начался кошмар. В кабинете директора пахло грозой. Рада не сидела за столом. Она стояла у окна, спиной к двери, когда Тучкова и Седов вошли. Они вошли не как равные, не как подчинённые, пришедшие на совещание. Они вошли как обвиняемые на допрос, и каждый отзвук их каблуков по паркету эхом отдавался в гробовой тишине. Она не обернулась. Дала им дойти до середины кабинета и почувствовать эту тишину перед расстрелом в ГУЛАГе. -Закройте дверь, - сказала она ровно, не повышая голоса. Седов, бледный, с твёрдым, как гранит, но потным лицом, выполнил. Дверь закрылась, блокируя все пути к отступлению. Только тогда Рада повернулась. Она была не в форме. Она была в том же чёрном тактическом костюме, в котором появилась в переулке. На нём не было ни пылинки, но от неё исходило такое физическое, почти звериное напряжение, что воздух казался гуще. Её глаза, синие и всегда яркие, сейчас были цветом зимнего льда на глубине. В них была холодная, сфокусированная ярость хищника, который готовится драться за территорию когтями и зубами. -Садитесь, - сказала она, кивнув на два стула перед пустым столом. Не на те, что стояли по бокам её кресла для совещаний. На обычные, низкие стулья для посетителей. Они сели. Неловко. Седов едва поместился, его широкая фигура выглядела неестественно сжатой. Тучкова села прямо, сложив руки на коленях, но костяшки её пальцев побелели от напряжения. Рада не села напротив. Она медленно обошла их, цокая каблуками, и этот звук напоминал раскаты грома. -Ваши люди, - начала она. -Попытались сегодня похитить гражданское лицо. Специалиста по психомагии… Она остановилась за спиной у Седова. Он напрягся, будто ожидая подзатыльник. -Используя ресурсы Отдела Укрощения без моего санкционирования. В центре Москвы. При свете дня. Она сделала паузу, давая им прочувствовать каждый пункт обвинения. -У Громова, - продолжила она, уже обращаясь к Тучковой. -На ваш взгляд, каким был бы протокол в данной ситуации? Тамара Викторовна сглотнула и, хоть и знала ответ, произнесла его с дрожащим голосом. -Статья 144 Устава. «Самоуправство с использованием служебного положения, повлёкшее риск раскрытия деятельности организации». Увольнение. Передача в Ведсудейство. Тюремный срок от пяти лет. -Верно, - кивнула Рада. Она снова вышла на их поле зрения и остановилась перед ними, скрестив руки на груди. -И это… Логично. Эффективно. Убрать угрозу, показать пример, запугать остальных. Классика Громова. Она наклонилась чуть вперёд. Её взгляд перешёл с Тучковой на Седова, и в нём вспыхнуло то самое, что заставило оперативников в переулке чуть ли не обмочиться от страха. -Но я — не Громов. Эти слова прозвучали как приговор их прежнему мировоззрению. -Громов видел в вас инструменты. Пусть и ценные. Инструмент сломался — его утилизируют, - она выпрямилась. -А я вижу в вас проблему, которую создала сама система и которую нужно не утилизировать, а исправить. Потому что если я начну вас увольнять и сажать, я просто повторю его путь. Стану мясорубкой, которая перемалывает неугодные винтики. А мне нужен не новый набор винтиков. Мне нужен работающий механизм. Седов попытался что-то сказать, хрипло пробормотав: «Директор, это было недоразумение, самовольная инициатива низов…» -Заткнитесь, Виктор Анатольевич, - перебила его Рада с такой ненавистью, что генерал, привыкший к крику и подчинению, физически сомкнул челюсти. -Я не дура. И я не слепая. Я знаю, чья была инициатива. Я читала ваши запросы в архив о моём деле и операции “Качканар”. Я знаю каждый ваш шаг за последние две недели. Они оба замерли. Ужас, холодный и липкий, пополз по их спинам. Они думали, что ведут тонкую игру в тени. А она всё это время она просто наблюдала. Как Громов. -Вот что будет, - сказала Рада, возвращаясь к своему столу и наконец садясь. Но она села не расслабленно, а как хирург перед операцией. -Во-первых, оперативники, участвовавшие в сегодняшнем инциденте, к утру будут служить на острове Врангеля. Вы знаете, где это? За морем. На севере. Без права отпуска на три года. И это — милость за то, что не стали сопротивляться и признались. Во-вторых, вы, - её взгляд перешёл с одного на другого. -Остаётесь на своих постах. Это прозвучало так неожиданно, что Тучкова невольно ахнула. Седов просто уставился, как бешеный филин, не веря своим ушам. -Но с завтрашнего дня вы оба получаете персонального куратора. Из моего личного аппарата. Каждый ваш приказ, каждая ваша просьба о ресурсах, каждая встреча вне рабочего графика будут согласовываться. Ваши отделы получат внеплановые комплексные проверки от Внутренней Безопасности. Не от Круглова — я ему не доверяю, но он вовремя отступил. От моих людей. Каждый сотрудник, каждый расход, каждый протокол. Я всё буду видеть. Вы хотели доказать, что я некомпетентна? Что система сильнее? Хорошо. Теперь вы будете работать идеально. По моим правилам, по новым протоколам. Вы будете спасать каждого гражданского, минимизировать каждые “приемлемые потери” до нуля, вы будете отчитываться за каждый потраченный рубль. Одна ошибка — и… Тамара Викторовна зажмурилась. Увольнение звучало как примитивная угроза на первом брифинге с ней, но сейчас это была уже приближающаяся реальность. Но Рада решила иначе: -…Вы будете понижены. До рядовых оперативников. И отправлены в те самые горячие точки, откуда получаете просто отчёты о потерях. Посмотрим, как вам понравится быть на их месте. Она оставляла их на виду, под колпаком, заставляя работать на её реформы. Их авторитет, их влияние теперь будут использованы не для саботажа, а для продвижения её курса. Они станут живыми примерами того, как старая гвардия принимает новые правила. А Рада, получившая блестящее образование, знала, как использовать “мягкую силу” в своих интересах. -Я не Громов, - повторила она в последний раз. Её фигура в чёрном костюме на фоне огромного окна казалась им теперь не человеком, а чем-то непостижимым. -Он ломал. Я — перевоспитываю. Он утилизировал. Я — даю вторую жизнь. Даже мусору, как вы. Я буду чинить. Каким бы болезненным ни был процесс. Всё понятно? Они молча кивнули. Седов — тяжело, со смиренной ненавистью и бессилием. Тучкова — с ужасом, поняв, что они проиграли окончательно и бесповоротно. Их превратили из игроков в пешки на её доске. И правила диктовала она. -Совещание окончено. Круглов уже ждёт вас с бумагами о новых процедурах. Не опаздывайте. Они вышли. Шаги их были неуверенными, спотыкающимися. Рада осталась одна. Она подошла к окну, опёрлась на подоконник, словно вот-вот упадёт. Дрожь, которую она сдерживала последние полчаса, наконец вырвалась наружу. Не от страха. От отвращения к себе. К тому, что ей пришлось делать. К тому, во что она начала превращаться — в манипулятора, в тюремщика, в того, кто держит на коротком поводке. Но иного выхода не было. Она не могла их убить или посадить — это сделало бы её мстителем, а не реформатором. Она не могла простить — это показало бы слабость. Она нашла третий путь. Тяжёлый, бесконечно утомительный, но более гуманный. Она снова доказала себе и другим, что она не Громов. Он сломал бы их физически и выбросил на свалку. Она встроила в свою новую систему, как живые, теперь страдающие шестерни. Было ли это лучше? Человечнее? А точно ли это то, что никогда бы не сделал Громов? Или она делает всё то же, что и он, просто называя вещи другими именами? Она не знала. «Я не Громов», - подумала она, глядя на своё отражение в стекле. Но тень от его кресла, в котором она теперь сидела, становилась всё длиннее и темнее. Её взгляд упал на фотографию в рамке на столе. Она, юная, в форме курсанта. У неё в волосах — дурацкий бумажный колпак, который надел Коля в честь открытия своей кондитерской. Она тогда отбивалась, кричала, что это “не по рангу Беломорец”, но в глазах — безудержное, детское веселье, и ухмылка на губах. А сейчас она женщина в строгом чёрном рабочем костюме, с идеально убранными волосами, с лицом, вырезанным из белого мрамора. Директор СУМРАКа. Преемница Громова. Как отмыться от этого имени?.. И в этот момент что-то внутри треснуло. Рада вошла домой не как обычно — не тихо, не сломленно. Она влетела, с силой захлопнув дверью, так что задребезжали стёкла в старинном серванте. Она прошла по коридору, срывая с себя всю одежду и обувь, и бросила их на пол. Дыхание было частым, прерывистым, но лицо не яростным, а почти пустым. Стеша, сидевшая в гостиной за вышивкой, подняла голову. В проходе она увидела не уставшего директора, а затравленную собаку. И поняла — сегодня не будет тихого опустошения. Сегодня будет буря. Рада не зашла в гостиную. Она прошла прямо в ванную комнату, хлопнула дверью снова. Через мгновение оттуда донёсся звук льющейся воды, бьющей мощной холодной струёй. Стеша подождала несколько минут. Потом тихо подошла к двери. Из-за неё не доносилось привычных сдавленных рыданий. Доносился шёпот. Низкий, срывающийся, полный такой концентрации, что от него стыла кровь. -Все они… Я не могу.. не могу больше… Эти приказы, бумаги… А ещё — странные, приглушённые звуки. Как будто что-то трётся с нажимом о кожу. Стеша мягко нажала на ручку. Дверь не была заперта. Картина, открывшаяся ей, была жуткой. Рада стояла под ледяным душем, раздетая не до конца. Она с бешеной, почти механической интенсивностью терла руки мочалкой. Жёсткой, щетинной, той, что Савва подарил для похода в баню, но бани на территории усадьбы не было. Рада водила её по коже, которая уже была ярко-красной, почти до крови. Её движения были резкими, одержимыми, глаза широко открыты и смотрели в пустоту, но в них горел какой-то бредовый огонь. -Новый Громов… Почти.. – бормотала она, и с каждым словом её голос набирал силу, превращаясь из шёпота в громкое, театральное заклинание. -Это клеймо… Она бросила мочалку и снова начала тереть руки, теперь уже куском мыла, которое скользило и пенилось. -Я отмою… Я всё отмою… Его цифры, его холодные протоколы.. его имя… - её голос сорвался на высокую, почти визгливую ноту. -Он в каждом приказе, который я подписываю. Он смотрит на меня в зеркалах, из каждой тени!.. И смеётся! И тут началось волшебство. Неосознанное, дикое, вырвавшееся из самой глубины её истерики. Слова становились материальными. “Холодные протоколы” — вода в душе превратилась в ледяные иглы, но не падала, а зависла в воздухе прямо над мокрыми прилипшими к телу волнистыми волосами Рады. “Тени” — по стенам ванной поползли тёмные пятна, принявшие на мгновение очертания высокого мужского силуэта в костюме. Рада, не замечая этого, продолжала свою тираду, обращаясь к призраку в собственной голове: -Я не подпишу смертный приговор без трибунала! Я не брошу новичков в мясорубку ради статистики! Я НЕ БУДУ жертвовать немногими ради абстрактного большинства! – она кричала, и с каждым отрицанием тени на стенах вздрагивали и таяли. Она опустилась на колени прямо под застывшими в воздухе льдинками и схватилась за голову. -Почему это так тяжело?.. – её голос внезапно стал потерянным. В этот момент Стеша переступила порог. Она не испугалась ни растаявших теней, ни ледяных игл. Она видела только Раду — сломленную, измученную, но всё ещё сражающуюся. Стеша не стала говорить. По мере её приближения лёд таял и на Раду вновь потихоньку текла вода. Девушка просто подошла, встала на колени перед подругой прямо под ледяными струями, которые тут же сменились на тёплые — её тихая целительная магия переписала чары истерики. Затем Стеша взяла Радины окровавленные, израненные мочалкой руки в свои. -Смотри, - тихо сказала Стеша, поднимая их на уровень глаз. -Никакого клейма. Только ты. Рада уставилась на свои руки, как будто видя их впервые. -Они… Хотели видеть не меня, а Громова, - прошептала она по-детски неуверенно. Стеша поняла. Рада говорила не о том, что её подчинённые уважают Громова больше, хотя и в этом тоже была правда, в о том, что там, в директорском кабинете, они ожидали, что она поведёт себя, как он. -Пусть. Ты знаешь правду. И я знаю. И Коля, и Савва, и Сеня. И каждый мракоборец, который вернётся домой живым благодаря тебе. Рада закрыла глаза, прижалась лбом к их сплетённым пальцам. Дрожь в её теле постепенно стихала, сменяясь усталостью. -Я боюсь, что однажды проснусь и соглашусь с ними. Что это и есть эффективность. -Сколько я тебя знаю, ты была эффективна и без этого. По-своему. Стеша помогла Раде встать, выключила воду, закутала её в огромное, мягкое полотенце. Потом, уже в спальне, обрабатывала ссадины на её руках целебной мазью — медленно и тщательно. Рада сидела, покорная, наблюдая за её движениями, и была похожа на ребёнка, которого согревают в тёплом доме после грозы. -Завтра, - тихо и почти невнятно сказала она. -Мне нужно будет утвердить отчёт по Северному Кавказу. Я его две недели задерживала. Там будут цифры. “Нейтрализовано: 12”. Без имён. Стеша взглянула на неё. -И что ты сделаешь? -Подпишу, - ответила Рада, и её голос был полон горечи. -Но добавлю резолюцию. “Представить для служебного расследования обстоятельства каждого случая”. Потом… Потом выпущу указ. Это станет документом. Следом, что кто-то возражал. -Это и есть твоя эффективность, о которой я говорила, - Стеша не улыбалась, но смотрела на Раду с нескончаемой добротой. -Продолжай. Рада кивнула, и в её глазах, наконец, появилось нечто, отдалённо напоминающее покой. -Я не Громов, - прошептала она в темноту, уже не как заклинание, а как обещание. Стеша эхом повторила: -Ты не Громов. Летний вечер 2015 года был тёплым и душным. Воздух в роскошном саду Беломорского имения в Замоскворечье был окрашен в ноты скошенной травы, цветущей липы и далёким дымом от костра, где садовник жёг прошлогодние ветки. Михаил Громов, тогда ещё не директор, а начальник Отдела Чрезвычайных Ситуаций СУМРАКа, шёл по вычищенной дорожке рядом со своим шефом, генерал-полковником Осиповым Олегом Семёновичем. Визит был формальным — обсуждение нового протокола сотрудничества с юридической фирмой Беломорцев, вне рамок Ведсудейства, что предполагало бо́льшую мобильность для организации. Но для Громова каждая такая встреча была разведкой: он составлял карту влияний, сил, потенциалов, необходимые для учёта в его будущей карьере директора СУМРАКа, к которой его готовят к следующему году. Из-за угла оранжереи донёсся детский смех. На лице Осипова отразилась непроизвольная улыбка — у того самого была внучка. Громов лишь замедлил шаг, вслушиваясь и наблюдая за реакцией начальства. Они вышли на квадратную поляну, окружённую пышными кустами аккуратных гортензий, и увидели нетипичную для людей, проживающих в этом огромном доме, сцену. Юрий Беломорец, уже тогда успешный юрист, выигрывающий в Ведсудействе дело за делом, вдруг стоял на колене перед маленькой девочкой. Она была хрупкой, фарфоровой куклой в белоснежном летнем платье. Её волосы почти цвета вороньего пера были уложены в самую сложную причёску на свете, которую только мог видеть человек, из-за чего она при всей своей маленькости напоминала свою мать, известную светскую красавицу Маргариту Беломорец. В руках у крошки был не мяч, не резиновый пупс, а изящный резной жезл из светлой яблони. Дорогая вещь — было видно невооружённым глазом. Юрий что-то тихо говорил, демонстрируя руками некое движение. Девочка кивнула, серьёзно поджала розоватые губки и вжалась в жезл. -Люмос, - чётко произнесла она высоким голоском. И у неё получилось. С первого раза. Не короткая вспышка, не бледная искра. Над её раскрытой ладонью родился и завис идеально круглый шар света размером с яблоко, из которого был вырезан этот волшебный жезл в её маленькой ручке. Магия излучала мягкое золотистое сияние, в котором танцевали пылинки. Это был беспрецедентный контроль для ребёнка её возраста. И, хотя она была ещё слишком мала для самостоятельных и контролируемых проявлений магии без вспомогательных средств, зрелище поразило даже скептично настроенного к детям Громова. Его внутренний анализ сработал мгновенно. Объект: глаза отца, лицо матери. Вероятно, Радмила Беломорец, предположительный возраст — около семи лет. Навык: заклинание класса C, “люмос”. Качество исполнения: уровень контроля, характерный для одарённого пятиклассника. Эмоциональный фон: чистая радость от успеха, смешанная с гордостью. Потенциал: высокий. Вероятность особой предрасположенности к магии. Наследственность к этому располагает (родители — первоклассные чистокровные ведуны, но не оперативники). Навыки подковывает ранняя дисциплина и дворянская выдержка. Его взгляд скользнул от светящегося шара к лицу девочки. Она сияла. Не просто улыбалась — это было нечто большее, осознание своей одержимости магией и бесконечного родства с тем, что сейчас светилось в её ладони. Потом её красивые глаза, похожие на штормовой фронт над синим морем, встретились с его всего на долю секунды. Не с испугом, а с любопытством, но таким живым, что лицо девочки больше напоминало лицо оперативника, озабоченного каким-то захватывающим планом. И улыбка так и не сходила с лица. Когда маленькая Рада взглянула на гостей, появившихся на пороге их сада, её внимание сразу приковал именно этот высокий мужчина. Она не знала ещё его имени, но почувствовала — это ОН. Тот, о ком родители говорили за ужином уважительными голосами: что-то про справедливость, мракоборцев и волшебство. Для её детского сознания, воспитанного на сказках о доблестных рыцарях и благородных ведунах, он выглядел воплощением этих понятий. Не старый и седой, как в книжках, а молодой, сильный и невероятно серьёзный. И такой красивый — не по-киношному, а какой-то строгой стальной красотой, что захотелось потрогать его щёки и проверить, холодные ли они. Громов слегка, почти незаметно кивнул ей и её отцу. Это было не приветствие, скорее констатация: «Потенциал есть». В груди девочки вспыхнуло чувство, которое она потом, много лет спустя, определит как первую профессиональную гордость. Её работу заметил и одобрил настоящий волшебник, настоящий защитник. Юрий неожиданно ласково погладил дочь по голове. Один раз. И встал. -Добрый вечер, господа. Олег Семёнович, Михаил Владимирович… Старший Беломорец ненадолго вернулся взглядом к дочери и снисходительно, чуть вальяжно улыбнулся. -Радмила, поздоровайся с гостями из СУМРАКа. Они борются за справедливость и спасают мир, чтобы мы могли жить в безопасности. Последовали обмены рукопожатиями и маленькие вежливости взрослых. Девочка в абсолютном восторге здоровалась, кланялась, идеально следуя этикету, но в ней под изящным платьем и сверкающими туфельками уже тогда было нечто, что не вписывалось в идеальную картинку блестящей наследницы. Что-то дикое. Через полчаса они сидели в прохладной, затемнённой столовой с высокими окнами. Стол был сервирован безупречно, но без вычурности — фарфор, серебро, чайник с дымящимся бергамотом. Радмила сидела рядом с матерью, Маргаритой. Она не ёрзала. Не перебивала взрослых. Отвечала на вопросы чётко, с правильными интонациями, демонстрируя словарный запас, который шокировал бы любого учителя начальных классов. «Идеальный продукт системы, - думал Громов, сравнивая всех членов этой семьи друг с другом. -И дочь… Из такого материала получаются блестящие карьеристы, как её родители». Разговор плавно перетёк на тему нового учебного года в частной начальной школе, где маленькая Рада проходила обучение, совмещая с постоянными домашними занятиями. Маргарита Павловна с лёгкой, но гордой усмешкой заметила: -Наша Радмила уже заглядывает в мой старый учебник по магической теории. Говорит, что ей в Колдовстворце учиться будет скучно. Девочка не стала скромничать или опровергать. Она просто посмотрела на Громова и спросила прямым, чистым голосом: -А правда, что в вашем отделе применяют заклинания, которых нет в учебниках? Те, что… М.. разрешают сложные ситуации? Вопрос повис в воздухе. Юрий Беломорец слегка нахмурился, но не отрывался от чашки чая, всем своим видом показывая невозмутимость, а Маргарита улыбнулась, как бы извиняясь за любопытство дочери. Олег Семёнович, глядя на круглые глаза интересующего его работой ребёнка, сдержанно рассмеялся, но вовсе не желал этим звуком унизить девочку или поставить её на место. Но Громов внешне никак не отреагировал. В её глазах не было банального любопытства о крутых заклинаниях. Был конкретный интерес. Она спрашивала не о том, как стрелять молниями, а о прикладном применении магии вне шаблонов, с которыми бегло ознакомилась в учебнике матери. СТРАХ. Острая игла пронзила его на мгновение, на такое короткое, что он даже не осознал его. Это не был страх перед ребёнком. Это был страх перед тем, что эта девочка, с её сочетанием дисциплины, интеллекта и этим рвением задавать неудобные вопросы, сегодня просто спрашивает о чарах, а завтра начнёт спрашивать, почему эти якобы сложные ситуации нужно разрешать именно так. Это прямое, лишнее внимание к существующему порядку вещей. Его нужно просто принять, а не смотреть на людей, его обустраивающих, в ожидании честного ответа о смысле. Но именно это неприятное чувство заставило его ответить. Не отмахнуться, а вступить в диалог, чего и ждал этот ребёнок. -Да, - сказал Михаил Владимирович, отпивая чай. Кипяток возвращал ему ощущение доминирующего положения. Но он отказывался говорить понятиями, которые были близки ребёнку этого возраста, намеренно исследуя границы её кругозора. -Существуют протокольные заклинания. Их применяют, когда стандартные методы не работают. -А кто решает, когда стандартные не работают? – не отступала она, полностью понимая суть сказанного. Это был прямой удар в суть системы. В семь лет. -Ситуация, - ответил Громов, чувствуя, как разговор уходит в опасную зону, но не в силах остановиться. Ему было.. интересно. -И анализ рисков. -Рисков для кого? – парировала Радмила, увеличивая градус неудобных вопросов, сочащихся из её разума с большей силой, чем Громов ожидал. Вдруг Маргарита мягко, но твёрдо положила руку на плечико дочери. Жест лёгкий, но абсолютно конкретный, призывающий немедленно прекратить. -Радочка, дорогая, не стоит утомлять гостей. Но Громов уже отвечал, глядя прямо в эти слишком умные, слишком серьёзные глаза за столом напротив: -Для всех участников. И для тех, кто не участвует, но может пострадать. Девочка задумалась, разглядывая своё отражение в крошечной чашечке. Она не спросила ничего больше не потому что мать попросила, а потому что она всё поняла. Кивнула, как будто получила исчерпывающий ответ. -Благодарю. И затем она снова улыбнулась. Не светской, натянутой улыбкой, которой её учили для приёмов. Широкой, искренней, сияющей детской улыбкой, в которой отражалось всё, что произошло за этот вечер: восторг от магии игрушечного жезла, гордость перед папой, и чистое, неподдельное восхищение этим строгим, важным гостем, который отвечал на её вопросы так, словно она была взрослой, не ставя её в категорию “милое дитя”. Громов не улыбнулся в ответ. Рада вернулась к своему пирожному “Павлова”. Беседа потекла дальше, но Громов уже не слушал по-настоящему. Он наблюдал за этой маленькой, идеально воспитанной дворянкой, в которой уже бушевала буря вопросов и стремления докопаться до сути, до правды, до справедливости. Когда они уходили, прощаясь в прихожей, Радмила, следуя этикету, подала ему маленькую беленькую ручку. Более сдержанно, как её учили, но в глазах всё ещё блистало нечто восторженное. Когда Громов ответил ей на рукопожатие, бесстрастно, но вежливо, она произнесла: -Было приятно познакомиться, Михаил Владимирович. Успехов в разрешении сложных ситуаций. Она произнесла это абсолютно искренне. Она верила, что он и такие, как он, спасают Россию, спасают весь мир во имя справедливости, во имя правды. В её детской картине мира СУМРАК был замком светлых рыцарей, а Громов — одним из самых грозных и благородных его воинов. Он кивнул, ничего не сказав, и зафиксировал её улыбку в памяти как ещё один элемент портрета: «Демонстрирует открытость, высокую мотивацию к одобрению со стороны авторитетных фигур и эмоциональную привязанность к символам власти». Когда дверь закрылась, и они с Осиповым шли к служебной машине, шеф хмыкнул: -Бойкая девочка. Вся в родителей. Того и гляди, лет через пятнадцать-двадцать поставит на уши всё Ведсудейство. Он не знал, что в Ведсудействе ей не найдётся места. Но был уверен, что стратегический потенциал отца и остроумие матери ещё покажут себя. -Ты ей очень понравился, Михаил, - добавил Олег Семёнович по-доброму, вспоминая, как всё чаепитие маленькая Беломорец не переставала улыбаться и разглядывать лицо будущего директора СУМРАКа. -Глаз от тебя оторвать не могла. -Дети любят героев, - сухо отмахнулся Громов. Он не придал улыбке личного значения. Это была реакция ребёнка на доброго взрослого. Миллионы детей улыбаются полицейским, пожарным, военным. Это часть культуры, так было принято. Он не мог знать, что эта улыбка, широкая, светлая, полная абсолютного доверия, будет первой и последней, которую Радмила Беломорец подарит именно ему, Михаилу Громову. Все последующие годы, все их встречи в коридорах Колдовстворца, потом — в штабе СУМРАКа, будут отмечены другим выражением её лица: сосредоточенностью, анализом, яростью, вынужденной вежливостью, презрением, вызовом, усталостью. Но никогда — той детской, открытой, сияющей улыбкой восхищения. Она разобьётся через много лет в бальном зале, бессонной ночью в одинокой комнатушке СИМПа, в разгромленном кабинете хозяйки горы. И он, Громов, из символа справедливости превратится для неё в живое воплощение той системы, которая и не знает, что такое справедливость вовсе. Прошлое останется прошлым. Улыбка семилетней Рады навсегда останется запертой в том летнем вечере, как засушенный цветок между страницами книги, которую уже никогда не откроют. А Громов, даже если бы и вспомнил о ней, лишь пожал бы плечами. Детские иллюзии должны умирать — это часть взросления. И тот факт, что она улыбалась ему лишь однажды, был бы для него уж точно не трагедией. Но где-то глубоко в душе, в том месте, куда не добирался даже его безжалостный самоанализ, возможно, сохранился отсвет того летнего вечера, в котором он был не директором, а просто “красивым взрослым дядей”, которому улыбнулась маленькая девочка. Сейчас стоял такой же летний вечер, но пахло вовсе не садом, безе “Павлова” и костром. Служебная квартира Михаила Владимировича Громова была другой. Стерильной. В переносном смысле, конечно. Это было пространство, выверенное по линеечке, где каждая вещь имела функцию и место, а случайности и бардаку не было допуска. Светлые стены, мебель из тёмного дерева и кожи, никаких картин — лишь один большой панорамный вид на ночную Москву из окна-стены. Он любил смотреть на этот город из любой доступной точки. Он выкупил на накопленные за годы службы средства часть этой высотки не из тяги к роскоши, а из стратегического расчёта: контроль над панорамой, отсутствие соседей на одном этаже, три независимых выхода. Даже дом был тактической единицей. На кухонном острове из чёрного гранита стоял чёрный чайник из закалённого стекла. Вода внутри подходила к точке кипения, на стенках уже начинали расти и лопаться первые, крошечные пузырьки. Громов насыпал в ситечко тёмные, спрессованные листья пуэра с драконьим перцем — чая, который не расслабляет, а прогоняет сон. Чай горький. На любителя. И таких любителей немного. Его взгляд, скользя по искажённой кипением поверхности воды, задержался — ему на миг привиделось отражение. Почти его собственное, знакомое до последней морщинки у рта и холодного блеска глаз. Это был он, старый волк. Его шкура была картой былых битв, а глаза, усталые, запавшие, цвета промокшего пепла, смотрели бессмысленно вперёд. В них читалась не злоба, а бесконечная, тягучая усталость от бремени вожака, который тридцать лет вёл стаю по сугробам, отбивал её от чужаков, выкармливал щенков, учил их выживать. А теперь стая, окрепшая, здоровая, вдруг огрызнулась и прогнала его с территории. Его методы, его железная дисциплина, его готовность принести в жертву слабого ради сильных — всё это, что раньше означало выживание, теперь стало помехой. И он остался один. Старый волк без стаи. Без дела. Громов моргнул. Образ в воде расплылся пузырьками и растворился в клубах пара. Он механически выключил чайник, не дожидаясь, пока тот по-дурацки закукарекает, как и все зачарованные чайники. Налил воду. Тёмный настой пуэра задымил густым, тёмным земляным паром. Пахло ярко выраженной нотой перца, влажной почвой и деревом. С этим запахом он перенёс чашку на стол, где уже лежал свежий номер “Лукоморья”. Раньше Громов редко читал новости лично — за него это делали Отдел Связей с Общественностью и Аналитический Отдел. Подчинённые просто приносили стопку уже обработанного материала со статистикой, основными тезисами, прогнозами и выводами. Теперь, почти три недели спустя после выхода в отставку, Громов брал в привычку читать от начала до конца сам. Надо сказать, получалось это у него неплохо. Глянцевая обложка отражала свет лампы, слепя глаза. Крупный, смелый шрифт бил в мозг, как выстрел: «ПЕРВОЕ ИНТЕРВЬЮ НОВОГО ДИРЕКТОРА СУМРАКа» Ниже, более мелко, но не менее весомо: «МЫ ВЕРНЁМ ДОВЕРИЕ». РАДМИЛА БЕЛОМОРЕЦ РАССКАЗЫВАЕТ О РЕФОРМАХ, ОТКРЫТОСТИ И ПРИОРИТЕТАХ НОВОЙ ЭПОХИ». И главное — зачарованная фотография. Не в его бывшем кабинете с Москвой из окна как на ладони. Не в парадном мундире уж тем более. Её сняли в читальном зале Публичной Библиотеки Ивана Грозного, той самой, что заточена под вершинами Качканара, который, судя по всему, Радмила навестила по политическим причинам с примесью ностальгии к школьным временам. Она сидела в глубоком красном кожаном кресле, на фоне уходящих вверх белокаменных стеллажей. Свет ненастоящего солнца падал из расписных окон сбоку, мягко высвечивая контур её щеки и бросая тень от длинных ресниц. Она выглядела как-то.. не так. Не тем штормом с человеческим именем, который врывался в штаб каждое утро, чтобы вечером разнести его в пух и прах. Не той сломленной тенью, что падала в объятия Стеши в прихожей усадьбы. Она выглядела достойно. Усталость в намёках на никогда не исчезающие мешки под глазами была, но не бессильная. Взгляд прямой, как обычно, но внезапно даже чуть мягче обычного. Она была одета в тёмно-синий костюм от какого-то столичного модельера, севший точно по фигуре, а под ним – белая блузка без излишеств. Одна рука лежала на колене, другая — на раскрытом блокноте на столике рядом. Поза говорила: «Я готова к диалогу, но я — у руля». Громов с небывалым предвкушением открыл журнал. Разворот был оформлен сдержанно, но дорого: качественная бумага, чёткие шрифты, её портрет на всю левую страницу. Интервью вела не какая-нибудь желчная сплетница, а Алиса Семёнова, одна из столпов серьёзной журналистики “Лукоморья”, известная умением выводить на чистую воду любого респондента. Он начал читать. Не как обыватель, а как криптограф, которому дали шифровку. Каждое слово, каждая пауза, обозначенная многоточием, каждая полужирная фраза — всё это было полем боя, только битва велась не магией, а смыслами. Диалог был следующим. Семёнова: Радмила Юрьевна, поздравляю вас с назначением. Ваш приход на пост директора СУМРАКа после недавних… Бурных событий, многие восприняли как символ глубоких изменений. Как вы сами определяете свою главную задачу на этом посту? Беломорец: Спасибо. Главная задача — восстановить доверие. Доверие, которое, увы, было серьёзно подорвано. Доверие общества, которое мы защищаем, доверие коллег внутри системы, доверие тех, с кем мы вынуждены взаимодействовать — от Центрального Ведомства Магических Дел до простых ведунов на улице. Без этого фундамента любая наша работа теряет смысл. Для Громова всё было до ужаса прозрачно. Это было стандартное, но необходимое вступление. Прямое указание на кризис без имён — умно. Признание проблемы — шаг первый по учебнику PR, будто ей его сунул чуть ли не сам Савелий Вишневский под подушку. Семёнова: Доверие — слово громкое. Но как его вернуть на практике? Опыт прошлого наглядно показал, что закрытость и ставка исключительно на эффективность любой ценой могут привести к катастрофическим ошибкам. Готовы ли вы к большей открытости? Не опасаетесь, что это ослабит оперативные возможности службы? Беломорец: Открытость — не синоним безрассудства. Это не значит выкладывать секретные протоколы на всеобщее обозрение. Это значит — чёткие, понятные правила, диалог с экспертами, с общественными советами по этике магических практик, частными специалистами и обращениями граждан. Это система внутреннего контроля, которая работает не для галочки, а для реального предотвращения злоупотреблений. Что касается эффективности… (на следующем зачарованном фото она слегка наклонилась вперёд, и в её глазах проступила знакомая и всегда противная до тошноты Громову искра). Я считаю, что настоящая эффективность рождается там, где есть честность. Перед собой, перед людьми, перед законом. Иначе это не эффективность, а Вавилонская башня, которая рухнет, похоронив под собой всё: и репутацию, и результаты, и что гораздо важнее — жизни. Ловкий манёвр, отметил Михаил Владимирович. Не подменивает и отделяет понятия, сразу снимая главный страх консерваторов. Использует слова из нового либерального лексикона. Удар по старой парадигме завуалирован, но точен: Вавилонская башня — это про его СУМРАК. “Жизни”— ключевое слово. Даже на бумаге оно было выделено курсивом. Интервью шло дальше. Она говорила о пересмотре протоколов, о приоритете спасения, а не нейтрализациях, о работе с последствиями магических инцидентов для населения. Всё это было обёрнуто в аккуратные юридические формулировки: “с учётом мнения профильных ведомств”, “в рамках пересмотра инструкций”, но суть была ясна. Потом Семёнова задала личный вопрос. Вопрос, который Громов отметил как мастерский ход журналистки. Семёнова: Радмила Юрьевна, позвольте спросить не как директора, а как человека. Вам не страшно? Возглавить такую структуру, с таким.. наследием. Не давит ли груз ответственности, боязнь повторить чужие ошибки? Что помогает вам не сломаться под этим грузом? На очередном снимке в журнале было видно, как она на секунду опустила глаза и сжала руки. Пауза была визуально обозначена для особо внимательных. Беломорец: Страшно? Каждый день. За последствия каждого решения, которое я должна принять. За приказ, который кто-то исполнит, рискуя собой. За слово в отчёте, которое может кого-то оправдать или погубить. Этот страх… Он не парализует, а напоминает о том, что за сухими строчками “оперативная необходимость” и “оптимальное решение” стоят не статистические единицы, а живые люди. Что наша работа — это не математика, где есть незначительные погрешности, а бесконечный поиск правильных решений для каждой проблемы. А что помогает… (на фото проскользнула заметная улыбка, которую публично Громов никогда себе не позволяли). Конечно, люди. Те, с кем я начинала и кто до сих пор не даёт мне раствориться в казённых бумагах и забыть, что я тоже человек. Идеально. Всё чётко. Красиво, удовлетворяет максимум запросов наибольшего количества социальных групп, литературно и одновременно юридически безупречно. Чувствовалась рука её родителей и, возможно, Ланской, выверявшей каждую формулировку на предмет возможных судебных исков или запросов из Ведомства. Громов теперь даже не сомневался: Вишневский лично договорился с Алисой Семёновой о проведении интервью, составил все нужные вопросы и вместе с Радой за кулисами подготовил идеальные ответы. Он дочитал интервью до конца. Заключительные слова были о надежде, о долгой дороге впереди, о том, что ошибки будут, но важно на них учиться. Идеально упакованный, эмоционально заряженный посыл. Громов закрыл журнал, зная, откуда у всех изложенных мыслей растут ноги. Всего пять строчек всплыли в памяти. Пять реагентов. Пять переменных в уравнении, которое он пытался решить. И у этих переменных были сердца и лица. Из них выросло нечто, для чего у него не было и не могло быть кодового имени. Дружба. Преданность. Любовь. Семья. И именно эта живая, дышащая, нелогичная сборная солянка, которую он сам некогда абсолютно случайно собрал воедино для других целей, теперь диктовала публичную риторику нового директора самой закрытой службы страны. Когда она говорила о людях, которые помогают оставаться на плаву — это были они. Когда она говорила о правильном решении для людей — это был урок, выученный не в академии СУМРАКа и не из учебников Колдовстворца, а в захваченном битвой кабинете Мороз, где они спасали друг друга. Она сидела в его кресле. Говорила с его трибуны. И провозглашала конец всего, во что он верил. Громов поднял чашку с пуэром. Настой остыл и стал страшно горьким, почти вяжущим. Он сделал глоток, ощущая эту горькую сложность на языке. Горькую, как его путь с самого начала. Особенно в социальном плане. Общежитие его родного отделения Хорс называлось не какой-то общагой, а “Улицей”. “Улица Гвардейская”. Красиво, статусно. Это общежитие напоминало царские убранства больше всех — длинный, похожий на Зимний дворец, коридор с высокими сводами, вдоль которого шли одинаковые резные дубовые двери с покрытыми вечно чистым серебром табличками. Внутри — комнаты на двоих, и для каждой комнаты — отдельная уборная. Небольшие, но светлые помещения с высокой железной кроватью, письменным столом времён имперской России, таким же шкафом, полкой для книг и большим окном, выходящим либо во внутренний дворик-колодец под зачарованным небом, либо на скалы. В комнате Миши не было ничего лишнего. Никаких плакатов, игрушек, семейных фотографий — это не поощрялось ни в Снежинске, ни здесь им самим. Единственное, на что он повлиять не мог, это вещи соседа — мальчика-одногодки, Владислава Хныкина, с которым тот был определён в один класс и был вынужден терпеть постоянное взаимодействие. Почему терпеть? Потому что Владик не был из тех мальчишек, с которыми отец разрешал Мише общаться. И Мише не пришлось испытывать судьбу, чтобы понять это сразу — Владик оказался не из робкого десятка и стал слишком часто светиться на публике, играя в квиддич за школьную молодёжку и привлекая внимание вместе с проблемами. Таких старший Громов называл “упырями” и “воронами в павлиньих перьях”. Миша получил комнату в самом конце коридора, у лестницы на учебные этажи. Это считалось не самым престижным местом — шумно, — но и не самым плохим. Он положил свой скромный чемоданчик под кровать, повесил парадную мантию, испачканную в грязи острова Ольхон (но комендант уверял, что форму за ночь вычистят домовые). И уснул. Первые дни были временем притирки и оценки. Дети, отобранные на Хорс, были разными: отпрыски древних родов с уже готовой надменностью в глазах; талантливые самородки из глубинки, горевшие амбициями; умные, расчётливые карьеристы, уже в одиннадцать лет строившие планы на двадцать лет вперед. Но у всех у них была одна общая черта: они оценивали. На завтраке в столовой Миша сидел один. Он наблюдал, как и все сокурсники. Мальчик в очках с другого конца стола активно спорил о точности своего перевода с латинского — он жаждал признания своего интеллекта. Две девочки, чьи семьи были в давней светской вражде, обменивались ледяными комплиментами, выверяя капли яда в каждой фразе — им нужно было подтверждение своего социального статуса. Группа ребят, уже сдружившихся, громко обсуждала вчерашнюю лекцию по чароведению, наперебой демонстрируя эрудицию — им было важно утвердиться в новой школьной иерархии. Ко всем подходили. Знакомились. Спрашивали: «Ты откуда? А кто родители? Кем мечтаешь стать?» Вопросы были вежливыми, но за каждым стоял не интерес, а замер, как если бы особо дотошливый покупатель стоял в универмаге, сверяя соотношение цены и качества. Каждого сканировали. Определяли потенциал, слабости, место в пищевой цепочке отделения и Колдовстворца в целом. Никто не был человеком — был только конкурентной единицей. Это звучало, как кошмар наяву, но таков жестокий мир детей, ещё далёких от осознанности старшеклассников. Миша отвечал на все вопросы ровным, лишённым интонации голосом, за которым прятал комок горькой гордости и настороженности. -Снежинск, - говорил он, и видел, как в глазах некоторых загорается презрительное любопытство. Снежинск. Закрытый город. Рассадник простецких ядерщиков и засекреченных НИИ. Для ведического сообщества — глухомань, захолустье, место, куда ссылают провинившихся или тех, кому не нашлось места в салонах и династических фирмах. -Отец — военный, - добавлял он, и это хоть как-то проясняло картину: сын армейского волшебника из гарнизона. Небогато, но почётно. Но это было ещё не всё. Всегда находился кто-то, кто копал глубже. Обычно это были дети из самых высокомерных семей старой закалки, для которых генеалогия была оружием. -Громов… - протягивал какой-нибудь долговязый мальчик с прилизанными волосами, прищуриваясь. -Фамилия знакомая. Кажется, в Малахитовой Книге когда-то были. Небогатая ветвь, если не ошибаюсь. С Урала? Тут Миша кивал, сжимая кулаки под столом. Да, были. И есть. Фамилия Громовы действительно значилась в Малахитовой Книге ведуческих родов России. Не в первых рядах, не среди старых князей вроде Скуратовых и Морозовых или блистательных аристократов типа Беломорцев и Одоевских, а в длинном списке служивого дворянства — тех, кто веками держал оборону на рубежах, воевал в царских дружинах, а позже верой и правдой служил императору России, а затем и Красной Армии. Земли у них были небольшие, титулы — не громкие, но честь и долг ценились выше злата в их кругах. И эта самая честь, по мнению отца, была растоптана в грязи новым временем. Владимир Сергеевич Громов. Маленькому Мише его история представлялась не как цельное повествование, а как набор обрывочных воспоминаний, выкрикиваемых в пьяном или яростном угаре. -Твои прадеды служили под началом Скобелева! Турецкую кампанию прошли! Им честь была дороже жизни! А что теперь? Теперь, пацан, честь — это то, что можно продать за доллары! – кричал Владимир Громов, вяло перебирая слова языком и позвякивая рюмками коньяка. Ещё помнился гулкий, полный ненависти голос в маленькой кухне: -Я, лейтенант Громов, выпускник Хорса, лучший в своём выпуске по боевой магии! Мне прочили карьеру в Генштабе! А меня… МЕ-НЯ!.. после этого Горбачева с его… “Новым мышлением”, разоружением, - лицо мужчины исказилось так, словно сейчас его стошнит. Дальше шли нечленораздельные ругательства, звон разбиваемой посуды. Потом тихий, страшный шёпот: «Списали… Заводы стоят, полки в магазинах пустые, буржуи пируют, а таких, как я, — на улицу. С орденами на груди и с пустым кошельком… Чтоб они сдохли». Самое чёрное было другое. Миша однажды подслушал разговор родителей, когда отец был в особенно мрачном, но трезвом настроении. Речь шла не о службе, а о земле: о крошечном родовом поместье прямо в Москве, которое Громовы потеряли в революцию, но о котором в семье всегда вспоминали с щемящей тоской. В 1991, в хаосе приватизации, у Владимира Сергеевича появился шанс. Старый сослуживец, ушедший в новомодный бизнес, предложил сделку: помочь одной корпорации решить проблему с несговорчивыми конкурентами. Просто запугиванием. Просто применением специфических, запрещённых чар для “убеждения”. Миша помнил: отец назвал их “непростительными заклятиями”, но почему они непростительные — он не знал. Взамен предлагалась огромная по тем временам сумма и связи, чтобы через подставных лиц выкупить и вернуть то самое поместье. Вернуть родовое гнездо, покинуть Снежинск — соблазн был чудовищным. И Владимир Сергеевич, гордый, бедный, озлобленный офицер, согласился. И сразу всё пошло наперекосяк. Его заклинания вышли из-под контроля. Пострадали невинные люди. Был скандал. Сослуживец-бизнесмен свалил всё на “неуравновешенного отставника Громова”, как он заявлял в суде. Владимиру чудом удалось избежать тюрьмы, откупившись последними деньгами и распродав всё, что ещё можно было продать. Осталась только служебная старенькая квартирка в Снежинске, из которого сбежать так и не получилось. Землю он не вернул. И честь окончательно и бесповоротно потерял. Эта неудача, этот позор съедали его изнутри, превращая в ходячую бочку с порохом, готовую взорваться от любого неверного слова или взгляда. Вся его хлещущая, неконтролируемая агрессия, его гордыня, граничащая с манией величия, и лютующее отвращение к новой России — всему этому продажному, слюнявому, беспринципному миру — были родом из той самой чёрной сделки, из того самого падения на дно и той самой потерянной навсегда земли в Москве, которую в будущем Громов, но не Владимир, будет держать перед собой каждый день, бесконечно её обожая. А там, в пятом классе, в столовой Колдовстворца, сын этого сломленного, озлобленного человека сидел за столом и слышал снисходительное: «А, Громовы… были такие, кажется». Внутри Миши всё сжималось в тугой, болезненный узел из стыда и злости. Стыда — за отца, за эту грязь, которая, как ему казалось, липла и к нему. Злости — на этих барских детишек с их сытыми, самодовольными лицами, которые и понятия не имели, что такое терять всё. Что такое жить с отцом, который может в одну секунду превратиться из молчаливого тирана в бьющуюся в истерике тень. -Да, - отвечал он, заставляя свой голос звучать твёрже. -Громовы. С Урала. Отец — кадровый офицер. Он не добавлял “в отставке” и уж тем более не рассказывал про позор. Он говорил это так, будто кадровый офицер был титулом, равным любому княжескому. В его тоне сквозила та самая, унаследованная гордыня: мы может и обеднели, но мы твёрже вашей хрупкой позолоты. Некоторые, самые проницательные, слышали этот стальной лязг в его голосе и отступали в страхе. Другие фыркали и отворачивались. Однажды после занятий по основам волшебства, где он, к своему внутреннему удовлетворению и всеобщему удивлению, продемонстрировал лучше всех заклинание “вингардиум левиоса”, к нему подошла группа из трёх одноклассников. Лидером был Артём, мальчик из какой-то петербуржской магической семьи, носивший на пальце фамильный перстень с рубином. -Громов, да? – сказал Артём, оглядывая его с ног до головы. -Неплохо сегодня колдовал. Думал, ты из тихонь. -Я просто выучил заклинание, - ровно ответил Миша. -Вижу, - Артём ухмыльнулся. -А кольцо-то у тебя какое? Не разглядел на вручении. На уроках ты далеко сидишь. Покажешь? Это был вызов. Прямой и понятный. В мире консервативного Хорса твой перстень — это твоя визитная карточка. Миша почувствовал, как что-то внутри него напряглось. Не страх. Азарт. И гордость. У него-то был АЛМАЗ. Он медленно поднял руку, не снимая кольца. Платина блеснула тускло, но все взгляды притянул камень. Неогранённый, матовый, с серым отсветом внутри. -Платина, - сказал Артём, и в его голосе впервые прозвучало неподдельное удивление, смешанное с недоверием. -Серьёзно. А камень? Что за минерал? Какой-нибудь молочный кварц? Это слово ударило Мишу, как пощёчина. -Это не кварц, - прозвучал его собственный голос, тише, чем он хотел, но твёрдо. -А что? – вклинился второй мальчик, щурясь. Миша сделал паузу. Сказать? Похвастаться? Отец бы назвал это слабостью, показухой. Но внутри орало жгучее желание доказать. “Я не такой, как вы. Я — лучше. Мне дали алмаз!” -Алмаз, - выдохнул он, сдавшись. Слово повисло в воздухе. Артём перестал ухмыляться. Его взгляд стал пристальным, внимательным и даже неверующим. -Алмаз? Настоящий? – переспросил он. -Тебе?.. Он не договорил, но смысл был ясен: такому, как ты? И в этот момент Миша увидел в их глазах не восхищение, не зависть, а мгновенное, как это называется в народе, переобувание в воздухе. Они заново измерили его, от сына военного из Снежинска всего в мгновение не осталось ничего, был только Михаил Громов. Взгляды стали острее, уважительнее, но и отстранённее. Алмаз отгородил его ещё больше. Он был не просто одним из них. Он был другим. И “другой” на Хорсе мог быть либо лидером, либо изгоем. Пока что склонялись к первому, но с большой осторожностью. Ожидали чего-то. Что-то, что бахнет. И будет тогда понятно, что он такое. С того дня с ним стали общаться иначе. Не дружить, хотя желающих со временем образовывалось больше и больше, но с ним охотно взаимодействовали. Приглашали в учебные группы, чтобы использовать его аналитический ум. Советовались на дуэлях, потому что его ходы были нестандартны и точны. Его комната в конце коридора стала его логовом. Он был частью стаи, но наособице. Одинокий волчонок, которому выдали самые крепкие клыки, но так и не научили играть с другими щенками. Он видел, как другие сдруживались. Объединялись в группы по интересам или по принципу “сильный с сильным”, смеялись вместе в столовой, делали друг другу мелкие пакости на тренировках, потом мирились. Он наблюдал за этим, но не предпринимал ничего, постоянно глядя на свой перстень и понимая: ему уготовано другое. Ярче. Выше. И в этом было безопасно. «Через тернии к звёздам». Девиз Хорса висел в гостиной комнате “Гвардейки”. Для Миши терниями были не сложные заклинания или физические испытания, а это постоянное, ежесекундное напряжение — необходимость быть лучше, знать больше, скрывать слабость, вычислять чужие намерения. Звездой же было то, что обещал ему алмаз. Величие. Быть может, даже признание отца. Чтобы тот наконец кивнул не с презрением, а с уважением. Чтобы его холодная похвала стала хоть на градус теплее. Время текло как вода, и в попытке достать до звёзд юному Михаилу Громову приходилось терпеть множество неудобств. К шестому классу он перестал быть просто “тем странным парнем из Снежинска с алмазом”. Он стал феноменом. На Хорсе, где ценились результаты, его стабильные пятёрки по всем предметам, кроме одного, были одновременно восхитительны и раздражающе предсказуемы. Он был как шахматный компьютер — безошибочный, постоянный, непобедимый. И была у этого явления по фамилии Громов одна-единственная досадная слабость. Зельеварение. Началось оно в шестом классе и приходилось его терпеть вплоть до девятого. Бежать некуда — предмет обязательный, из-за чего стабильно два раза в неделю Миша на целых 45 минут подвергался публичным пыткам. Там, где требовалась не врождённая чувствительность к магии и железная воля, а удача и метод проб и ошибок, Миша был беспомощен. Его руки, точные в жестах заклинаний, дёргались в неуклюжих движениях у колбы. Его разум, запоминающий и воспроизводящий с огромной скоростью и мощью заклинания, отказывался понимать, почему при абсолютно одинаковых, казалось бы, условиях один настой кристаллизуется, а другой — воспламеняется. Он ненавидел эту науку всей душой. Она была грязной, непредсказуемой, наполненной никак не связанными друг с другом мелочами, которые требовалось учитывать, а заточенный под волшебство ум Миши не был создан для этого. Он мог спрогнозировать, в какую сторону полетят чары, насколько сильно нужно сжимать пальцы при колдовстве — всё чётко, всё с первого раза. Но здесь ситуации постоянно заставляли его ошибаться. И требовалось пробовать заново. В общем, зельеварение напоминало ему отцовские пьяные истерики — ту же самую потерю контроля. И он получал тройки. А на Хорсе в особенно конфликтных группах тройка по любому предмету была не оценкой, а клеймом. Миша видел, как некоторые одноклассники, особенно те, кто завидовали его успехам в магии, усмехались, проходя мимо доски с оценками. -Громов-то по зельям плавает. Не такой уж он и совершенный, - звучало за спиной. Этот позор дошёл до отца. Не через письма — Миша тщательно фильтровал всё, что отправляет домой, а через какого-то приятеля-преподавателя, всё ещё верного старой дружбе с Владимиром Громовым. Закономерно, в Снежинск пришло письмо. А затем — ответ отца, короткий, как приказ, и выжигающий, как непотухшая сигара: «Нас с матерью подводишь. Исправь. Любой ценой. Или не возвращайся». ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ. Эти слова вбили в него новый стальной стержень. Страх не оправдать ожидания — его вечный двигатель — получил новую порцию горючего. Он должен был стать идеальным. Так он оказался в лаборатории зельеварения после уроков, когда все разошлись. И там он покорил Марину Ирецкую. Она была полной его противоположностью. Девушка из интеллигентной семьи ведунов-алхимиков с целой личной фабрикой в Екатеринбурге. Она на зельеварении была как рыба в воде. Её движения у станка были грациозными, почти танцующими. Она могла, не глядя на весы, насыпать нужное количество порошка мандрагоры, просто по звуку, который он издавал, ссыпаясь. Она не была отличницей по всем предметам — на теории чар она не отрывалась от чарзеркала, — но здесь она была звездой. Преподаватель по зельям, видя титанические, но бесплодные усилия Громова, и попросил именно её помочь. Сказал: «Михаил, останься, позанимайся с Мариной. Она тебе всё объяснит». Марина согласилась с лёгкой, чуть смущённой улыбкой. Она всегда смотрела на него большими, карими глазами, в которых читался не страх и не оценка, как у других, а какое-то наивное, тёплое любопытство. Она считала его красивым. В его резких, холодных чертах, в его молчаливой сосредоточенности ей виделась романтика — трагический, замкнутый гений. И, что уж лукавить, она была уверена: она — та самая, что растопит его сердце, та самая, для которой он изменится. И пошло-поехало. Дни за днями они оставались вдвоём в пустой лаборатории, пропахшей серой и сушёными растениями. Она терпеливо объясняла ему ключевые принципы зельеварения, показывала, как правильно держать ступку, как чувствовать момент, когда настой “поёт” (Миша так и не понял, что это значило). Он слушал, впитывал, как губка, заставляя себя найти логику в этих странных формулировках и бесполезных действиях. И у него стало получаться. Медленно, мучительно, но получалось. А вокруг них начала виться стая. Девочки с их отделения, подруги Марины, а потом и просто любопытные. Они шептались за спинами, переглядывались, когда Миша и Марина выходили из лаборатории вместе. Школа всегда была полна сплетников и зевак, поэтому такая регулярная близость не могла остаться незамеченной. -Марин, ну что, как твой ледяной принц? Оттаял хоть немного? – дразнили её в женском туалете. -Да бросьте, он же просто учится! – краснела Марина, но в её тоне звучала настоящая и глубокая влюблённость. -Учится, ага… А руки как дрожали, когда ты ему показывала, как фильтровать рябиновый отвар? Я всё видела, видела! Начались “случайности”. Кто-то намеренно забывал учебник на его месте в библиотеке, так что ему приходилось садиться рядом с Мариной. Кто-то передавал от неё записку с просьбой помочь с какими-то предметами в обмен на продолжение уроков по зельям. Девочки на переменах окружали его, болтая о чём-то пустом, но всегда ненавязчиво подводя разговор к Марине: «Она такая талантливая, правда, Миш? И добрая. Редко таких встретишь». Миша всё это видел. Его проницательность, порождённая в семейных драмах и хорсовской конкуренции, работал на полную. Он не верил в бескорыстие. Никогда. Особенно здесь. Марина была красива? Безусловно, его глазу она нравилась: всегда одевалась опрятно, всегда пахла чем-то ненавязчиво чайным. Была она приятна в общении? Ещё бы, и гораздо приятнее, чем остальные. Но её интерес, её помощь, эта внезапная популярность у её подруг — всё это было, как он думал, ненастоящим. Ей, наверное, льстило внимание загадочного Михаила Громова. Ей хотелось его растопить, сделать своим трофеем, доказать подружкам, что она может там, где они не смогли. А её подружки использовали эту ситуацию для развлечения: где вы ещё найдёте живую мелодраму? Да, он знал. Его использовали. А он больше всего ненавидел быть использованным. И лишь одного момента хватило, чтобы понять эту злую игру. -Вот так, видишь? Не дави, а веди, - прошептала Марина вечером в лаборатории. Её дыхание коснулось его щеки. Она была близко. Очень близко. И в её карих глазах, поднятых на него, не было расчёта, не было желания растопить его. Было что-то иное. Нежность? Надежда? В ту секунду из коридора донёсся сдавленный девичий смешок и шуршание отбегающих шагов. Подружки. Они следили. Всегда следили. Теплота Марининого прикосновения, её взгляд — всё это мгновенно обрело в его мозгу знакомую уродливую форму. Его мать, Лидия Громова, тоже смотрела на него так — большими, полными слёз глазами, когда отец был особенно зол. Она прижимала его к себе, шепча: «Мой хороший, мой единственный, ты же нас спасёшь, ты вырастешь большим и сильным и защитишь маму». Её любовь была липкой, удушающей, пахнущей дешёвым одеколоном, квашеной капустой и страхом. Она не любила сына. Она любила в нём свой живой щит от побоев мужа. Любви в мире, где вырос Миша, не существовало. Был симбиоз, взаимовыгодный обмен, манипуляции под соусом нежности, как у матери, требования под маской гордости, как у отца. Теперь был этот подростковый флирт — смесь любопытства, жажды статуса и скуки. Фальшь. Мишу никто никогда не любил. Его всегда только использовали. И тогда он решил, что если его используют, то и он имеет право использовать в ответ. Решил играть дальше. Он перестал закрывать глаза на намёки. Стал клевать на случайные встречи. Отвечал Марине чуть менее сухо, иногда даже позволял себе улыбаться ей, когда она шутила над взрывом его очередного неудачного зелья. Он видел, как загорались её глаза, и чувствовал не тепло в сердце, а прохладное удовлетворение. Он использовал её знания безжалостно. Засыпал вопросами, просил объяснить ещё раз, оставался допоздна, выжимая из её терпения и умения всё, что мог. Его оценки по зельеварению, к удивлению всего класса, поползли вверх. С тройки на четверку. А к середине восьмого класса — на вымученную кровью и потом пятёрку. И когда цель была достигнута, когда в журнале стояло заветное “отлично” и отец, получив выписку, прислал сухое, но удовлетворённое “так держать”, Миша плавно начал дистанцироваться. Он стал говорить, что занят дополнительными курсами, подготовкой к экзаменам. Перестал оставаться после уроков. На любые встречи вне учебных аудиторий и общежития отвечал, что спешит на тренировку. Он видел, как угасал огонёк в глазах Марины, как её подружки начинали шептаться уже с другим, разочарованным выражением лиц. Ему было всё равно. Он получил то, что хотел. Он закрыл слабое место. Он стал на шаг ближе к идеалу. Однажды он проходил мимо группы девочек, в которой была и Марина. Одна из них, самая язвительная, громко, явно для него, сказала: -Ну что, Марин, так твой принц и не растаял? Оказался просто сосулькой. Использовал и выбросил. Я же говорила. Марина что-то тихо ответила, отвернувшись. Миша прошёл мимо, не замедляя шага. Внутри не было ни угрызений совести, ни злорадства, но, возможно, он даже слегка сожалел, что эта красивая девочка больше не будет сидеть с ним за одной партой и радовать глаз. «Они пытались использовать меня для развлечения. Я использовал их для ликвидации пробела по учёбе. Игра была честной. Я выиграл», - только и думал он. У Миши были проблемы не только с девочками. Кажется, они были вообще со всеми. Комната 57 студенческого общежития “ул. Гвардейская” была разделена пополам невидимой, но ощутимой границей. Слева — территория Громова. Кровать застелена так, что по стянутому одеялу можно было проверять градус наклона помещения, книги на полке стояли по высоте и алфавиту, на письменном столе — только необходимое: чернильница, перо, учебники, сложенные ровной стопкой. Справа — царство Владислава Хныкина, или просто Владика. Здесь царил творческий хаос. Постель вечно смята, на спинке кровати висела то мантия, то яркая жёлтая тренировочная форма квиддичной команды “Стрельцы” из семёрки лучших команд школы. На столе жили своей жизнью журналы про квиддич, забытые носки, несколько конфетных фантиков и клок шерсти кота-баюна, который Владик кого-то с мучениями отодрал и теперь хвастался. На стене — единственное, что он привёз из родной Одессы, — огромный постер с каким-то игроком сборной Европы по квиддичу, застывшим в эффектном броске за снитчем. Владик был полной противоположностью Миши. Невысокий, коренастый, с подвижным лицом и вечно взъерошенными ореховыми волосами, которые, казалось, проводили электричество от его неуёмной энергии. Он смеялся громко и часто, хлопал друзей по плечу, в коридоре общежития к нему постоянно кто-то заходил — посмеяться, обсудить матч, просто потусить. Он был массовиком-затейником, душой их маленького отрезка Гвардейской улицы. И он отчаянно пытался пробить ледяную стену своего соседа. -Миш, слышал, завтра контрольная по рунам? – буравил он его спину взглядом, пока тот сидел за учебниками. -У тебя же там всё от зубов отскакивает, дай списать хоть пару ответов, а? Я тебе за это… Не знаю, с тренировки шоколадку принесу! Настоящую, из Казахстана! Миша даже не оборачивался. -Учебник на полке. Учи. -Да я же вижу, ты всё уже выучил! Ну пожалуйста, мы же соседи! Одноклассники! Братва, так сказать! Слово “братва” заставляло Мишу внутренне содрогнуться. Отец про таких говорил: «Шпана. Дружбаны. Сбиваются в стаи, потому что поодиночке — ноль. Избегай, как огня. От таких одни проблемы». И проблемы не заставили себя ждать. Владика, несмотря на средние способности к магии, взяли в младшую сборную из учеников 5-9 классов в школьную команду “Стрельцы” самым юным ловцом за последние годы. У него была какая-то звериная интуиция на поле, невероятная скорость и бесстрашие, граничащее с безрассудством. И его жизнь окончательно разделилась на две части: тренировки, матчи и всё остальное, что мешало тренировкам и матчам. Он стал пропускать уроки, плохо писать контрольные, засыпать на лекциях. И каждый раз, когда преподаватель хмурил брови, глядя на пустое место Владика или на его низкие оценки, его взгляд неизменно переходил на Мишу. -Громов, вы же соседи. Не могли бы вы проследить, чтобы Хныкин хотя бы появлялся на занятиях? Или объяснить ему материал? Вы-то у нас образцовый ученик. Внутри Миши кипела неконтролируемая злость. Он должен был отвечать за этого… этого упыря (слово отца вертелось на языке)? Он, который каждую оценку, каждый шаг просчитывал, как ход в шахматах? Он должен был тащить на себе этого клоуна, которого интересовали только полёты и слава среди девчонок? Владик же, вернувшись с тренировки, еле успев к отбою, вонючий потом и мятой травой, мог бухнуться на кровать и, видя, что Миша ещё не спит и читает, начать взахлёб рассказывать: -Миш, ты не представляешь! Сегодня Федька Крецу такой пас отдал сквозь два бладжера! Я думал, кишки вывернет, ан нет — я уже снитча увидел! Мелькнул у самой трибуны! Я рванул, Шаповал и Прилуков чуть не снесли мне голову мётлами, но я юркнул, и… Миша молчал, уткнувшись в книгу, но каждый звук, каждый возбуждённый вздох Владика был для него пыткой. Это было вторжение. Постоянное, грубое вторжение в его пространство, в его график, в его безупречно выстроенный мир тишины и порядка. Разница в быту была карикатурной. Утром Миша вставал по звонку бьющего колокольчиком будильника ровно в 7:00, делал зарядку, приводил себя в порядок, чтобы выйти на завтрак в 7:45. Владик спал до последнего, потом носился как ураган, роняя вещи, не мог найти галстук, вылетал из комнаты, забыв половину учебников. Вечером Миша планировал завтрашний день, Владик — обсуждал с друзьями в коридоре вчерашний матч. Однажды, движимый каким-то смутным, почти научным интересом и намерением найти подход к соседу, чтобы его приструнить, Миша сходил на матч. Он сидел на трибуне стадиона ЦДКА, безучастно наблюдая за битвой фигур в небе. Он видел Владика — маленькую, стремительную точку, носившуюся по полю с безумной скоростью. Он видел, как толпа ревела, когда тот чудом увернулся от какого-то зачарованного, буквально орущего мяча. Видел, как Владик в итоге поймал снитча, и его подняли на руки, а он, красный от счастья, кричал что-то, смеялся и принимал от девушек воздушные поцелуи. И Миша почувствовал.. презрение. Не к игре. К этой истеричной, шумной, публичной радости. К этой зависимости от толпы, от её одобрения. Отец бы сказал, что это по-человечески слабо. После того матча он перестал ходить. И стал избегать Владика ещё тщательнее. Теперь это было не просто следование отцовскому запрету, а гигиеническое отгораживание от источника хаоса, безответственности и пошлости. Когда Владик, сияя, пытался поделиться очередной победой или подарком в виде шоколадных конфет (конечно же с приворотным зельем) от фанаток, Миша отворачивался. Когда тот просил помочь с уроками, Миша отсылал его к учебникам или, в лучшем случае, бросал на стол лично составленную заранее шпаргалку без единого пояснения. Помощь была не жестом дружбы, а способом поскорее отвязаться, чтобы этот шум не мешал. Владик сперва обижался, потом махнул рукой, и в итоге просто перестал пытаться. Он был движим мыслью, что если бы человек хотел выйти на контакт, он бы сам это сделал. А вместо этого всё их общение даже внутри комнаты держалось лишь на его собственных инициативах. Так длилось года два точно, может, и больше. Перелом произошёл почти случайно. Не из-за прозрения Миши, а из-за прагматичного расчёта, настолько безупречного, что даже отец, узнай он, возможно, одобрительно хмыкнул бы. Всё началось с инцидента на “Улице Гвардейской”. В их крыло, где обитали в основном хорсовцы-старшеклассники, в результате какой-то тайной вечеринки проникла группа ребят с отделения Ярила — хулиганистых, сильных и слегка поддатых после праздника. Им приглянулась уютная общая гостиная на этаже, которую хорсовцы обычно не занимали толпами, учились или просто отдыхали. И эти яриловичи решили попроситься в компанию — громко, нагло, с откровенными угрозами. Несколько попыток хорсовцев выдворить их дипломатично провалились: эти парни были физически крепче и действовали сплочённой стаей. Пьяной, но до жути упрямой. Миша, разумеется, предпочёл бы не вмешиваться. Если бы эта гостиная не была почти напротив его комнаты. Шум и гам стояли неимоверные. Он наблюдал за ситуацией из-за двери, ища оптимальное и быстрое решение проблемы. Прямое противостояние было нежелательным — риск травм, дисциплинарных взысканий. Жаловаться руководству — означало прослыть ябедой и в будущем создать поводы для столкновений с ними где-то в тёмных коридорах школы. Нужен был иной подход. Нужна была сила, но не его, а иного рода. И тут его взгляд упал на Владика. Вернее, не на него самого, а на толпу его друзей и поклонников, что постоянно вилась вокруг него. Владик, звезда квиддича, к седьмому классу был невероятно популярен за пределами своего отделения. С ним дружили ловкие и дерзкие ребята со Сварога, весёлые парни и девушки с Даждьбога. Его опыт в социализации был огромен, и он умел им пользоваться — не для интриг, а для того, чтобы собрать людей, помочь, постоять за своих. И Миша решился подойти. Но не просто попросить помочь, а даже предложить что-то в ответ, чтобы не чувствовать себя в долгу. Он подождал, когда Владик вернётся с тренировки один, и остановил его в дверях комнаты 57. -Хныкин, - сказал он без предисловий. -Эти твои.. связи. Они полезны? Владик, вытирая лицо полотенцем, удивлённо поднял брови. -Какие связи? О чём ты, Гром? -О твоей популярности. О том, что к тебе прислушиваются. Есть проблема, - Миша кратко, как в рапорте, изложил ситуацию с яриловичами, которые выбесили даже Владика. -Они громкие и находятся в невменяемом состоянии. Могут и к нам в комнату нагрянуть, если кто-то из них в пьяном угаре увидит нашу дверь. Твои.. ресурсы могут решить эту проблему. Без официальных жалоб. Владик сначала смотрел на него, будто тот говорил на китайском с деревенским диалектом, потом медленно заулыбался. Не той своей громкой, открытой улыбкой, а какой-то новой, понимающей. -То есть, ты хочешь, чтобы я… Ну, типа, поговорил с ними? Или собрал ребят? -Я хочу, чтобы они стали тише или ушли отсюда, - поправил его Миша. -Метод — на твоё усмотрение. Я думаю, ты можешь справиться. Владик расхохотался. -Думаешь! Ну ты даёшь, Гром. Ладно. Будет сделано. Но, - он вдруг стал серьёзным. -Это не бесплатно, сосед. Миша не напрягся. Был готов. Ждал просьбы помочь с учёбой, с контрольной. -Завтра у нас матч с “Авангардом”, - сказал Владик. -Тяжёлая игра будет. Приди посмотреть. Не на весь матч, хотя бы первую половину. С трибуны для своих. В качестве моральной поддержки. Или как ты там выражаешься, это называется — “тактическая оценка обстановки”. Миша задумался. Цена была неожиданной. Не академической, а социальной. Ему нужно было потратить время, быть на виду, участвовать в этом шумном событии. Но результат — очищенная гостиная и, возможно, будущее отсутствие подобных проблем — того стоил. Это была разумная инвестиция. -Договорились, - кивнул он. -Первая половина. Через двадцать минут Владик вломился в гостиную не один. С ним было человек десять — ребята разных отделений, но все крупные, уверенные в себе, некоторые — с репутацией отчаянных парней. Разговор с яриловичами был коротким, тихим и очень убедительным. И в итоге вскоре гостиная была свободна. А на следующий день Миша, скрепя сердце, отправился на стадион. Он занял место на трибуне, отведённой для своих, среди кричащих и размахивающих флажками болельщиков. Он не кричал и не махал. Просто смотрел. И он видел Владика. Не того безалаберного соседа, а капитана воздушного корабля, лидера, чьи решения на поле мгновенно выполнялись командой. Он видел, как тот, поймав взгляд Миши с трибуны, подмигнул ему, мол, видишь, как хорошо сотрудничать. После этого что-то изменилось. Не в характере Миши — он оставался таким же замкнутым и расчётливым. Но в его внутренней классификации Владислав Хныкин перестал быть просто клоуном. Более того, он даже стал полезным: имел доступ к нужным людям и был неожиданно честным. Громов очень скоро стал инвестировать во Владика своё время и внимание, чтобы не растерять такую поддержку. Он начал иногда задерживаться в комнате, если Владик пытался что-то рассказать о матче, не перебивая, а вроде бы даже с интересом уточняя детали. Это льстило Владику, который видел в этом зарождение дружбы. Он стал использовать Владика как некоторого рода сенсор. Через него он узнавал настроения в классе, в параллели, на отделии, в школе в целом, о чём говорят, какие конфликты зреют, кто на слуху. Информация была бесценной для реализации спокойного ритма жизни Миши без всяких конфликтов и драм. А однажды, когда у Владика случился настоящий крах — тяжёлая травма на тренировке, которая грозила поставить крест на его квиддичной карьере, и он сидел в их комнате в полной, нехарактерной для него тишине, Миша совершил для него невероятный поступок. Он не стал утешать. Он принёс с библиотеки несколько толстенных книг с медицинскими чарами и стал колдовать. -Настойка для сращивания костей, которую тебе подсунули в лазарете, будет работать долго. Сейчас решим проблему одним заклинанием. Если тебе это актуально, конечно, - говорил мальчик, сосредоточенно листая страницы в поисках нужного волшебства. А Владик натянул до ушей такую счастливую улыбку, что, казалось, в комнате вспыхнуло настоящее солнце: -Актуально! Актуально! Давай колдуй, о великий волшебник! С тех пор между ними установилось странное, но прочное приятельство по расчёту. Правда, расчёт был очень абстрактный и работал не всегда в обе стороны. Владик приходил к Мише за помощью с теорией — Миша объяснял сухо, но досконально, за советом в сложных ситуациях — Миша анализировал все варианты и выдвигал вердикт. Миша использовал Владика как дверь в мир, куда сам бы никогда в здравом уме не вошёл — для решения бытовых конфликтов, для сбора новостей, для того, чтобы просто не прослыть полным изгоем. Наконец в их комнате в “Гвардейке” воцарилось перемирие. Громов терпел беспорядок на половине соседа и его шумных друзей, потому что этот беспорядок иногда приносил дивиденды. Хныкин уважал потребность Миши в тишине и не лез с дурацкими предложениями “просто поболтать”, потому что радовался новому другу. Иногда, очень редко, глядя на Владика, который мог одним звонким смехом снять напряжение в комнате после тяжёлого экзамена, Миша ловил себя на какой-то смутной, непонятной мысли: «…Он хороший». Воздух в зале заседаний Генерального Совета был густым от запаха старых книг, дорогого паркета и скрытого напряжения. Шёл годовой отчёт по финансированию спецслужб. -…И, учитывая продемонстрированную за последний квартал эффективность в нейтрализации новых форм магического экстремизма при минимальных потерях, - голос докладчика, какого-то чиновника бюджетного отдела, звучал сухо, но в нём появились явные нотки уважения к данным из доклада. -Комитет предлагает рассмотреть вопрос об увеличении финансирования оперативной деятельности и, что немаловажно, административного аппарата СУМРАКа на пятнадцать процентов. В зале пробежал негромкий шорох. “Увеличение финансирования аппарата” — при Громове, это звучало бы как бессмыслица. Его аппарат был эффективным, малозатратным. Теперь же предлагалось рассмотреть вопрос о финансировании не гильотины, а терапевтических исследований и кабинетов, которых прежде в этой организации не существовало. Один из старых членов Совета, с лицом, похожим на потрескавшийся гранат, поднял руку. -Позвольте вопрос. Увеличение финансирования администрации — это напрямую связано с новой медиа-стратегией директора Беломорец? С её частыми появлениями на публике? Специалист по связям с общественностью из команды докладчиков, которого туда порекомендовал Савелий Вишневский, с готовностью ответил: -Прямой связи нет. Но косвенная — безусловно. Стабильное, предсказуемое и открытое к диалогу руководство снижает градус напряжённости, упрощает межведомственное взаимодействие и, как следствие, уменьшает всевозможные расходы. Финансирование администрации Беломорец позволит вам, господа, инвестировать в снижение различных социальных рисков. Старик удовлетворённо хмыкнул. Этот ответ звучал не вызывающе и по-научному. Зал был залит светом хрустальных люстр. Радмила Беломорец стояла в центре небольшого круга, в платье глубокого сапфирового цвета, которое идеально сочеталось с её любимым топазом. Но на этот раз перстень был не единственным украшением — на запястье тонко браслетила фамильная диадема Беломорцев, превращённая в изящный браслет какими-то шаловливыми чарами. Она говорила с дочерью одного из олигархов-простецов о новых образовательных грантах для талантливых детей из не-магических семей. Рядом, будто невзначай, стояли Коля и Савва. Коля, в безупречном смокинге, отпускал какую-то шутку в адрес угощений, заставляя дам смеяться. Савва, выглядевший в своём костюме слегка неуместно, как репортёр на балу, тихо комментировал происходящее своему спутнику, Роберту Менщикову, указывая на важных персон: «Видишь того с физиономией, как у рыбы? Его отдел на прошлой неделе подписал с моей газетой соглашение о коллаборации…» Рада ловила их присутствие спиной, ощущая их как прочную опору позади и под ногами. Они были её живым доказательством того, что директор СУМРАКа — не ледяной монстр в башне, а часть общества. К ней подошла светская львица, хозяйка вечера. -Дорогая Радмила, вы просто преображаетесь на глазах! Все только и говорят о новой открытости вашего ведомства. И как очаровательно выглядит ваша мама в том интервью для “Московских ведомостей”! Она так тепло о вас отозвалась! Рада улыбнулась улыбкой дипломата. Разрешить родителям, Юрию и Маргарите Беломорцам, давать редкие, выверенные комментарии о ней — была лучшая рекомендация Саввы, которую он только выдал за годы дружбы. Это связывало её бунтарский образ с многовековой славой аристократического рода, добавляло веса и легитимности. Поэтому получался образ реформатора, но из хорошей семьи, а значит, она не бросит всё к чёртовой матери. -Спасибо, Ирина Петровна. Мама, конечно, склонна преувеличивать мои детские заслуги, - отшутилась Рада, ловко переведя разговор на тему пожертвований для какого-то магического фонда. В какой-то момент вечера, когда оркестр заиграл что-то медленное, Коля, подмигнув, увёл Есению танцевать, игнорируя её слабый, но искренний протест. Савва выхлёбывал десятый бокал шампанского, пугая своими хаотичными вскриками и Роберта, и толпу. Рада и Стеша оказались на мгновение одни у высокого окна, выходящего в ночной сад. -Устала? – аккуратно спросила Стеша. -Смертельно, - ответила Рада, не теряя стандартной светской улыбки на лице, но теряя терпение из-за жуткой чесотки под корсетом. -Особенно раздражает это тяжёлое блестящее платье! Сама знаешь, я из формы мракоборца не вылезаю даже под дулом пистолета. Стеша сдавленно хихикнула: -Но вылезаешь, если я начну расстёгивать твой жилет, брюки и… Рада повернулась к ней с квадратными глазами и слегка покрасневшими ушами с крупными серебряными серьгами, из-за чего стала похожа на какой-то глупый фонарь в парке. -Стеш!.. -Извини, я просто шучу! – хохотала девушка, разглядывая их отражения в окнах. -Зато твоё платье защищает. Лучше, чем бронежилет. Громов вряд ли ходил в платьях на балы. Так, Рада быстро налаживала связи и вытаскивала репутацию своей организации из социального дна. Такой уступчивости и дипломатичности она сама от себя не ожидала: полагала, что оперативная служба давно выжгла в ней все аристократические навыки, но, как оказалось, они просто ждали момента, когда можно было проявить себя на полную, и теперь, под подбадривающие крики друзей: «Рада, собака такая, иди уже и ответь на приглашения на банкеты!» и действительно полезные советы Савелия, СУМРАК открывался публике с неожиданной стороны и с новым лицом. Но это было ещё не всё. Первые месяцы в кресле Громова оказались не продолжающейся битвой с интриганами в костюмах и должностях, а медленным, мучительным удушьем. Рада, всегда дышавшая магией как воздухом, чей волшебный перстень отзывался на порыв воли ещё до того, как мысль обретала форму, оказалась в вакууме. Её новая реальность была соткана не из энергии заклинаний, а из сухого шелеста бумаг, монотонного гула терминалов, безликих голосов в чарзеркале и бесконечных строк отчётов. Директор СУМРАКа, как выяснилось, — это администратор, главный менеджер, подписывающий бумаги, утверждающий бюджеты, разрешающий конфликты. Даже Громов, легенда мира прагматики, лишь изредка выходил из этой роли, курируя самые деликатные операции, такие, как легендарный “Качканар”. Для Рады, чья суть была определена ещё в школе — действие, импульс, живая магия — это была пытка. Она чувствовала себя птицей в золотой клетке. Её тело, отточенное годами дуэлей и полевых экспериментов, начинало болеть от неподвижности. Рука то и дело непроизвольно тянулась куда-то в сторону, искала привычный всплеск энергии, но находила лишь очередную папку с бумажками. Топаз на её пальце, когда-то сиявший ярким голубым светом в бою, теперь лишь тускло мерцал в свете настольной лампы, будто уснул. Фрустрация копилась, превращаясь во внутренний гул, похожий на звон в ушах, обращающийся в хаотичные всплески волшебства по ночам, от которых Стеша утром просыпалась то с цветами в волосах, то с заячьими ушами. Рада постоянно ловила себя на том, что во время особенно нудных совещаний её пальцы под столом выписывают в воздухе траектории заклинаний, которые она давно не применяла. Всё что угодно, лишь бы не заснуть. Её спасением стали тренировочные полигоны. Ближе к вечеру, когда штаб потихоньку пустел, она срывалась из кабинета, меняла строгий костюм на чёрный тренировочный комбез и неслась в подземные залы с приятным ощущением бунта, с которым она отрабатывала заклинания в дуэльном клубе и комнате-самобранке много лет назад. То, что происходило в полигонах, было не тренировкой. Это был катаклизм. Рада, задыхающаяся от тишины кабинета, тоски по полю и веса несделанного, вымещала на манекенах всё движение души, которое она не могла показать в залах заседаний и своём кресле. Её заклинания, обычно отточенные и быстрые, были теперь тяжёлыми, рваными, почти бесформенными. Она колдовала неэффективно, расточительно. Сноп искристых молний разрывал мишени, швыряя обугленные обломки в потолок. Потоки бешеных чар, контролируемого огня и урагана метались по пространству, чтобы с её следующим криком разбиться о стену. -Вспыхни!.. НЕПРАВИЛЬНО! Гадость! Мерзость!.. Редукто! – взревела она презрительно, не зная, к кому. Комната разлеталась в пух и прах и покрывалась одичавшими тенями, которые отбрасывал сияющий маленьким и горячим солнцем камень её перстня о попадающиеся под руку предметы. Каждое заклинание было воплем: «Я не для этого! Я не для бумаг! Я — это!» Где-то за толстым непробиваемым ни пулями, ни чарами стеклом проходила пара архивариусов. Они замерли, услышав такой шум, что аж завибрировала чёрная плитка под ногами. Обменявшись испуганными взглядами, они пригляделись, что происходит внизу за стеклом, и увидели настоящий шторм, от которого воздух содрогался в почти животном рёве — звук чистой, неконтролируемой фрустрации, воплощённой в магии. Они не побежали за подмогой. Они просто поспешили прочь, пока были живы. Это был гнев начальства. Лучшее, что можно сделать — сделать вид, что ничего не видел и вообще здесь не был. Спотыкаясь, они натолкнулись на статную долговязую женщину, по которой и не скажешь, что ей за сорок. На её вопросы о шуме они лишь с трудом пожали плечами и убежали с места событий с такими лицами, будто наткнулись на стаю волков. Анна Леонидовна Завьялова только что вернулась из длительной, почти двенадцатилетней серии заграничных командировок — последней из которых было курирование временного штаба в Белграде. Формально — повышение. По факту — деликатное удаление от центра власти Громова на все годы, пока объект “Ярость” рос внутри его системы для того, чтобы возглавить её. Она приехала отчитываться новому директору, зная, что её ждёт, в лучшем случае, почётная отставка. Грохот, вибрация и в ужасе убегающие свидетели указали ей путь. Она подошла к смотровому окну полигона. Увидела не директора. Это был призрак. Призрак семнадцатилетней девочки с Качканара, но раздувшийся до невероятных, пугающих масштабов. Тот же неистовый огонь в синих глазах, та же готовность сокрушить всё вокруг в приступе ярости. Но теперь у этой ярости не было внешнего врага в лице Громова или Мороз. Врагом были эти стены, пол, потолок, сама реальность и её ДОЛЖНОСТЬ. Анна Леонидовна, всегда видевшая в магии прежде всего порядок, наблюдала за этим, по её мнению, святотатством. Магия не служила человеку во имя высшей цели — только разрушению. Она вошла внутрь, когда срыв достиг пика. Рада, развернувшись для очередного удара, кажется, в саму Завьялову, увидела её лицо. И время остановилось. Перед ней стояло живое напоминание о самом страшном дне её жизни. Строгое, угловатое лицо, всегда бывшее где-то на периферии кошмара под названием операция “Качканар”. Женщина в безупречном служебном костюме, которая тогда, двенадцать лет назад, молча наблюдала, как Громов ломает её физически, как приказывает стереть память, если не сами личности пятерых детей. Та самая, что потом исчезла, будто её и не было. И вот теперь — здесь. В её самом уязвимом моменте. Рада замерла, заклинание застыло на кончиках её пальцев, заряженное убийственной силой. Мысль промелькнула: швырнуть в незваную гостью какими-нибудь запретными заклятиями, но вместо этого вся её сущность сжалась в детское ожидание. Сейчас начнётся. Сейчас посыплются колючие слова о непрофессионализме, истерике и несоответствии высокой должности. Её, что будет ещё хуже, сравнят с Громовым — мол, он держал себя в руках, а ты не можешь, какой же из тебя тогда директор. Да никакой — Рада сама знала. А потом начнётся новая подковёрная война, к которой она мысленно уже готовилась, в одну секунду прикидывая план действий. Самое убийственное было в другом — Радмила поймала себя на мысли, что в глазах этой женщины снова видит себя объектом “Ярость”, просто проблемой, а не человеком, которую можно решить, если стереть память и подмять под себя. Но Анна Леонидовна не усмехнулась. Не нахмурилась. Она просто слегка кивнула, бегло оглянув разгромленное помещение. -Радмила Юрьевна, добрый вечер, - её голос был ровным, лишённым презрения, которого ждала Рада. Она недолго помолчала, ожидая, что Рада что-то скажет, но та лишь прерывисто дышала и смотрела на неё затравленным взглядом. -Я вернулась из командировки и являюсь вам с докладом, - продолжила она спокойно. -А также для того, чтобы подтвердить свою лояльность новому руководству. Я готова подать рапорт об отставке или принять любое иное решение о моей дальнейшей службе, которое вы сочтёте целесообразным. Рада всё ещё молчала. Её дыхание всё ещё было частым, пальцы дрожали от невыплеснутой энергии. Она ждала подвоха, второго дна, какого-нибудь скрытого оскорбления в формальности, но слова прибывшей женщины потихоньку просачивались в её сознание, как какой-то поразительный факт. -Замечу, что ресурсы на ремонт тренировочного оборудования в этом квартале уже исчерпаны, - просто закончила свои речи Анна Леонидовна, не упрекая, а лишь указывая кивком на разбросанные манекены. -Вам придётся обосновать перерасход перед бухгалтерией. Этот абсурдный, приземлённый комментарий, брошенный в эпицентр её личного апокалипсиса, подействовал, как рюмка водки после похмелья. Отрезвляюще и ошеломляюще. Беломорец моргнула. Эмоции, кипевшие в ней, вдруг наткнулись на… На это нечто. -Прошу прощения?.. – по-глупому выдала она наконец. -Вы выплеснули избыточный магический потенциал, - объяснила Завьялова. -Статистически предсказуемо при резком переходе с полевой работы на административную. У Михаила Владимировича в первый год было три подобных инцидента. И он страдал этим до конца службы с определённой периодичностью. Правда, он предпочитал тир. Я могу составить для вас личный график тренировок на более устойчивых для вашей магии полигонах. Она предложила не помощь, не сочувствие, а прямое решение проблемы. Без оценок – она не делала их, как делал Громов. И в этом предложении, адресованном не “Ярости”, а директору Беломорец, было что-то, на что Рада уставилась, как на свинью с крыльями. Девушка медленно разжала пальцы. Заклинание с тихим шипением рассеялось. Она смотрела на эту женщину, ожидая увидеть в её глазах хитрость, расчёт, угрозу, но видела лишь профессионализм. Тот же самый, что был в Громове, но без его всепоглощающего цинизма. «Сломанный инструмент бесполезен», - вспомнились ей чьи-то слова, которые, казалось, вот-вот должны были прозвучать. Но Анна Леонидовна не сказала их. Она просто ждала. И Рада приняла решение. Не ответив на предложение об отставке, не выразив благодарности за интересное предложение, она кивнула. Один раз. Коротко. Просто решила подождать. -Доложите завтра в моём кабинете, - сказала Рада, и её голос, хриплый от крика, обрёл первые нотки привычной командирской твёрдости. -В девять. -Слушаюсь, - без пауз ответила Анна Леонидовна, и в её глазах на миг мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение от того, что ей наконец тоже можно вернуться к работе. Она развернулась и вышла, оставив Раду одну среди дыма и руин. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь чистое и открытое, по настоянию Рады, окно, лежал на заваленном бумагами столе, словно печать одобрения всех проектов, которые она разрабатывала. Сама директор сидела, стараясь сохранить деловой вид начальника, но её пальцы нетерпеливо барабанили по столешнице. Вчерашний разговор с Завьяловой висел в воздухе странным осадком, который девушка с непривычки не могла переварить. Анна Леонидовна вошла ровно в девять. Выглаженный костюм, собранные волосы, портфель-дипломат из тёмной кожи. Она положила перед Радой тонкую папку, даже не папку, а несколько листов. -Радмила Юрьевна, доброе утро. Я проанализировала вчерашнюю ситуацию, - она сделала микроскопическую паузу для обозначения серьёзности своих намерений. -Предлагаю вам конкретное решение. Рада нахмурилась, ожидая подвоха. «Вот оно, начинается. Сейчас предложит записаться на курсы управления гневом для топ-менеджеров. Или и вовсе впихнёт успокоительные с какими-нибудь магнием», - кисло подумала она. -В Уставе СУМРАКа, статья 50, раздел 4, - начала Анна Леонидовна, не заглядывая в бумаги. -Существует положение о создании временных оперативных групп и специализированных подразделений под личным контролем директора для решения задач исключительной важности. Обычно это формальность для краткосрочных проектов по обмену опытом или ликвидации разовых кризисов. Рада с заинтересованным видом кивнула, всё ещё не понимая. -Я предлагаю, - продолжила Завьялова с неожиданным, но дозированным азартом -Создать на базе этой статьи постоянное подразделение. Название для отчётности: «Экспериментально-аналитическая группа оперативного реагирования и оценки угроз». Сокращённо — ЭАГОРиО. Она открыла папку, и Рада увидела за ночь детально составленный проект. -Подчинение: напрямую директору. Вне иерархии отделов. Задачи следующие, - Анна Леонидовна перечислила их по пунктам, и каждый звучал как музыка для ушей Рады: 1. Проведение выборочных контрольных проверок эффективности протоколов на местах (Рада увидела разрешение приехать в любой регион и заявится в любой отдел, вышибая дверь с ноги). 2. Независимая оценка уровня угроз в рамках действующих и пилотных проектов (для Рады это был легальный повод соваться в горячие точки). 3. Тестирование нового оборудования и методик в полевых условиях (это был прямой выход на полигоны, в операции, зачистки). Штат предполагался минимальный и набирался по усмотрению руководителя из числа проверенных оперативников. Чтобы не раздувать бюрократию. И, ключевой пункт: руководитель группы — Директор Беломорец Р.Ю. Последние слова повисли в воздухе. Рада не сразу осознала их смысл. А потом с искрой радостной ярости осознала. Это был не просто выход из кабинета. Это был плевок в лицо бюрократам, оформленный на их языке. Она могла оставаться директором, подписывать бумаги, кивать на совещаниях с умным лицом и при этом быть тем самым оперативником, кого кличили Штормом. Эмоции, которые так долго давились под прессом должности, рванули наружу с такой силой, что девушка физически сорвалась с места. Она вскочила, отбросив кресло, которое с глухим стуком ударилось о стену. -Это блестяще! – вырвалось у неё, и голос сорвался на пол-октавы выше, звонкий, почти детский от восторга. -Это же.. это идеально! Я могу приехать к любому Седову и устроить ему внезапную проверку! Могу легально рвать и метать! ЭАГОРиО… Это так красиво! И звучит как заклинание! Она прошлась быстрыми шагами по кабинету, её глаза горели тем самым синим огнём, который не видели эти стены со времён её последней перепалки с Громовым. Она размахивала руками, как будто уже отдавала приказы. Она смеялась коротким, хриплым, счастливым смехом. -Савелия — в аналитики, он там всю подноготную выведает за полчаса! А Колю… Коля будет нашим снабженцем, он любую бюрократию обойдёт за пирожок! Без Есении и Стеши я ни за что… И я… Она остановилась посреди комнаты, повернулась к Анне Леонидовне, и её лицо, обычно такое замкнутое, потерянное в глубоких мешках под глазами, сияло. Громов так никогда не сиял. Анна Леонидовна наблюдала за этой вспышкой. Сначала она оставалась спокойной, как скала, но потом что-то дрогнуло в уголках её строгих тонких губ — и появилась ответная, чуть менее яркая, но улыбка. -Я рада, что предложение вас устраивает, Радмила Юрьевна, - сказала она. В её голосе прозвучала лёгкая, даже тёплая нота. Она помогла новому начальству не из личной преданности, а в обмен на сохранение должности, статуса, привычного мира. Рада закивала, потихоньку возвращая самообладание: -Оформите, пожалуйста. И найдите мне помещение под штаб-квартиру здесь, в офисе. И чтобы окна были. Завьялова взяла оба листа. Её пальцы слегка сжали бумагу. -Слушаюсь. Она вышла, оставив Раду одну в кабинете, залитом утренним солнцем. Но теперь эта комната не казалась тюрьмой. За дверью ждал целый мир, который можно было, наконец-то, брать штурмом — легально, по уставу, с помощью расчётливой помощницы Громова. Это было… Парадоксально. По-громовски. Но уже — по-беломорски. Вечер уже клонил солнце к горизонту, окрашивая московские крыши в медовые тона, но Рада их не видела. Она сидела за столом, и перед ней лежали два документа. Слева — проект приказа о создании ЭАГОРиО. Справа — чистый бланк назначения первого заместителя. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом города за окном и собственным дыханием. Восторг, вспыхнувший днём, улёгся, сменившись стремительной аналитикой. Пальцы её правой руки нервно перебирали дорогое, тяжёлое служебное перо с нестираемыми волшебными чернилами. Мысли о группе маячили перед глазами, яркие и неудержимые. Её группа. Настоящая оперативная единица. Младшим оперативником, которым она засиделась почти десять лет, личный отряд и в лучших снах не представлялся. Но теперь она могла вообразить лица: пара проверенных ветеранов, молодой, дерзкий выпускник академии с горящими глазами, но без спеси. Место для Саввы в качестве внештатного аналитика по связям с общественностью — он бы расплакался от счастья и гордости. Коля, Сеня, Стеша — все рядом, снова в пылу расследований, битв. И она с ними не как начальник, отдающий приказы из кабинета, а как “Рада, чёрт тебя дери”. Первая проверка на местах, внезапный выезд в региональное отделение, где начальник, верный старым порядкам, творит беспредел. Её появление, её вопросы, её пугающий взгляд, а потом — справедливость. Она ощущала почти физически, как снова будет дышать полной грудью, чувствовать отдачу магии в бою, видеть результат своих решений не в подписи на бумаге, а в спасённых жизнях. И всё это ей прямо на стол, как яблочко в тарелочке с золотой каёмочкой, поднесла Анна Леонидовна Завьялова. Это имя отдавалось в сознании Рады страшным эхом из прошлого. Строгий профиль рядом с Громовым на Новолетнем балу, где их впервые испытали в полевых условиях. Бесстрастная попытка, следуя приказу, стереть им память после сражения с Мороз. За этой женщиной стоял весь бездушный аппарат СУМРАКа, который их ломал и использовал, передвигая по шахматной доске, как пешек. Как доверять такому человеку? Как поверить, что её предложение — не ловушка? Моральные терзания разрывали голову. -Она часть системы Громова. Его правая рука. Она дышала этим воздухом С НИМ. Она ломала таких, как я. Почему она должна помогать мне? – задавала резонный вопрос испуганная студентка Сварога где-то в центре сознания. -Потому что система выбросила и её. Громов ушёл, а она вернулась к новой хозяйке. Это вопрос выживания, - аргументированно рассуждал оперативник Беломорец на свежих участках памяти. -А если это игра? – взорвался директор на периферии мозга. -Дать мне иллюзию власти, чтобы я успокоилась и зарылась в полевую работу, а она в это время приберёт всё к рукам? Завтра же в Ведомстве начнут говорить, что директор создаёт личную гвардию, играя в войнушку, вместо того чтобы заниматься делом. Она смотрела на пустую строку в приказе о назначении. Подписать — значит сделать эту женщину второй по влиянию фигурой в СУМРАКе. Не замом Громова. Замом Беломорец. Это был прыжок в пропасть. Рада прикрыла от усталости глаза. Перед ней встал образ Громова в том самом кабинете без окон. Холодного, пустого, побеждённого системой, которую он сам и кормил. Она не хотела так закончить. Ей нужна была возможность двигаться, развиваться, не стоять на месте, но, чтобы никто не задавал лишних вопросов, нужен был человек, который знает, как работает система, и готов перестроить её с наименьшими издержками. Она, тяжело приподнимая веки, открыла глаза. РИСК. Вся её жизнь была риском. Риском ввязаться в расследование о Чернобоге. Риском встать против Громова. Риском поступить на службу в СУМРАК и принять директорство. Что ещё оставалось? Довериться чутью, которое когда-то подсказало ей, что тем, без кого она теперь жить не может, стоит довериться? И это чутьё навязчиво шептало, что в Анне Леонидовне сейчас нет лжи, есть только прагматизм. Рада могла купить лояльность, как покупают услуги. Должность и работу дома, в Москве, а не за тысячи километров, — в обмен на помощь с перекроем существующей машины. Она вздохнула и взяла перо. Чернила, густые и тёмные, как её сомнения, легли на бумагу. Она выводила буквы чётко, почти вырезая их, вкладывая в каждый завиток решимость: «ПЕРВЫМ ЗАМЕСТИТЕЛЕМ ДИРЕКТОРА СЛУЖБЫ УПРАВЛЕНИЯ МАГИЧЕСКИМ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫМ АГЕНТУРНЫМ КОМПЛЕКСОМ (СУМРАК) НАЗНАЧИТЬ ЗАВЬЯЛОВУ АННУ ЛЕОНИДОВНУ». Она поставила подпись, дату. Последняя точка стала точкой невозврата. Она схватила чарзеркало, набрала прямой внутренний код, минуя всех секретарей и помощников, и нашла Анну Леонидовну. На экране возникло её ожидающее лицо, освещённое мягким светом лампы. -Директор? -Анна Леонидовна, - обратилась Рада с небывалой готовностью к действию. -Будьте добры, подойдите ко мне. Есть документ, требующий вашей подписи. Лицо женщины не дрогнуло, но в глубине пучка морщинок, казалось, промелькнуло быстрое, как вспышка, понимание. Её ставка сработала. -Сейчас буду. Связь прервалась. Рада откинулась в кресле. Риск был сделан. Игра началась. Табачный дым стоял густой и горький, как настроение собравшихся. Это были старые псы Громова: инструкторы с двадцатилетним стажем, поседевшие на полигонах и от чтения рапортов о нарушениях, начальники курсов, чьи идеалы были отлиты в уставах. -Слышали? – сипло процедил подполковник Михеев, бывший командир Рады на её первом курсе, выбивая пепел о подошву сапога. -Наша выпускница-отличница снова рыпается. Теперь целую какую-то экспериментальную дружину себе сколотила. ЭА-ГОР-и-О. Звучит, как болезнь. -Не дружину, - поправил другой, сухой, как щепка, тактик по фамилии Ковалёв. -Личный кадровый набор директора. Прямо по уставу, между прочим. Изящно, чёрт её дери. Не подкопаешься, потому что оформлено юридически безупречно. -Безупречно?! – возмутился третий, майор Лавров, с лицом, напоминающим разгневанного и очень толстого бульдога. -Это плевок в лицо всей системе подготовки! Мы два года вдалбливаем им в головы субординацию, протокол, командную работу! А она берёт и создаёт элитный клуб, куда можно будет пролезть по блату или понравившись начальнице! Что дальше? Курсанты будут требовать себе персональные задания? Поотчисляются все к чертям собачьим и пойдут кланяться Беломорец в ноги? -Тише, - крякнул Михеев. -Завьялова-то пока на месте. Она ж не даст разгуляться. Она из нашей породы. Громовская. Она эту самодеятельность разом задавит… Помните операцию “Скворечник”? Вот такую самодеятельность надо давить. В курилке на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием табака. Операция “Скворечник” была ещё одной легендой академии. Неофициальной, постыдной, передаваемой из уст в уста. Для них — кошмар. Для некоторых курсантов — вдохновляющий миф. Воспоминание всплыло яркое и язвительное: 2028 год, село Буранное, где-то на границе с Казахстаном. То была реальная и довольно крупная работа против террористов, вооружённых зельями, временно позволяющими манипулировать чужим сознанием. Зелья были запрещённые, завезённые из-за рубежа, террористы действовали организованно, ещё и не против ведунов, а против простецов – короче говоря, это был прецедент с огромным списком правонарушений. Ловить преступников надо было разом. Группа курсантов, в том числе и Рада Беломорец, добравшаяся к тому времени до конца первого курса академии, под руководством опытного оперативника и под дистанционным кураторством самого Громова, отслеживающего перспективные кадры для перевода на второй курс, присутствовала в качестве поддержки и группы зачистки следов боя. План остальной операции был классическим, громовским: окружение, подавление, точечный вход, допустимые потери среди гражданских в случае выхода операции из-под контроля. Громов, голос которого звучал из персонального канала в ушах, отдавал чёткие и короткие команды. И всё пошло не так с первых минут. Один из преступников оказался не просто каким-то ведуном с промытыми мозгами, а неумелым, но дерзким легилиментом. Он не стал пытаться пробить броню сильных мракоборцев — он начал вбрасывать в головы слабых курсантов и случайных простецов в округе хаотичные, панические образы, сбивая с толку и поднимая шум среди гражданского населения. Опытный оперативник заколебался, ожидая новых команд. И тогда раздался голос Рады, знакомой с реальной легилименцией лучше всех присутствующих, не по каналу связи — она просто крикнула так, чтобы слышали все вокруг: -Всем заткнуть уши! Это не чтение, это… Это спам! Громов был как раз в эфире. Услышав этот дикошарый вопль, его личный голос стал опасным, как лезвие: -Беломорец. Молчать и выполнять приказ. Группа “Альфа”, продолжайте оцепление. А Рада уже не слушала. Она видела, как старшие идут прямо в расставленную ловушку — террористы-ведуны вывели заложников-простецов вперёд себя. По протоколу, нужно было отступить и запросить инструкции по нейтрализации угрозы для гражданских. На это ушло бы время. Кто-то мог погибнуть. Она посмотрела на растерянного оперативника, на бледные лица товарищей, потом в небо, будто оттуда звучал голос Громова. И сказала нечто ужасное. Чётко, по-русски, почти что смертельно тихо, но так, что, казалось, услышали в самом штабе в Москве: -Да пошли вы со своими приказами! Там же люди. И она рванула вперёд. Ожидаемо, не пошла на пролом — так глупо погибнуть она бы не хотела, это не солидно. Она, нарушая все мыслимые уставы, использовала заклинания иллюзий, не на врагов, а на стены деревенских домов и старую грунтовую дорожку, создав шум и движение в противоположном конце села. Преступники дрогнули, отвлеклись на мгновение, полагая, что это двигается подкрепление мракоборцев. В этот момент Рада, просто зарядив в кулаке заклинание “остолбеней”, врезала ближайшему преступнику с заложником со спины. Добила его идеально отработанным “экспеллиармусом” — и его магический перстень с треском рухнул на тёмную в ночи траву. Операция была сорвана. План уничтожен. Субординация попрана. Группа “Альфа”, решив, что терять уже нечего, двинулась вперёд по образцу непослушного курсанта. В итоге заложники остались живы. Простецам просто стёрли память, навели порядок на улицах и развели по домам. Все террористы были задержаны. И сделано это было за семь минут вместо запланированных двадцати. Но личные последствия были ужасны. Разбор полётов длился шесть часов. Руководитель операции и инструкторы требовали немедленного отчисления без права восстановления. Громов же не кричал, просто задавал разоблачающие вопросы. Рада не оправдывалась. Она отвечала конкретно, разоружающе, доказывая неэффективность первоначального плана. После её пинком вернули в стены академии, отправили на пять суток в исправительный карцер с конфискацией перстня, даже не посмотрев на её фамилию. А потом… Потом дали первую благодарность. Скупую, в каком-то мятом файлике. И таки перевели на второй курс. -Она тогда всех послала, - прошипел Ковалёв, возвращаясь в настоящее. -И Громова, и нас, и все уставы. И теперь она делает то же самое, только в масштабах всей организации. Курсанты теперь будут думать, что можно так же. -Но Завьялова-то… - снова начал Михеев, но в дверь на площадку крыши вошёл молодой лейтенант, адъютант одного из начальников. -Товарищи начальники, - сказал он, слегка смущаясь. -Приказ только что опубликовали во внутренней сети. О назначениях. -Ну? – нетерпеливо буркнули хором мужчины. Лейтенант сглотнул, как перед казнью. -Директор Беломорец назначила первым заместителем… Анну Леонидовну Завьялову. На крыше будто бы в одно мгновение замерло пространство. Михеев медленно, против собственной воли, выдохнул струйку дыма, от которой уже сам задыхался. -Значит… это она. -Что “она”? – не понял Лавров. -Завьялова ей всё это и провернула, - с пугающей ясностью произнёс Михеев. Его старое лицо исказила гримаса непринятия. -Не для того, чтобы поставить на место. А чтобы развязать руки и себя при этом прикрыть высочайшей должностью. Они стояли с затухающими сигаретами, ошеломлённые. Их надежда, якобы громовская Завьялова, которая должна была быть их союзником, оказалась не якорем для старых порядком, а парусом. Она не собиралась останавливать шторм. Она помогала ему дуть в нужном направлении. -Всё, - тихо отчеканил Михеев, туша окурок. -Пропала академия. Теперь тут будут готовить не мракоборцев. Тут будут готовить… Беломорцев. К их ужасу, так оно и планировалось. Стол в углу из диванов и подушек в опустевшем под вечер “Винни-Пухе” был завален пирожными и черновиками. Рада, в простом свитере, размахивала руками, а рядом прытко пишущее волшебное перо выводило слова на бумаге, как рапира. -Значит, так, - она ткнула в какую-то строчку. -Юридическое прикрытие, аналитика, — это всё ты, Есения. Формально — внештатный консультант по правовым вопросам и межведомственному взаимодействию. Никакого служебного удостоверения, только пропуск. Работаешь из дома или отсюда. Есения, поправляя серебряным гребнем идеальный пробор своих ухоженных рыжих волос, кивнула. -Логично. Мой статус в Ведсудействе остаётся неприкосновенным, при этом я могу легально запрашивать любую информацию от твоего имени. -Именно. Коля, - Рада перевела взгляд на любимого супруга Ланской, который с видом очень привередливого дегустатора уничтожал прототип своего нового печенья. -Ты — внештатный специалист по логистике и снабжению. В твоих кондитерских и барах крутятся половина страны. Твоя задача — чтобы наша игрушечная армия никогда не знала проблем с порохом, зельями, амулетами и… Ну, пирогами для оперативных совещаний, конечно же. -Пироги — это стратегический ресурс. Берусь, - с полным ртом серьёзно заявил Коля. Крошки посыпались из его рта, вгоняя Есению в бешенство. -Савва, - Рада посмотрела на поджарого журналиста, который уже лихорадочно строчил что-то в блокнот. -Ты — внештатный аналитик по информационным потокам и, скажем так, тенденциям общественного мнения. “Лукоморье” и твой “Вихрь-атаман” как никогда нужны. Видишь, где назревает скандал, где мутят воду против нас — сразу говори. Савва, вдохновлённый и возбуждённый приключениями, бешено закивал, соглашаясь на всё… -И да, никаких статей про секретную группу директора. …На всё, кроме этого. -А как же эксклюзив? – возмутился Вишневский разобиженно. -Эксклюзив будет, когда мы кого-нибудь громко и красиво спасём. А пока — цыц. Она замолчала и её взгляд невольно перешёл на Стешу, сидевшую рядом, плечом к плечу. Мысль о том, чтобы вписать её куда-либо в официальные, даже внештатные бумаги, вызывала у Рады физический спазм в горле. “Внештатный психолог-консультант” — звучало как приглашение для всех недоброжелателей начать копать. Задавать вопросы. Проверять лицензию. Заглядывать в их постель. -Стеша нигде не фигурирует, - твёрдо сказала Радмила, не желая больше рисковать младшей Щедро даже гипотетически. -Она мой личный негласный советник. Без бумаг… Все понимают? – спросила она, больше обращаясь к Стефании, чем к остальным. Все, разумеется, понимали больше, чем она говорила. Понимали, что Стеша — это не просто специалист. Это — ахиллесова пята, в которую один раз уже выпустили стрелу. Второго раза допускать было нельзя. Когда друзья разошлись, Рада осталась одна с чистым бланком. Она вписала их имена в самый низ, мелким шрифтом, с пометкой “ВНЕШТАТНЫЙ СОСТАВ (контракты на оказание услуг)”. Формальность, но всё же какая-никакая защита Следующим днём на работе она запросила базу персонала и начала искать другие лица. Не карьеристов, не протокольных роботов, которые никаких имён начальства, кроме имени Громова, и не знали. Она искала тех, кто за годы совместной службы не стал смотреть на неё как на проблему или выскочку. Первым она вписала капитана Арсения Волкова. Ветеран, лет сорок пять, с лицом, изрезанным шрамами от магических ожогов. Он никогда не бухался в ноги Громову, но и не бунтовал. Просто выполнял свою работу. Его отдел всегда имел самый низкий процент списанных по состоянию психического здоровья оперативников. Он смотрел на Раду, когда она была зелёным мракоборцем, с грубоватой, но не злой усмешкой: «О, Шторм налетел. Придержи шляпу». Он уважал действие, а не слова. И потому казался идеальным кандидатом в основной кадровый состав ЭАГОРиО. Второй она вписала одну женщину-заклинательницу Алину Королёву из Техномагического отдела, которую за глаза дразнили за любовь к созданию разовых, но гениальных устройств, всегда начищенных до блеска, из-за чего те походили больше на украшения или сувениры. Наконец, Рада отыскала пару мракоборцев-одиночек из региональных отделов, которых начальство давно списывало со счетов за неуживчивость в коллективе, но которые всегда вытаскивали самые гиблые задания. Всего набралось человек шесть основного состава. Плюсом, она сама. И внештатная группа из четырёх человек. Итого: одиннадцать. Раде показалось это число некрасивым. Среди действующих мракоборцев не хватало одного имени. Имя, без которого вся эта конструкция могла рухнуть от первого же бюрократического удара. Она подняла глаза на Анну Леонидовну, которая, склонившись над другим документом, вносила в него правки. -Анна Леонидовна, - начала Рада, стараясь, чтобы в голосе звучала не просьба, а обдуманное предложение. -У нас есть вакансия стратега-координатора. Человека, который видит поле и штаб одновременно. Завьялова ожидающе положила перо, но не подняла глаз, будто изучала только что написанную строчку. -Это должность требует глубокого знания оперативной кухни и, что важнее, полного доверия руководителя, - продолжала директор. -Я хочу предложить её вам. Войти в основной состав. Чтобы прикрывать мою спину не только бумагами здесь, но и расчётами там. Рада бы очень хотела сказать, что это была не столько тактика, сколько благодарность, но она не умела выражать нечто такое своим ртом, поэтому понадеялась на человеческое понимание. И Анна Леонидовна подняла голову. Её светлые глаза смотрели на Раду по-странному мягко. -Радмила Юрьевна, я ценю доверие. Но вы ошибаетесь. Рада слегка наклонила голову вбок, как негодующая собака, ожидая разъяснений. -Последние двенадцать лет, - Анна Леонидовна говорила ровно, без жалости к себе. -Я провела не в кабинетах. Я курировала точки напряжения на границах с иностранными магическими службами, вела переговоры с бандами анимагов в Карпатах, организовывала зачистки чёрных магов в Восточной Европе. Я спала с заряженным перстнем под подушкой и видела, как умирают люди. Эта женщина не была кабинетным червём. Она была ветераном самой что ни на есть настоящей волшебной войны. -Теперь, - продолжала Завьялова твёрдо. Она не просила, а чётко констатировала ответное требование. -Я хочу работать иначе. Не в поле, где каждое моё движение будет на виду у ваших врагов и станет вашей же уязвимостью… А здесь. Она обвела рукой кабинет, и Рада проследила за её движением, оглядывая этот символ власти и клетки так, словно видит его впервые. -Пока вы будете пропадать в боях, кто-то должен хранить это место. Гарантировать, что когда вы вернётесь, ваш стол не будет занят другим, ваши приказы не будут отменены резолюцией из Ведомства, а ваши друзья не получат внезапные налоговые проверки или вызовы в суд. Кто-то должен решать бюрократические вопросы, для которых вы, с вашим темпераментом, явно не были созданы. И, следить, чтобы бюджет вашей оперативной группы не урезали. Она смотрела прямо на Раду, осознающую необходимость разделения труда даже с каким-то небольшим укором стыда. Анна Леонидовна предлагала прикрыть весь тыл, все коммуникации, всю политическую арену, на которой Рада, отсидевшая к моменту разговора в директорском кресле всего два месяца, была беспомощна, как ребёнок, и измотана, как одинокий воин. Одной распугивать Тучковых и Седовых слишком долго не получится. И в таких реалиях этот отказ был предложением союза на другом уровне. -Верно, - согласилась в итоге Беломорец, не испытав никакого разочарования из-за отвергнутого первоначального предложения. Анна Леонидовна была истерзана системой, отрезана от дома, названа замом Громова, но никогда им в действительности не являлась. Раде нужна была помощь и власть. Анне Леонидовне нужна была безопасность и реальная должность. Уговор есть уговор. -Мне нужно, чтобы мои манёвры оставались в тени… Тогда я оставляю вам этот кабинет. А вы оставляете мне поле, - заключила Рада. -Именно так, - ответила Анна Леонидовна, снова беря в руки перо, как берут в руки оружие. -Удачи на охоте, Радмила Юрьевна. Если штаб СУМРАКа располагался в самом сердце города, на Садовом кольце, скрываясь за фасадами старинных зданий, то его академия занимала целый кампус на Воробьёвых горах под видом закрытого корпуса МГУ. С виду — строгий, современный комплекс из стекла и бетона, похожий на элитный вуз. Изнутри — крепость, где будущих мракоборцев ломали и собирали заново по чертежам Громова. Визит директора не анонсировали. Она появилась внезапно, в полной парадной форме, сопровождаемая только Анной Леонидовной, чёткий шаг которой отдавался гулким эхом в стерильных коридорах и добавлял спине Беломорец веса. Слух разнёсся мгновенно. Курсанты, строившиеся на плацу или бегущие на лекции, замирали, увидев её. Взгляды были разными: от благоговейного страха до жгучего любопытства. Директор Беломорец. Живая легенда. Та самая, которую они слышали в двусмысленных историях от инструкторов и в восторженных пересказах от старших товарищей про то, как она однажды на спор Громову нос утёрла. Аристократичная красота, идеальная осанка и слухи о её бунтарстве пугали и одновременно восхищали Рада прошла мимо, не глядя на них, но кожей чувствуя это напряжение. Она шла не на встречу с начальством академии. Она шла в архив успеваемости и в карцер, в котором сама когда-то выучила каждую трещинку на стенах. Час спустя, в кабинете начальника академии, генерала с лицом, высеченным из гранита недовольства, царила мрачная атмосфера. На столе лежали три личных дела. А напротив сидел новый директор, который на самой первой планёрке повёл себя неподобающим образом с ним, с директором академии, который когда-то сам лично вручал ей диплом. -Госпожа Беломорец, позвольте усомниться, - генерал говорил сквозь зубы. -Курсант Вафин. Постоянные нарушения субординации, склонность к импровизации в ущерб уставу. Курсантка Мартынычева. Три дисциплинарных взыскания за самовольные отлучки и применение несанкционированных чар. Курсант Калимулин. На грани отчисления за эмоциональную неустойчивость. Это худшие образцы! -Именно, - не видя никаких проблем в этом, ответила Радмила. Она перелистнула дела. В графе “примечания” она читала то, что искала: «проявил нестандартное мышление в симуляторе №4, чем сорвал упражнение, но нашёл уязвимость в системе безопасности», «самостоятельно освоила запрещённый комплекс заклинаний по старым чертежам», «вступил в конфликт с инструктором, защищая товарища от несправедливого обвинения». Они были не худшими. Они были другими. Неудобными. Не вписывающимися в громовские протоколы. Как и она сама. -Эти трое, - сказала она, закрывая папки. -Переводятся на экспериментальную стажировку. В мою новую группу. ЭАГОРиО. Надеюсь, вы ознакомлены? Приказ уже подписан. Лицо генерала позеленело. Рядом сидевшие замы и начальники курсов смотрели то на Раду, то на Завьялову, сдержанно кивающую каждому слову начальницы. Это было хуже, чем самовольство. Это была диверсия против самой системы воспитания. -Но.. дисциплина… А устав… - попытался возразить один из методистов. -В ЭАГОРиО будет своя дисциплина, - парировала Рада, вставая с места. -И свой устав. Основанный на эффективности, а не на слепом подчинении. Анна Леонидовна, позаботьтесь об оформлении. -Слушаюсь, - эхом ответила Завьялова, всем своим видом показывая присутствующим, что сомневаться в решении руководства не стоит. -И… - Рада решила взглянуть на эти кислые рожи ещё раз, чтобы добить наверняка. -Если заметите в будущем таких же “проблемных” курсантов, перенаправляйте их ко мне. Ваша академия всегда выпускала лучших мракоборцев, - тщательно проговаривая каждое слово, закончила девушка. Конечно же она травила их. И хвалила себя. Когда они вышли, оставив за собой гробовое молчание, Рада услышала, как один из преподавателей прошептал другому, полный отчаяния: -Она собирает свою шайку. Из отбросов и неудачников. И Завьялова ей помогает. Это конец. Это полный конец. Рада улыбнулась, выходя на свежий воздух кампуса. Конец? Нет. Это начало. И пусть весь педсостав академии содрогается от ужаса – она их всех всё равно до жути ненавидела, что в 18 лет, что в 29. Новые веяния потихоньку становились порывом того ветра, что только что вырвал из чужих злых рук трёх “неудачников”, у которых, она была уверена, горели те же самые, неправильные, живые глаза, что и у неё в их годы. На Арбате в простецком кальянном баре дым стоял коромыслом, смешиваясь с запахом горячего кирпича под летним солнцем, и старой, невысказанной злобы. Бывшие однокурсники, инструкторы, вышедшие в отставку майоры и полковники — люди, помнившие Колдовстворец и СУМРАК такими, какими их покорял и перестраивал Громов, собирались здесь, зачитываясь газетами и новыми приказами. -Слышали, наша Штормиха теперь в Громова играет? – хрипло произнёс мужчина с седыми висками и шрамом через бровь, бывший боец из первой оперативной единицы под командованием Громова. -Личную гвардию завела. Экспериментально-аналитическую. Во как умно звучит. -Чёрта с два, - скептически хмыкнул сидящий рядом одногодка Громова, его сокурсник. -Это же “Тихий патруль” из школьных баек в миниатюре. -“Тихий патруль” — школьная забава и игра в героев, а это похоже на революцию, - усмехнулась женщина в строгом костюме, бывший аналитик, знавшая Громова ещё по совместным проектам в Ведомстве. -Если “Смотритель” и его банда и существовали, то явно действовали без шума. А эта… Она бряцает орденами, как какая-то Жанна д’Арк. И справедливость ей подавай. Как будто справедливость вообще существует. -Она будто в детские игры играет, да? – хмыкнул седовласый архивариус, разливая по стаканчикам крепкий, как мазут, коньяк. Его давний друг, преподаватель теории управления с лицом вечного недовольца, который когда-то спорил с Радой, воспитанной на дворянских учебниках, только закатил глаза. -Ох, не поминайте. Этот ваш “Тихий патруль”!.. – покачал мужчина головой, хотя на самом деле испытывал азарт сплетника. -Я все эти выпуски “Вестника” за конец девяностых в руках держал. Такая желтуха! “Смотритель”… Романтика для малолеток. Чтобы страшно было и интересно. -А ты как думаешь, было что-то за этим? – прищурилась женщина, увы, не учившаяся в одни годы с Громовым в Колдовстворце. -Михаил Владимирович был из тех, кто брал власть в свои руки. Он правда мог держать свою компанию. Бывший коллега Громова махнул рукой, смакуя коньяк. -От каждого сильного лидера такие легенды плодятся. Кто-то кого-то проучил, кто-то кому-то задницу спас — и вот уже тайное общество. Анна Мороз терпеть не могла эту болтовню. Говорила, что если бы у неё под носом и правда школьники самосуды устраивали, она бы их за уши отдраила, будь они хоть трижды “Смотрителями”. Нет, всё это сказки. Архивариус усмехнулся, показывая жёлтые зубы. -А я лично верю в эту сказку. Иначе бы Беломорец не начала так шевелиться. Ей нужно, чтобы все видели, как она всё меняет. Подражая ему. Они выпили. Легенда о “Тихом патруле”, когда-то бывшая для них то смутным слухом, то пугающей реальностью, теперь оживала в новом, уродливом свете. Они не видели принципиальных отличий и лишь сравнивали всё со старым миром. А в новом мире “Смотритель” был не легендой, а чьим-то личным дьяволом. Тем временем в офисе СУМРАКа бумаги по переводу курсантов были почти готовы. Рада поставила последнюю подпись. Анна Леонидовна, проверяя копии, негромко, будто мимоходом, спросила: -“Тихий патруль”. Вы слышали про него? Рада, не отрываясь от документа, кивнула. Она прекрасно помнила. Есения как-то принесла ту самую вырезку из “Вестника” за 1997 год, которую нашла в личном деле Громова на полке с именами выпускников. Либо это кто-то осознанно подложил туда, соотнеся все факты воедино, либо просто совпадение. Но совпадений этих было так много и они все точнейшим образом приобретали знакомый почерк, что сомнений у Рады в тот момент не возникло. -Разумеется. Предпочитаю в это не углубляться, - её голос был ровным. -В школьные годы, как вы сами можете помнить, я тоже участвовала в своеобразном патруле, который вы назвали… - она на секунду подняла на Завьялову взгляд, и её губы дрогнули в саркастичном комментарии. -Самоорганизующейся несанкционированной оперативной группой “Качканар”. Анна Леонидовна приняла этот лёгкий укол без изменения в лице. Это было справедливое обвинение в прошлых делах. -То есть, вас он вдохновляет? – лишь спросила она. -Этот метод. -Скорее, вызывает рвоту, - отрезала Рада, откладывая перо. -Он был про тайный контроль и наказание. Моя группа — про открытое действие и исправление. Мы разные. В этом Радмила была права. Всё началось не с благородных порывов, а с того, что одному мальчику надоело быть мишенью и захотелось взять тотальный контроль в свои руки. Если в зельеварении Миша Громов с горем пополам достиг заветной пятёрки, то в боевой и дуэльной магии он был стихией, оформившейся в оглушительный раскат грома к старшей школе. На дуэльной арене холодного и влажного полигона “Балтика” он был не звездой в привычном понимании — не тем, кто поражал публику красочными фейерверками заклинаний и эффектными пируэтами. Он был высоким, худощавым, в стандартной школьной мантии его широкие плечи были практически не видимы, и рядом с любым противником он выглядел просто ледяной скульптурой. Его серые глаза не горели азартом, движения были расслаблены и сконцентрированы одновременно. Его боевой стиль был отражением его натуры и уроков отца, который учил не элегантно фехтовать с дворянскими манерами, как фехтовали Беломорцы, например, а уничтожать — точечно, безжалостно, эффективно. У Миши, кроме этого, был однако же кодекс чести — он никогда не атаковал первым. Но окрашено это решение было не уважением к оппоненту и не попыткой оправдать себя. Он позволял сопернику выплеснуть свою энергию, ярость, амбиции — позволял ему раскрыться, чтобы увидеть достаточно. Он парировал не мощными чарами, а минимальными, выверенными движениями, расходуя в десятки раз меньше магии. И в это время изучал. Какая нога у оппонента ведущая? В какую сторону он инстинктивно кренится при отдаче заклинания? Какой палец дёргается раньше других перед сложным жестом? А потом, когда противник выдыхался, начинал нервничать от этой непоколебимой обороны, Громов наносил удар. Всего один. Реже — два. Никаких “экспеллиармусов”, вышвыривающих кольца с арены с треском и блеском. Его излюбленными приёмами были тонкие, почти хирургические чары: “локомотор корпорис” — кратковременный, но жестокий спазм определённой группы мышц, заставляющий противника промазать чарами или потерять равновесие. Или “силленцио максима” — усиленное до предела заклятие немоты, наложенное не на горло, а прямо на речевой центр в мозгу, вызывающее абсолютную дезориентацию. После такого противник просто терялся, открывал и закрывал рот, как рыба на суше, не в силах вспомнить не только слова заклинания, но и собственное имя. И Миша спокойно чуть приподнимал брови и произносил: «Пардон?» Его победы были не зрелищными, но безоговорочными. Он выигрывал не силой, а знанием магии, словно был знаком с ней от рождения, и направлял её не на сторонние цели, а лишь на одну — победить. Он три года подряд был чемпионом школы, его имя даже после выпуска долго висело в списках лучших ведунов клуба и на резьбах кубков. В общем, в колдовстве он реализовывался на полную. Но даже этого ему было мало. Побеждать школьных товарищей — это одно. Он хотел систематизировать, углубить, возвести в абсолют своё мастерство. Алмаз был в его руках. Осталось прибрать к рукам влияние. Влияние на умы, на волшебство и.. на отца. ВПЕЧАТЛИТЬ. ПОБЕДИТЬ. И УЙТИ. Школьной программы и учебников для общего развития было недостаточно. Ему нужны были трактаты советской эпохи о работе МРАКа, бывшего в те годы прародителем будущего СУМРАКа, по тактике засад волхвов в карельских перелесках, по приёмам ликвидации, которые изучали агенты “Смерша” в страшные сороковые. Так, он стал частым гостем публичной библиотеки Ивана Грозного в глубине Медного бульвара. Даже отдал последние карманные деньги на подписку с доступом к закрытым студентам секциям. Именно на основе исследований, вычитанных между узкими пыльными стеллажами, он создал Клуб стратегов “Жуков” и даже удосужился ради такого дела повзаимодействовать с Комитетом Горного Управления, которого всегда избегал как огня из-за нелюбви к школьным активистам. Название было выбрано не случайно. Георгий Жуков — маршал Победы, символ военной науки, триумфа гения над хаосом, над врагом. Клуб Миши Громова не был местом для болтовни. Это была лаборатория и полигон одновременно. Устав, небольшой, лаконичный, написанный его рукой, был шедевром прагматики. Пункт 1: «Эмоции — помеха анализу. Личные симпатии и антипатии не должны влиять на оценку позиции». Пункт 5: «Любой участник — одновременно и игрок, и фигура на доске. Умей оценивать свою ценность объективно». Он набирал в клуб не друзей. Он набирал ресурсы. Умного, но медлительного книжного червя со Сварога — тот был ходячей энциклопедией по теоретическим основам магии. Девушку с Ярила с феноменальной реакцией и пространственным мышлением — она была идеально для практических разработок. Спортивного, но туповатого парня с Даждьбога — для проверки физической осуществимости некоторых манёвров и чар. Даже Владислава Хныкина он, после некоторых раздумий, пригласил — за его умение чуять слабые места в обороне противника на лету, за его интуицию, которую Миша стремился встроить в работу, более серьёзную, чем квиддич, и которой Миша иногда поражался. Встречи проходили в пустом классе после уроков. Миша, как президент, ставил задачу. Не “давайте пофантазируем”, а “смоделируйте ситуацию: вы — группа из трёх ведунов в тесных городских улицах. Противник — имеет численное преимущество и использует заклинания массового поражения. Ваши действия?” Он раздавал роли, наблюдал, как его фигуры на воображаемой, но чётко видимой доске двигаются, спорят, предлагают решения. Он вносил коррективы, советовал, как поменять тактику, но участвовал редко. Словно играл ими и проверял или перестраивал теории, найденные в библиотеке. Для них он был умнейшим, но безучастным лидером. Для него они были подтверждением и поддержкой его мастерства. Каждый член клуба “Жуков” был тщательно выбран для плана, который Миша Громов разрабатывал для одной цели — стать абсолютным, непобедимым специалистом по применению волшебства. Не ради славы. Ради совершенства и величия. Перед своим отражением. И отцом. И когда он стоял на дуэльной арене, его победа была уже предопределена не только его личным умением, но и работой целого штаба — его клуба. Он знал слабости своего противника, даже не видя его, потому что кто-то из членов “Жукова” уже предоставил отчёт. Он знал, какой манёвр будет неожиданным, потому что смоделировал его на своих фигурах. ОН ЗНАЛ ЛУЧШЕ ВСЕХ. Его эгоцентризм, который чувствовала Есения десятилетия спустя, читая устав, был не болезнью, а философией, составленной в попытке упорядочить непонятные телодвижения вокруг и неконтролируемые эмоции, свои и чужие. Впоследствии он видел мир как гигантскую шахматную доску, где он — и игрок, и главная фигура на доске. Король. Все остальные — ферзи, ладьи, слоны, кони, пешки. Не ниже его, нет. Просто роли разные. 1997 год, ноябрь. Осенний Колдовстворец утопал в густых серых облаках наколдованного под потолком неба. Сырой ветер снаружи Качканара пронизывал насквозь все каменные стены, оседая в костях студентов мёрзлой усталостью. Михаил Громов сидел в почти пустой столовой за час до завтрака, уже подобрав под дверью 57 комнаты “Гвардейки” свежий выпуск “Вестника”. Перед ним — чашка бодрящего чая с драконьим перцем и бумага, пропахшая типографской краской и волшебством. Он не читал спортивные сводки с очередными победами “Стрельцов”, которые и так выслушал вчера из прямых уст ловца их команды. Его взгляд, холодный и методичный, скользил по нижней части второй полосы, туда, где в рубрике “СЛОВО АДМИНИСТРАЦИИ” публиковались ответы на злободневные вопросы студенческого коллектива. Вопрос в интервью был сформулирован осторожно, почти трусливо: «Учащиеся младших курсов, представляющие культурное многообразие нашей школы, выражают обеспокоенность актами нетерпимости, в результате которых, по словам потерпевших, нападавшими ломались магические перстни. Какие меры предпринимаются для обеспечения их безопасности?» Ответ занимал три абзаца заранее подготовленного текста. Под ним стояла витиеватая подпись нового зама по воспитательной работе Елены Александровны Плавчук . Миша читал медленно, впитывая не слова, а намёки, спрятанные между строк. «…Школа ценит уникальный вклад каждого студента в общую атмосферу творчества и взаимопонимания…» Перевод: ваша уникальность нам интересна, пока поддерживает имидж школы. «…Отдельные случаи недопонимания между учащимися неизбежны в процессе социализации и являются частью учебного процесса…» Перевод: избиения — это недопоминaния. Сломанные перстни — часть учебного процесса. Для Громова это был чистой воды софизм. «…Администрация призывает к диалогу и взаимному уважению, а также напоминает о недопустимости самосуда и несанкционированного расследования…» Перевод: сидите тихо, не пытайтесь защищаться сами, ждите, когда разберётся дисциплинарный комитет. Ну а мы ничего делать не будем. Юноша отложил газету. Пальцы сами потянулись к чашке, но чай остыл. В голове, отточенной за годы изучения тактики, уже выстраивалась картина, чёткая, как диаграмма в учебнике по алгебре. Системная ошибка. Это был не просто акт жестокости, а гниль, проникающая в самое сердце будущей элиты ведического сообщества постсоветского пространства. Школа — не считая семьи, первая ступень социализации. Если здесь система отказывается защищать слабых, то какие из неё вырастут мракоборцы? А чиновники Ведомства? Это анархия, где прав тот, у кого кулак и перстень сильнее. А Россия была правовым государством. Мысль заставила его сжать челюсть. Не от гнева. От презрения к этой лицемерной отписке, которая пыталась прикрыть бездействие педагогической мудростью. МАТЬ. Она была такой же слабой в их семье, тихой, пахнущей капустой и слезами простецкой души, встроенной в жизнь военного мага, павшего аристократа, который взял её в жёны, потому что нужен был наследник, а она — просто красивая, значит генетика хорошая. И система — в лице отца — не защищала её, а использовала. Так, как используют любую женщину: для продолжения рода, поддержания быта, эмоционального и сексуального обслуживания. Её приносили в жертву ежедневно, по мелочам: её мнение, её комфорт, её достоинство. Ради чего? Ради выдуманного благополучия семьи. И ради того, чтобы Миша стал идеальным. В голове что-то щёлкнуло. Так. Значит, это и есть принцип. Слабый, не вписывающийся в стандарт элемент приносится в жертву ради стабильности. Это не эффективно. Слабых можно перенаправить в другое русло и дать им возможность служить благополучию системы до тех пор, пока не высохнут сами. Администрация выбрала другой путь: игнорировать ради иллюзии спокойствия. Это был путь слабости. Не эффективно. Громов отпил холодного чая. Горькая и холодная жидкость обожгла горло. Перед ним стояла задача, чистая и ясная: устранить неэффективность. Но сделать это так, чтобы система — в лице Колдовстворца — была вынуждена признать ошибку и продолжить выпускать больше эффективных элементов. Не самосуд, не месть. Коррекция. Он взглянул на дату на обороте газеты. Оптимальный срок реализации действий — до конца триместра. Этого было достаточно для первого тактического хода. Его глаза, серые и невыразительные, обошли столовую. И его взгляд упал на громко смеявшегося через три стола Владика Хныкина, который пришёл на завтрак вовремя только из-за того, что сегодня подавали его любимые блинчики со сметаной. Он, размахивая руками, показывал приятелям какой-то яркий, явно импортный браслет на запястье — вероятно, новый стабилизатор для полёта, который он получил по почте утром от родителей. Смех Владика был заразительным, открытым, заметным. Как всегда. В голове Громова, без всякой эмоциональной окраски, возникла идея. Владик был популярен, заметен и, что важнее, его увлечение модным западным квиддичем и экипировкой уже вызывало раздражение у консервативно настроенных старшеклассников. Он не был саамом или бурятом, чтобы визуально выделятся. Напротив, просто украинцем. “Своим”, но с оттенком чужеродности и популярности, которая раздражала ксенофобов не меньше, если не больше. Миша медленно поднялся, сложил газету и сунул её в тряпичную отцовскую сумку. Бумага с лицемерными ответами администрации была теперь не просто информацией, а первым пунктом в будущем мысленном отчёте о проведённой операции. Он подошёл к столу Владика. Его появление заставило смех немного поутихнуть. -Хныкин, - сказал Громов ровным, лишённым интонации голосом. -Есть минута? По поводу тактики против “Яро-сирин” в четвертьфинале. Нужен свежий взгляд. Он даже не улыбнулся. Но предложение было точным, как выстрел. Владик, чей мозг работал в категориях поля и побед, сразу оживился, но за этими терминами и названиями он разглядел заинтересованность друга к его делу. -Гром! Ты вовремя! Там у них новые мётла завезли… Михаил кивнул, уже отводя его в сторону за загорелые веснушчатые плечи. Владик был простаком. Нет, даже не так. Дураком. И его лояльность, основанная на восхищении и непонимании истинных мотивов, было для Громова лучшей поддержкой. Как восхищение матери отцовской волшебной силой, слепое к той цене, которую она за неё платила. Операция “Тихий патруль” началась не с заговора, а с системного анализа всей имеющейся информации в заброшенных аудиториях на нижних ярусах школы. Первым шагом была вербовка главного ресурса — даже если тот ресурс и не подозревал, что его уже внесли в графу. И, конечно, вместе с Владиком, снующим вокруг приятеля, как в ухо ужаленный, в список участников попали все, кто был прямо или косвенно связан с клубом “Жуков”. Собрал он их в то же воскресенье ближе к отбою не в пустом классе на “жуковских” посиделках, а в старой, полузаброшенной сушилке для трав у оранжерей. Место пахло пылью, столетиями и ароматом давно истлевших полыни и зверобоя. Единственный источник света — бледно-голубое зачарованное пламя в жестяной банке, отбрасывающее прыгающие тени на лица собравшихся. Их было семеро, включая самого Мишу. Не все члены “Жукова” — он отсеял тех, кто был излишне болтлив. Владик Хныкин уже сидел на развалившемся бочонке, нервно потирая новый браслет. Его азарт был почти осязаем. Для него это была новая, крутая игра. Лена Соколова — худощавая, остроносая девушка с Ярила. Не говорила лишнего, зато отлично показывала себя в работе клуба. Книжный червь со Сварога, имя которого Миша с трудом запомнил (это оказался Илья Коротышев), сидел в очках с толстыми линзами и вечно с потрёпанным блокнотом под мышкой. Его энциклопедические знания по этнической магии и обрядовым практикам малых народов были бесценны. Миша заметил, как тот неделю назад тихо спорил с преподавателем, отстаивая научную ценность хакасских шаманских песнопений. Был ещё Гриша с Даждьбога. Коренастый, молчаливый парень. Его кулак размером с добрую котлету внушал уважение, но взгляд был спокойным, почти добродушным. Брат Лены, Данил, мог бы стать блестящим сорокой, но выбрал быть техномагом и поступать на высшее отделение как законопослушный гражданин. На собрание пришёл, потому что сестра позвала, и смотрел на Громова с обожанием, смешанным со страхом. Ну и Карина, девушка с карельскими корнями, умевшая найти подход к кому угодно. В “Жукове” она прорабатывала человеческий фактор в тактических сценариях, потому что сам Громов считал это глупым и скучным — вот и поручил ей. Её лучшая подруга, латышка Майя, на прошлой неделе вернулась из лазарета с трещиной в ребре и сломанным духом. И на этом Михаил намеревался сыграть. Он стоял перед ними, прислонившись к грубой каменной стене в тени. Когда он заговорил, комната наполнилась недобрым эхом: -Вы все читали “Вестник”. Вы все видели, во что превращаются коридоры после уроков для тех, кто говорит с акцентом или носит оберег от бабушки, а не от фабрики “Красный арканум”. Администрация не вмешивается. Он перевёл взгляд на пламя в жестянке и не сразу продолжил: -Это не просто драки. Это целенаправленная кампания. Ломают перстни. Калечат будущее. Система, которая вырастет из этой школы, будет больной, если её не лечить дёшево и сердито. Иначе после выпуска мы будем в такой жить. Ребята понимали, к чему он клонит, но ожидающе молчали, внимая его гениальным речам. -Я предлагаю не жаловаться, а устранить причину. Точечно. Без шума. Чтобы сама администрация была вынуждена признать проблему и разобраться. Без наших имён в протоколах. Первым зашевелился Илья, нервно постукивая пальцами по всем поверхностям на пути его рук. -Миш, это же прямое нарушение Устава. Статья 122: «Запрещены несанкционированные собрания и расследования». Нас отчислят. -Отчислят, если поймают, - ответил Громов, не меняя интонации, лишь пожав плечами. -Иногда правила надо нарушать ради порядка и результата. Его слова — бунт, а кажется и не бунт вовсе — повисли в воздухе. Он видел сомнение на их лицах, испуганных каким-то там отчислением. И тогда он сменил тактику, которую приберёг на потом. С холодной точностью снайпера он нажал на больные точки. -Илья, твою работу по обрядовой магии хакасов на прошлом семинаре назвали колдовским фольклором для дикарей. Преподаватель смотрел на тебя, как на чудака, изучающего навозных жуков. Парниша покраснел и потупил взгляд. Это была правда и последующая за ней двойка в журнале — тоже. -Карина, - Миша перевёл взгляд на вытянутую девушку с недовольным лицом. -Майя до сих пор вздрагивает, когда за её спиной хлопает дверь. Её перстень, подарок прабабки, склеен в трёх местах. Он никогда уже не будет прежним. Она получит новый в следующем триместре. Но семейная реликвия навечно уничтожена. Карина стиснула кулаки, её глаза блеснули не от страха, а от гнева за самого близкого человека. Она кивнула, почти неосознанно. -Гриша, - Громов посмотрел на молчаливого силача. -Твой сосед по комнате, тот парень из Якутии… Он вчера опять из комнаты не выходил, ведь так? Боялся. Гриша мрачно кивнул и хрустнул костяшками пальцев. Ответом было низкое, нечленораздельное ворчание. Согласие. За друга он бы и сам морду набил. Наконец Громов взглянул на последних людей в комнате. -Лена, Данил. Вы сами наполовину немцы. Вам ли не бояться за себя? Он выдержал паузу. В его голове мелькнул образ матери, молча утиравшей слезы на кухне, пока отец орал на него за пятно на ботинках. ДОПУСТИМЫЕ ПОТЕРИ. Фраза пришла сама собой, ужасающе точная. -Я не прошу вас нарушать правила. Я прошу взять на себя ответственность, которую система с себя сняла. Чтобы починить её. Ради тех, кого вы знаете, - он произнёс последнюю фразу тяжело, словно он говорил на незнакомом языке в первый раз. И во второй у него бы уши отсохли слышать это от самого себя. Но результат и порядок, требовали и такого подхода. Тишина вдруг стала иной. Не напряжённой, а сосредоточенной. Страх перед наказанием начал перевешиваться другим чувством — обидой за своих, стыдом за собственное бездействие и странной, гипнотической верой в железную логику Громова. Он говорил не как бунтарь. Скорее как инженер или не терпящий ошибок математик. -Что нужно делать? – тихо, первым нарушил молчание Данил, брат Лены. Миша позволил себе едва заметный кивок. Первый ресурс был задействован. -Всё просто. Наблюдение. Фиксация. Провокация. И решающий удар, - произнёс он, и в этих словах не было ничего героического. Это был перечень тактических этапов, разработанных им же в процессе наблюдения за игрой остальных. -Вы уже знаете, что делать. “Жуков” был лишь тренировкой. Он обвёл их взглядом в последний раз, фиксируя согласие в глазах Карины, молчаливую готовность Гриши, сосредоточенность Лены, погасшие сомнения Ильи и пылающий азарт Владика. “Тихий патруль” был сформирован. Не на дружбе или идеализме, а на холодном расчёте, персональной обиде и мастерски сыгранных Громовым струнах их собственной совести. Он собрал не команду, а набор инструментов. И самый главный инструмент ещё даже не подозревал, что в схеме операции, уже выстраивающейся в голове Громова, он был обозначен не как участник, а как приманка. Собрание закончилось так же тихо, как и началось. Они расходились по одному, с интервалами, растворяясь в темноте коридоров. Громов остался последним, гася взмахом руки зачарованное пламя. Всполох света на мгновение осветил его лицо — абсолютно спокойное и холодное. Он думал не о принципах, а о том, что иногда для починки системы необходимо создать в ней контролируемый кризис. И что для этого можно — нет, нужно — использовать всё, что под рукой. Даже если под рукой оказываются живые люди. Как верила его мать, что отец, в конце концов, оценит все её жертвы. В одиннадцать вечера, после отбоя, Миша Громов сидел за своим идеально чистым столом напротив вечно закрытого окошка, выходящего на тёмные каменные плиты Качканара, иногда раскрашенные магией в цвет неба и солнца. Лампа с зелёным стеклом, выхватывавшая из темноты разложенные листы бумаги, исписанные ровным, без наклона почерком, и стопку книг по тактике, еле могла наполнить 57 комнату видимым пространством. Он составлял список логических догадок и выводов на основе всей информации, что собрал за считанные часы по слухам и выпускам “Вестника” за прошлые недели. Левый столбец был о пострадавших. • Айна Койбина (Мурманск, 6 класс). Сломан оберег-бубенчик на портфеле, отрезаны целые пряди волос под корень. Акт символического осквернения? • Эрдэни Доржиев (Улан-Удэ, 8 класс). Хрупкий нефрит на волшебном перстне треснутый, как и лучевые кости левой руки. Символическое уничтожение символа восточной ведической традиции? • Майя Лиепиньш (Рига, 10 класс). Сломаны рёбра, внутреннее кровотечение, расколот металл фамильного волшебного перстня. Выражение ненависти к балтийским народам? Вывод приходил сам собой. Цель — не просто избиение, а уничтожение символа идентичности и магического потенциала. Видна избирательность, подкреплённая ненавистью к “другим”. Для Миши всё было как на ладони: вспыхнувшие националистские и шовинистские настроения в стране, к которым активно привлекалась молодёжь, воспитываемая в новую эпоху свободной мысли и многопартийности, привлекали огромное количество народа с деструктивным мышлением. Для общества их идеалы — это настоящее насилие над человеческой душой. Для Громова их идеалы — насилие над потенциалом общества, которое теряет системный порядок. Правый столбец был исписан именами потенциальных преступников. • Стас Поляков (Хорс, 12 класс). Лидер, очевидно. Чопорный и агрессивный одновременно. Даже Хныкин с ним сдружиться не сумел. Стас — сын высокопоставленного чиновника из Ведомства Магических Дел, который известен своими ультраконсервативными взглядами, публично осуждает “размывание русского ведовства”. Подозревать его — минимум, до которого можно додуматься. • Дмитрий Щукин (Даждьбог, 11 класс). Гриша, обычно молчаливый, рассказал про этого типа подробно. В общежитии их отделения “Озёрное”, согласно сведениям, Дмитрий хвастался в общей душевой, что нагнул какого-то младшеклассника, который “посмел открывать рот в его сторону”, и даже не заметил, что проговорился при самом тихом наблюдателе. • Артём Лапшин (Ярила, 11 класс). Весь деканат в курсе, что Лапшин рвётся в Каменну палату мастеров, чтобы ковать перстни. Тот, кто их ломает у жертв, должен хотя бы поверхностно разбираться в том, под каким углом гнуть металл и под какой температурой огня заклинания “лакарнум инфламаре” камень треснет. Более того, он постоянно отшивается с парнями из списка выше. Совпадение исключено. Наконец, все трое на момент первого сообщения в школьной газете о зверском нападении уже имели неоднократные дисциплинарные взыскания. Резонно предположить, что на исправительных работах они и познакомились. Миша быстро понял: они действуют не наобум, а обдуманно. У них есть роли. Иерархия? Внезапно дверь скрипнула, и внутрь, озираясь по-пингвиньи, ввалился Владик. Он был в трениках и растянутой влажной футболке квиддичной команды выцвевшего жёлтого цвета. Его вечно лохматые волосы, похожие на гнездо, были мокрыми — парень только что вылез из сорокаминутного банного сеанса в душевой. -Гром! Ты ещё не спишь! Отлично! Я тут на придумал, как можно использовать мой приём на метле с разворота, если они попробуют зажать в углу! Смотри… Он, не дожидаясь ответа, плюхнулся на свою кровать, с грохотом откинув занавеску, и начал что-то рисовать в воздухе пальцами. Громов не оторвался от своих записей. Он лишь слегка нахмурился — не от раздражения, а от необходимости переключить внимание на источник шума, требующего, чтобы его шум выслушали немедленно. -Это не квиддич, Влад, - сказал Миша без агрессии, но так и не поднимая взгляда на соседа. -Тут не будет углов. Будет узкая аудитория. Им не нужна честная победа на матче. -Ещё круче! – Владик только пуще загорелся. -Значит, надо их туда и заманить! Как на игре с Авангардом, помнишь? Я тогда такую штуку провернул… И он понёсся, с жаром описывая столетней давности матч. Громов слушал вполуха, выхватывая из потока слов не тактику, а паттерны поведения Владика: его склонность к эффектным, демонстративным жестам, его потребность быть в центре внимания, его абсолютную, почти собачью веру в то, что они с Мишей — команда, разделяющая одну тайну на двоих. Миша позволил уголку своих губ дрогнуть улыбке. Тёплой, насколько это было в его силах. -Да, я помню. Ты тогда был на высоте. Владик расцвёл, как огромный и яркий подсолнух. Он подвинулся ближе, заглядывая в списки и чуть ли не носом падая в столешницу. -О, это те уроды? Поляков, я его знаю! Ходит, нос воротит. Так, надо продумать, где я буду светить своим браслетом… Может, возле главного входа в библиотеку? Там народ всегда есть, они не рискнут… -Нет, - спокойно оборвал его Громов. -Там слишком много свидетелей. Им нужна иллюзия безнаказанности. Я придумал: это будет западное крыло, над алхимическим ярусом. Рядом с кафедрой древних языков, где постоянно маячит твой Поляков. Там ремонт, освещение сломано. Тебе быть там надо после семи, когда свидетелей меньше. Он говорил это, глядя не на Владика, а на карту школы из складов студенческого совета, мысленно накладывая на неё маршруты дисциплинарного комитета “мёртвые зоны”, где они появляются редко. Его голос был голосом стратега, диктующего условия на поле боя, а Владик слушал, зачарованный. Для него это была лучшая игра в мире — реальная, опасная, и его друг-гений вёл их к победе. -Я всё сделаю, как ты скажешь, Миш, - выдохнул Владик с неподдельной преданностью. -Будет клёво. Мы их, гадов, как сыр в масле выкатаем. Громов кивнул, наконец подняв на него взгляд. -Да, - согласился он. -Клёво. На следующий день после седьмого урока они снова собрались в сушилке трав. На сей раз атмосфера была иной — не тайное братство, а штаб накануне операции, жужжащий действиями и движениями, как рой пчёл. Миша стоял у стены, на которой был приколот простым клеевым заклятьем лист ватмана с выверенной по линеечке схемой. -План наших действий, - объявил он без прелюдий. -Цель: принудить администрацию к публичному разбирательству и обезвредить группу старшеклассников из трёх человек — фамилии можете видеть здесь, - он кивнул в сторону отдельно выделенного красным цветом уголка с фамилиями и карткатурно нарисованными рожами подозреваемых (то были ночные художества Владика). -Метод: провокация и фиксация попытки насилия. Все поняли? Он взял указку — обычную палку из-под ног — и ткнул в центр схемы, где был нарисован человечек. -Владик. Ты — активная приманка. Завтра, в 19:15, ты идёшь в указанное место. У тебя на руке — твой браслет. Возвращаю. Все взгляды перенеслись от Миши на Владика, который сидел на том же бочонке, чуть подавшись вперёд, как на низком старте. Громов протянул ему кожаный браслет, неказистый, с блестящей металлической пластиной с каким-то зачарованным механизмом. По виду — ужасно дорогая вещь. -Я его заколдовал “приори инкантатем” и ещё кое-чем. При малейшем насильственном, даже немагическом воздействии он фиксирует и транслирует события. Он подозвал Владика жестом, а тот как пришибленный подскочил, расплывшись в улыбке. Миша взял его руку — движение было быстрым, без лишнего касания и взглядов. -Для надёжности, - произнёс Громов, глядя не в глаза Владику, а на запястье, где застёгивал ремешок с механической точностью. -Держи его у них на виду. Провоцируй на действия, но не позволяй сломать. Иначе чары рассеятся и твоя защита ослабнет. Как только раздался последний щелчок ремешка, холодный свет на секунду брызнул из-под механизма браслета. Металлически пахнуло каким-то волшебством, исполненным профессиональными, но неласковыми руками. Владик ощутил щекотание, проходящее по коже приятной волной. Он смотрел на браслет, а потом на Мишу, и в его глазах горела готовность, смешанная с благодарностью. -Защита?.. Ты подстраховал меня? – выдохнул он, и в его голосе прозвучала тёплая уверенность в их дружбе. -Чтобы.. они ничего со мной не сделали. Громов отпустил его руку, сделав шаг назад. Его лицо оставалось непроницаемым. -Маячок сработает при любом нападении и привлечёт внимание. Твоя задача — быть в нужном месте в нужное время. Ты показываешь браслет, демонстрируешь его “неправильность”, ведёшь себя развязно. Всё остальное — их ответственность. Он обвёл взглядом остальных, методично раскладывая роли, как карты на столе. Данил и Лена — наблюдение и блокировка связи с потенциальными сторонними участниками банды несовершеннолетних националистов. Гриша и Карина — резерв. Илья — маскировка следов. Каждое действие было предписано, каждое “если” — просчитано. Владик слушал, кивая. В его голове картина складывалась идеально: он — храбрая приманка, его друг-гений обеспечил ему защиту, а их сплочённая команда нанесёт удар по мерзавцам. Он уже видел, как с позором уводят Полякова и его подпевал, как ему будет благодарна вся школа, как девчонки, на которых он заглядывался, кучкой подбегают к нему и осыпают поцелуями. Когда собрание закончилось и они стали расходиться, Владик задержался, ненавязчиво снуя туда-сюда как уж на сковородке вокруг соседа. -Спасибо, командир, - сказал он так и искреннее и так любовно, словно вместо Громова был его драгоценный золотой снитч, который словить и то будет проще, чем улыбку этого хмурого человека. -За то, что доверяешь мне главную роль. И за браслет. Миша совершил редкое для себя движение, напоминающее твёрдое согласие. -Без тебя схема не сработает. Иди отдыхай. Завтра нужна ясная голова. Жертва должна была быть не просто возможной — она должна была быть гарантированной. Вот что было в голове у Михаила на самом деле, скрытое за этими словами. И только что лично, с видимостью заботы, а может, даже с настоящей своеобразной заботой об успехе их опасной затеи, он вложил эту гарантию ему в руку. Владик Хныкин покидал главный холл “Гвардейки” в странном состоянии — смесь лихорадочного возбуждения и сосредоточенной серьёзности. На нём была не школьная форма, а поношенная, но крутая по меркам общежития кожаная куртка и джинсы с заграничными нашивками, что уже сами по себе были вызовом, а наличие на них новомодных дыр с растрёпанными во все стороны белыми нитками и вовсе выглядели, как табличка “Я БУРЖУЙ И РАБОТАЮ НА ЗАПАДНЫЕ СПЕЦСЛУЖБЫ”. Браслет на его запястье тускло поблескивал под лампами и зачарованными огнями под потолком Колдовстворца. Он встретил Громова под Мир-древом, облысевшим к концу осени. Теперь вместо гранитной листвы под ним лежали комочки искр, ещё не успевших осесть и исчезнуть. Плац школы был ожидаемо пуст и сер под плотными сумерками. Миша стоял, прислонившись гигантской доске с расписанием, с виду абсолютно спокоен, даже скучающ. В руках у него был раскрытый конспект по высшей трансфигурации после дополнительных занятий, на которых он блистал своими мозгами, как и всегда. -Ну что, капитан, - Владик скрипнул подошвой новеньких кед, изображая строевую выправку, но не мог скрыть нервную улыбку. -Готов к высадке в тыл врага. Громов поднял на него глаза и в долю секунды оценил его настроение и внешний вид. Тот, кто плохо знает Мишу, вряд ли бы заметил, с какой скоростью двигались его зрачки, оглядывая Владислава сверху вниз, словно он смотрел не на человека, а на сжатую операционную сводку. -Куртка яркая. Хорошо. Браслет на виду. Не геройствуй, а делай своё дело, помнишь? -Да-да, - махнул рукой Владик с фамильярностью закадычного друга. -Я всё помню. Прийти, постоять, послушать их бред, и как только начнётся — вы все выскочите, и мы их возьмём с поличным. Громов кивнул, коротко и деловито, подтверждая веру соседа в то, что они на самом деле не российские школьники с дырявыми карманами, а супергерои. -Да. Теперь иди. Что-то в этом ледяном спокойствии друга, кажется, типичное, а вроде бы и нет, на секунду заставило Владика замереть, но он отогнал сомнение, как мелкую фруктовую мошку с чашки со сладким виноградом. Это же Миша. Он всегда такой. Если бы что-то было не так, он бы сказал — прямо, саркастично, даже грубо. -Увидимся на разборе полётов! И Владик ушёл, с удовольствием впитывая в себя последний взгляд друга. Путь через школу в этот час был похож на переход по зоне отчуждения. Основные потоки учеников уже рассосались — кто в библиотеку, кто в общагу, кто на Медный бульвар по клубам и барам. Длинные холодные коридоры горы, известные сквозняками и скрипучим паркетом, были почти пусты, если не считать активистов с бешеными круглыми глазами и такими же круглыми мешками под ними. Владик шагал быстро, он нарочно, даже показушно шуршал курткой и слегка насвистывал что-то бессвязное — делал себя максимально слышимым, а свою манеру поведения — вызывающей. Сердце колотилось где-то в горле, но это был знакомый, почти приятный предстартовый мандраж. Адреналин. Ожидание игры, в которой ставки выше, чем когда-либо. Квиддич. Миша просто дал ему пережить те же эмоции, что от квиддича. Поворот за поворотом. Он миновал пару младшекурсников, жавшихся к стене с неумелыми поцелуями — они тут же испуганно шарахнулись от его крупной, уверенной фигуры, в которой признали чуть ли не Анну Васильевну Мороз, которая пришла по их души и высосет из них всю подростковую романтику. Владик подбадривающе показал большие пальцы парнише, закрывающему спиной свою девчонку, пытаясь выглядеть добрым, но, вероятно, получилось даже страшнее. Наконец он дошёл до кафедры. Аудитория рядом была приоткрыта. Из щели лился не свет, а густая, сырая тьма, пахнущая пылью, старой штукатуркой и чем-то ещё — металлическим, напряжённым. Страхом, который уже впитали эти стены? Магией, которой могли с удовольствием пользоваться преступники для совершения своих деяний? Владик на мгновение задержался на пороге, как оленёнок на опушке, прислушиваясь к звукам дикого леса, полного хищников. Рука сама потянулась к браслету, нащупала холодный металл, убеждая себя, что он в безопасности. Да, всё хорошо… Миша всё продумал. Он глубоко вдохнул, как перед смертью, толкнул дверь плечом и переступил через порог. Помещение было огромным и пустым. Парты были сдвинуты в углу и накрыты какими-то пожелтевшими газетами. Посреди комнаты, в луже бледного света набирающей яркость луны под потолком стояло трое. Стас Поляков, опёршийся на учительский стол, с мордой подлого лиса, учуявшего след мелкой дичи. Дмитрий Щукин, переминавшийся с ноги на ногу, как беспокойный медведь перед спячкой. И Артём Лапшин, худой и невзрачный, чьи пальцы нервно перебирали какие-то тонкие металлические инструменты, как стервятник, разрывающий когтями плоть. -Ну вот и наш фанат европейской сборной, - раздался спокойный, маслянистый голос Полякова. -Заблудился, Хныкин? Дверь кафедры следующая. Или ты пришёл покаяться в своём.. плохом вкусе? Владик выпрямился, засунув руки в карманы куртки, стараясь казаться наглее. -Заблудился, - просто сказал он, чувствуя, как их взгляды на сам браслет выжигают кожу. -Искал, где тут у нас в школе цирк уродов открывается. Кажется, нашёл. Поляков, оценив масштаб наглости и оскорблений, усмехнулся. Щукин эхом рыкнул и сделал шаг вперёд. -Сними эту похабщину с руки, - проревел он угрожающе, указывая на браслет. -Или тебе помочь? Владик почувствовал, как по спине пробежал холодок. Но он помнил план. -А что, завидуешь? – он медленно поднял руку, чтобы браслет лучше видели. Крошечный механизм блеснул проклятым сокровищем в логове всех трёх голов Горыныча. -Новейшая модель. Стабилизация на виражах — просто сказка. Не то что наше отечественное колхозное недоразумение… Щукин, двинувшись своей грузной фигурой, бросился на него. Это был не финт, не попытка запугать — это было грубое и тупое намерение заткнуть его рот. Первый удар пришёлся в солнечное сплетение. Воздух с хрипом, густым и влажным, вырвался из лёгких Владика. Сначала последовала пустота, в которой на один удар остановилось сердце. Потом боль нахлынула, тупая и распирающая, волной от живота к горлу, заставляя глаза закатываться. Хныкин упал. Его взгляд сузился до паркета под руками, усеянного крошками штукатурки, до склонившегося над ним лица Щукина — раздутые ноздри, брызги слюны на губах, маленькие, чёрные медвежьи глазки, полные примитивной радости от власти над чужой болью. -Дай сюда! – прохрипел Щукин, и его клешни впились в запястье Владика. Сейчас, пронеслось в помутневшем сознании, сквозь туман тошноты. Сейчас сработает волшебство. Сейчас они выскочат из-за угла. Сейчас… Щукин с силой дёрнул. Кожаный ремешок лопнул с тонким щелчком. И тут же комната взорвалась. Не звуком, не газами горящего тротила. Светом. Слепящим, ядовито-синим заревом, вырвавшимся из самого браслета. Он не просто вспыхнул — он изверг записанные по памяти Владика события последних пятнадцати секунд. Гигантские, мерцающие изображения заполнили всё пространство, поплыли по стенам, поползли по потолку, застыли в воздухе, как мираж. Владик, зажмурившись от боли и этого адского сияния, всё же видел сквозь отяжелевшие веки собственное лицо, искажённое гримасой боли и непонимания, в трёх ракурсах, руку Щукина с растянутым ремнём, каждый сустав, каждый волосок были видны с пугающей чёткостью, безучастное лицо Полякова у стола… И звук. Искажённый, усиленный, превращённый в гулкий, всепроникающий грохот: -…СНИМИ ЭТУ ПОХАБЩИНУ… - голос Щукина, превращённый в рык бешеного зверя. И за ним болезненно попыхтел собственный хриплый вдох Владика, звучащий как предсмертный хрип на весь зал. Щукин вскочил и отбросил в сторону браслет, словно обжёгся о него. На его тупом лице смешались ужас и полное непонимание — он ожидал сломать безделушку, а вместо этого выпустил чуть ли не джинна. Поляков, лицо которого на мгновение исказило презрение, бросил на Владика яростный взгляд. В этом взгляде было чёткое послание: «Ты. Ты это сделал. Ты, ничтожество, нас подставил». Потом Поляков резко, почти изящно махнул рукой — не заклинание, а команда. Все трое, как по волшебству, метнулись в запасный выход, в чёрный провал за платяным советским шкафом, растворившись в тенях ещё до того, как в комнату, привлечённая грохотом и световым безумием, ворвалась первая дежурная преподавательница соседней кафедры с квадратными глазами. Владик остался сидеть на пыльном полу в центре комнаты, в самом эпицентре медленно гаснущего, но всё ещё пульсирующего визуального ада. Слюна и кровь солёным комком стояли в горле. Каждая мышца живота горела. Но это была ничто по сравнению с холодным осознанием, ползущим изнутри. Магия сработала. Доказательства были налицо, запечатлены на стенах, как клеймо позора для его обидчиков. План… План Громова сработал безупречно. Но почему же тогда сквозь шок и боль пробивалось это леденящее, крошечное понимание? Что этот браслет был заколдован не для его защиты. Более того, он сработал не в первое мгновение, а записал больше нужного. Для того, чтобы его унижение стало доказательством разоблачения? Миша знал. ЗНАЛ ВСЁ. Знал, что его будут бить. Знал, что браслет не защитит. Знал, что ему позволят стать жертвой перед неугомонными зверями. Последующие события накатили на Владика, как цунами, сквозь толщу боли и нарастающего шока. Он слышал немедленное задержание. Преподаватели, ворвавшиеся в комнату, дисциплинарный комитет, совхозы, старосты слетелись на шум и волшебство, как зеваки. Потом один из них, опытный ведун-боевик с отделения высшего образования, увидев на стенах застывшие лица беглецов, издал резкое заклинание тишины. Грохот, дыхание, взгляды умолкли, остались только три эха шагов где-то вдалеке. Немедленно в школе активировали раньше отбоя все воющие чары, запечатывая каждый вход и выход. Ведомственные чары слежения под руководством завучей начали прочёсывать школу. Их нашли в течение часа, безуспешно пытающихся трансгрессировать за пределы горы. В тот же вечер начались дисциплинарное расследование и процесс отчисления. Администрация, ещё утром писавшая о недопонимании и неизбежных последствиях социализации, теперь, под давлением огласки и собственного страха перед скандалом, действовала с казённой жестокостью. Стаса Полякова, Дмитрия Щукина и Артёма Лапшина отчислили в течение двух дней со страшной и позорной формулировкой: «За действия, порочащие звание учащегося Колдовстворца и представляющие угрозу безопасности образовательной среды». На их карьерах в государственных структурах ведического мира был поставлен жирный, несмываемый крест. Система, которую Громов заставил работать, перемолола их без колебаний. Владика доставили в лазарет на магических носилках, которые плыли по воздуху, пока он давился тихими спазмами. Всё тело ощущалось одним сплошным фиолетовым синяком. Сознание плавало: то он снова видел кулак Щукина, то холодные глаза Полякова, то голубую вспышку волшебства. Болела голова. Казалось, что проще умереть. Его переложили на койку. Тёплые, мягкие руки медсестры-ведуньи осторожно расстегнули его куртку, пропитанную холодным потом и пылью. Кто-то другой поднёс к его губам флакон с искрящейся розоватой жидкостью — регенератор высшего класса прямо с алхимического склада школы. Владик судорожно глотнул. Сладковатый, приторный вкус разлился по рту, а за ним пошла волна — сначала тупая, почти не ощутимая, затем острая, яркая, проникающая в каждую клетку, заставляющая кости ныть, а мышцы подрагивать в неестественном, ускоренном процессе заживления. И тут, прежде чем тьма окончательно поглотила его, он увидел их. В дверном проёме палаты, за стеклом, стояли они. Члены “Тихого патруля”. Лена, бледная как полотно, сжав в кулаке какую-то медную проволоку, сжалась, кажется, в червоточину. Её брат прятался за её спиной, не смея смотреть. Илья уткнулся носом в пол, его очки блестели в отражённом свете, полные стыда и капель слёз. Карина, в ужасе что-то бормоча и всхлипывая, прикрывала рот ладонью, надеясь, что никто её не слышит. Гриша ссутулился, его большие и мягкие кулаки были сжаты, но не в готовности к бою, а в бессильном гневе — на кого? На обидчиков? На ситуацию? На себя? Они видели. Они всё знали. Они слышали его хрип и удары. И они не пришли. Не ворвались, не остановили. Они застыли, как парализованные, выполняя план Громова до конца. Их лица сейчас были не лицами друзей, а лицами соучастников, заглянувших в бездну и потерявших покой от её холодного дыхания. И среди них не было Миши. Там, в дверях, не было высокого, худощавого силуэта, не было глубоких серых глаз, которые должны были смотреть на него сначала с укором, потом с одобрением. Не было того, кто придумал план. Того, кто зачаровал браслет. Того, кому Владик, сквозь боль, хотел бы крикнуть: «Мы сделали это, Гром! Мы победили!» Но Громова не было. Тьма наконец накрыла Владика с головой, унося и боль, и образы застывших в ужасе друзей, и молчаливую пустоту в месте, где должен был быть тот, кого он считал самым надёжным человеком на свете. Осталась только трещина, прошедшая через всё его понимание мира. Он был не героем операции. Он был её расходным материалом. Сознание возвращалось к Хныкину Владиславу медленно, словно всплывая со дна тёплого, вязкого озера под сорокоградусной жарой. Сначала он почувствовал не боль — её почти не было, лишь глухое, далёкое эхо, — а запахи. Резкий, чистый запах антисептических зелий смешивался со сладковатым ароматом чего-то цветочного и.. шоколадного. Он открыл глаза. Выбеленный потолок лазарета Колдовстворца, в редких местах раскрашенный успокаивающими рунами славянских божеств, медленно проявился из тумана. Он лежал на спине, тело было тяжёлым, но целым, кажется, даже живым. Повернув голову, он ахнул. Прикроватная тумбочка, подоконник, даже свободный стул — всё было завалено горами подарков. Яркие букеты всевозможных цветов, дорогущие коробки конфет, даже дорогих, с коньяком, плюшевые талисманы в виде летучих клюшек, открытки с записками от “Стрельцов”. Это был взрыв цвета и жизни посреди стерильной белизны. Он увидел знакомые подписи: ребята из команды, одноклассники, даже та девушка, с которой он недавно разделил вечер. Его лицо, ещё бледное и опавшее, невольно расплылось в кривой и слабой, но искренней улыбке. Его помнят. Его ценят. Его поддерживают. Да… Он был героем, разоблачившим негодяев. Боль отступала перед этим смущающим, щемящим чувством благодарности. И тут его взгляд упал на угол комнаты. Там, на низком, неудобном стульчике для посетителей, прямо напротив его койки, сидел Михаил Громов. Он не читал, не смотрел в окно. Он просто сидел, выпрямив спину, его руки лежали на коленях. Его серые глаза, лишённые всякого выражения, были прикованы к Владику. Он выглядел так, будто просидел так все дни, пока Владик был без сознания, не двигаясь, не мигая. Смотритель и судья. Улыбка на лице Владика медленно сошла на нет. Воспоминания и образы насилия хлынули обратно. И за ними — лица друзей в дверях, полные ужаса, но не действия. И пустота, смотрящая прямо на него своими нечеловеческими глазами. Тишина в палате стала густой, давящей. Лёгкий, жизнерадостный хор открыток и конфет казался теперь жутковатым контрастом рядом с лицом человека напротив койки. -Привет, капитан, - наконец хрипло проговорил Владик. Его голос звучал чужим, измотанным. Такого даже после самых трудных матчей не бывало. -Выиграли? Громов не ответил на приветствие. Он слегка подвинулся ближе, но не из волнения или заботы. -Полякова, Щукина и Лапшина отчислили, пока ты спал. Их карьере в Ведомстве конец. Расследование по другим нападениям начато. Младшекурсники могут спокойно ходить по коридорам. Системная ошибка исправлена. Он говорил ровно, отчеканивая факты, как зачитывая пункты из бездушного отчёта. Ни тени облегчения. Ни намёка на радость. Владик слушал, и внутри него что-то сжималось. -Системная ошибка, - повторил он с какой-то насмешкой над логикой Громова. -Так ты это называешь? -Это точный термин в контексте этой ситуации, - пожал плечами Громов. -Цель была достигнута. Операция прошла успешно. Твои повреждения были… -Предсказуемы? – перебил его Владик дрогнувшим голосом. Он смотрел в эти знакомые глаза, ища хоть искру — сожаления, вины, чего угодно человеческого, что он мог бы узнать, но не узнал. И не находил. -Ты знал. Ты записал всё это, позволил мне быть их грушей для битья. Я знал, что я приманка. Но чтобы такая тухлая… Разве это по-человечески? Он выдохнул эти слова почти одним предложением. В них была вся накопившаяся боль души, с которой он столкнулся совершенно неожиданно и пугающе стремительно. Предательство, осознанное в полной мере, убивало изнутри страшнее любого непростительного заклятья. И тут, глубоко внутри Громова что-то шевельнулось. Быстро, шумно, но неприятно. Что-то вроде жалости. Нет. НЕСООТВЕТСТВИЯ между живым, дышащим человеком на койке, с глазами, полными боли и упрёка, и результатом их совместной работы. В этом разрыве родилось что-то гадкое, чужеродное. Владик, глядя на его неподвижное лицо даже после этих обвинений, прошептал с бездонной горечью: -Мы же… Разве.. я думал… Неважно. Убирайся. Эти слова — “я думал” — стёрли всё в ноль. Владик думал. Думал, что они друзья. Думал, что это общее дело. Его ошибка была в эмоциональной оценке ситуации, в приписывании стратегическому союзу личных смыслов. Именно эта ошибка — его, а не Громова — и привела к тому, что сейчас изображено на этом ярком и обычно подвижном лице. Брови Миши наконец двинулись в эмоции, но не в извинении, а в понимании: он всё сделал правильно. Он выбрал наиболее эффективный путь, решил проблему, а страдания Владика были не следствием его предательства — лишь следствием заблуждения. Громов медленно поднялся со стула. Его движения были такими же чёткими, бесстрастными, хотя лицо замерло в неозвученной мысли. -Ты прав, - сказал он. -Ты был приманкой. Без твоего участия и без гарантированной провокации с их стороны схема не сработала бы. Их невозможно было взять иначе. Твои повреждения были необходимым условием успеха и минимальны в сравнении с предотвращённым ущербом. Он повернулся и пошёл к двери, не оглядываясь, словно закончил разбор полётов и пошёл дальше по своим делам. В пустом коридоре Громов на секунду остановился. Его пальцы непроизвольно сжались. То испытанное несоответствие не исчезло, а превращено в новый, хладнокровный вывод, который он добавит в свой внутренний кодекс в будущем: «Эмоциональная привязанность элемента к оператору является непредсказуемым фактором риска». Он сделал глубокий вдох, мгновенно переключая мысли на более важные задачи, будущий триместр, разработку и написание выпускной квалификационной работы. Главное было одно: система — ЕГО система — работала. Но он не подозревал, что запустил цепочку поворотных событий. Зима 1997, “Вестник”, рубрика “ГРЕЕМ УШИ”: «Наши источники сообщают, что загадочная группа студентов, вскрывшая этой осенью деятельность неправомерных студентов, возможно, не ограничилась одним делом. По неподтверждённым данным, в начале декабря были пресечены попытки вымогательства у студентов-стипендиатов. Инцидент не стал достоянием дисциплинарного комитета, однако виновные добровольно возместили ущерб и принесли публичные извинения. Кто стоит за этой теневой расправой? Администрация хранит молчание, но в коридорах Колдовстворца уже заговорили о “Тихом патруле” — призрачных защитниках, которые карают обидчиков, не оставляя следов». Весна 1998, интервью с анонимной студенткой Даждьбога для колонки “Вестника” о волонтёрстве: «…Да, помощь другим — это важно. Но главное — делать это открыто, честно и не брать на себя роли, которые тебе не принадлежат. Иногда попытка исправить всё в одиночку может ранить тех, кого ты пытаешься защитить. И тебя самого». Осень 1998, заметка в “Вестнике” в рубрике “СТУДЕНЧЕСКОЕ НАУЧНОЕ ОБЩЕСТВО”: «Студент Сварога Илья Чичканов получил оценку “отлично” за труд по сравнительному анализу обережных практик финно-угорских народов. В своей работе он особо отмечает важность сохранения магического наследия малых культур в условиях растущей глобализации». Группа “Тихий патруль” собиралась ещё несколько раз. Громов, как всегда, ставил задачи: отследить сорок, сбывающих краденые компоненты зелий барыгам на Медном бульваре, выявить источник поддельных справок об освобождении от уроков. Работа выполнялась. Лена и Данил добывали информацию, Гриша обеспечивал безопасность. Но атмосфера была мёртвой. Не было азарта Владика, не было горящих глаз. Была рутина. А после — разбор. Громов сидел во главе стола и холодно, без интонации, разбирал каждое действие: -Соколова, твои чары прекратили действие раньше расчётного времени. Элемент неожиданности был утрачен. Данил, ты создал угрозу нашему обнаружению. Если бы противник был подготовленнее, он мог бы подать сигнал. Эффективность ниже планируемого. Он не хвалил, всегда только фиксировал ошибки. Для него это была аналитика. Для них — унижение и умаление их стараний, которые оказались недостаточными. А их товарищ, вместе с которым всё начиналось, то лежал в лазарете, то уходил в затяжной запой тренировок и чемпионатов, не глядя им в глаза. К весне 1999 года “Тихий патруль” испустил дух. Не было громкого роспуска или ссоры. Просто Гриша перестал приходить, сославшись на дополнительные тренировки по рукопашному бою. Карина всё чаще забывала о встречах. Лена и Данил игнорировали звонки Громова по чарзеркалу, а после отшучивались, что не слышали и не видели ничего. А Илья погрузился в науку, которая была всяко безопаснее того, чем занимались остальные. Все, кто как-либо был увлечён загадочными студентами с геройскими наклонностями, начали шептаться и обсуждать теории заговора: -Они затихли. Вдруг их исключили под шумок? -А Хныкин чуть что — всё так же шарманку заводит, что поймать тех нациков, которые перстни ломали, была его идея. Никого не сдаёт. -Кстати, ты слышал, что тот самый Громов, с которым они как с Тамарой ходили парой, теперь волк-одиночка? Да и клуб его, “Жуков”, кажется, заглох. Раньше у него там народу было, а теперь пусто. Говорят, он там такую игру вёл, что играть перестали — всем кости пересчитал. Миша, конечно, всё это слышал и знал. Он отслеживал снижение посещаемости, анализировал причины, но не грустил, а скорее испытывал разочарование, что эмоциональная составляющая людей, которые были с ним долгое время и исправно работали, их потребность в одобрении и отсутствие готовности принимать чистую, не приукрашенную обратную связь сделали их ненадёжными в долгосрочной перспективе. “Жуков” и “Тихий патруль” изжили себя, потому что школьная среда, даже с отобранными Алатырь-камнем элементами, не может дать идеально управляемых, абсолютно рациональных исполнителей. Они ломались под давлением этических дилемм и собственных чувств быстрее, чем могли реализовывать свою полезность. Все эти наблюдения вели Михаила Громова к единственному логичному выводу: ему нужна была другая система. Весной 1999, когда Миша остался совсем один наедине с холодом своего алмаза в платиновой оправе, в Колдовстворце вкусно пахло талым снегом, мокрым камнем и предвкушением нового выпуска газеты. В Дуге — просторной, сводчатой галерее, служившей главной артерией школьных сплетен и агитации, — на огромной пробковой доске среди объявлений о квиддичных наборах, поэтических вечерах и продаже списанных учебников появился новый плакат. Он был другим. Не ярким, не кричащим. Он был выдержан в тёмных, глубоких тонах ночного неба, стали и старого вина. В центре, на фоне схематичного, но безошибочно узнаваемого силуэта Спасской башни, возвышался человек в длинном чёрном пальто. Лица не было видно — оно было скрыто в тени, но в этой тени горели два прищуренных глаза, от которых исходил пронзительный, почти ощутимый лёгким холодком свет, нарисованный так мастерски, что казалось, эти глаза следят за каждым проходящим. Ниже, жирными, рублеными буквами, горела надпись: СЛУЖБА УПРАВЛЕНИЯ МАГИЧЕСКИМ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫМ АГЕНТУРНЫМ КОМПЛЕКСОМ. АКАДЕМИЯ. А ещё ниже, более мелким, но не менее весомым шрифтом: НАБОР. ВЫПУСК 2000. ТРЕБУЮТСЯ: ВОЛЯ. УМ. БЕСПОЩАДНОСТЬ К ВРАГАМ. ПРЕДАННОСТЬ ДЕЛУ. Плакат не рекламировал какую-то безделушку, а заявлял о чём-то более внушительном и важном. О вызове. И вокруг этого плаката, с утра до вечера, толпились студенты. Особенно младшекурсники. Их глаза горели не просто интересом — восторгом от прикосновения к великой тайне. -Смотри, это же они! – шептала пятиклассница с Ярила, задрав голову. -Настоящие мракоборцы! Те, кто воюет с тёмными магами и чудовищами по всей России! -Говорят, у них свои, особые заклятья, - вторил её друг, пытаясь казаться осведомлённым. -Которым ни в одной книге не научат. А ещё они имеют право работать за рубежом! -А видел глаза? – восхищённо тянул третий. -Они как у хищника. Настоящего. И они защищают нас, тайно. Без наград. Настоящие герои! Для них СУМРАК и мракоборцы были не бюрократической машиной и не инструментом холодных расчётов, каким в будущем его видел Громов. Они были живой легендой. Романтическим идеалом тёмного рыцаря, защитника правды и справедливости, который жертвует всем ради высшего блага. Их восхищала сама завеса тайны — скупая информация, намёки, слухи о невероятных операциях. Это был клуб для избранных, самая опасная и почётная игра на свете. Михаил Громов остановился на краю этой толпы. Он не толкался, не вставал на цыпочки. Он просто смотрел поверх маленьких голов, его глаза уже изучали сам плакат. Он впитывал не миф, а суть. Воля. Ум. Беспощадность к врагам. Преданность делу. Его внутренний аналитик мгновенно разложил эти слова на смыслы и примерил к себе. Воля — способность подавлять страх, сомнения, усталость. У него она была выкована отцом и закалена этой школой. Ум — стратегическое мышление, анализ, предвидение. Его главный инструмент, то, за что его хвалили все преподаватели. Беспощадность к врагам — готовность применять максимальную силу для нейтрализации угрозы. Принцип, который он усвоил, жертвуя Владиком. Преданность делу — подчинение личных интересов целям системы. Именно то, чего так не хватало его бывшим соратникам, подумал он с тонким раздражением где-то на периферии мозга. Это был не набор качеств. Это было описание идеального оперативника системы, которая сама знает, что ей нужно. Уголок его губ дрогнул в лёгкой, почти незаметной улыбке. Восхищение толпы было наивным, детским. Они видели плащ и тайну. Он видел осязаемое будущее. Эти дети мечтали стать героями легенд. Он же видел в этом выход в мир настоящей власти, настоящих битв, настоящих стратегий. Место, где его он проявит себя в высшей степени как великий мастер. «Мракоборец, - мысленно повторил он крики малышей, и слово медленно стало обретать вес, твёрдость, словно отлитое из того же металла, что и его перстень. -Да. Отличный вариант». Июнь 2000 года буквально кипел. Полуденное солнце, даже ненастоящее, пробиваясь сквозь высокое окно в конце коридора “Гвардейки” и пыльными облаками стояло в неподвижном воздухе. Пахло грустью и спешкой общего сбора вещей, смеха и криков за стенами — выпускники разъезжались навсегда. Комната 57 была тихой. Слева, у кровати Михаила Громова, чемодан стоял уже упакованным: безупречно сложенная форма, книги, аккуратные папки с дипломной работой по военной магии высшего уровня. На столе остался конверт с документами об образовании и удостоверениями личности. Справа, у Владислава Хныкина, царил привычный, но на этот раз какой-то усталый хаос. Коробки, набитые квиддичной формой, журналами, призами, сувенирами под завязку. Постер с игроком сборной был грубо сорван со стены, оставив клочки скотча. Сам Владик, в простой футболке и потёртых, почти пляжных шортах, молча запихивал последние вещи в огромную спортивную сумку. На его лице, повзрослевшем и потерявшем веснушчатую беспечность, лежала окончательность. Он получил диплом по теме своего единственного реального таланта — спорта. Контракт со сборной командой Украины уже ждал. Дороги расходились навсегда. Два года молчания висели между ними плотной, незримой стеной. С тех пор, как Владик выписался из лазарета, они не обменялись ни одним лишним словом. Разве что только из-под палки звучали вопросы о быте и расписании, но в остальном они жили в одной комнате как два призрака, соблюдая строгий нейтралитет. Но сейчас, в последний час, это молчание требовало какого-то, пусть даже ядовитого, но всё же прощания. Владик, застёгивая сумку, не глядя в сторону соседа, произнёс первым. Голос был нетипично низким. -Администрация СУМРАКа прислала приглашение. На вступительные испытания. Ты уже подал документы о зачислении в их академию. И меня заодно рекомендовал? – прямо уточнил он, уже прекрасно зная, что Миша ни о чём, кроме вкр и своём СУМРАКе, думать в последние месяцы не мог. Миша, протирая тряпкой уже чистый стол, не остановился. -Твоя ловкость и адаптивность имеют ценность. Рекомендация была объективной оценкой тебя как их потенциального ресурса. Последнее слово прозвучало в тишине комнаты, как давно знакомый, горький привкус скисшего лимона. Владик коротко и беззлобно фыркнул. Злиться уже устал за эти пару лет — с Мишей всё равно как о стену горох. -Спасибо, что не забыл про ресурс, - парень наконец повернулся, опёрся о спинку своей кровати, и его взгляд, прямой и усталый, наверно, впервые за долгие месяцы встретился со взглядом Громова. -Я отказался. Миша на секунду замер, не понимая, как Владик может произносить это так легко. Это было нелогично. Стабильная, перспективная служба в обмен на шаткую карьеру спортсмена. Глупость какая-то. -Обоснуй, - попросил он, отложив тряпку. Владик смотрел на него, и в его глазах плескалась не обида, а что-то более глубокое — печаль. Печаль за того мальчика, которым Миша мог бы стать. -Потому что я не хочу снова оказаться чьим-то расходным материалом, Гром. В квиддиче всё честно. Там есть правила. Там тебя могут сбить с метлы, но это будет открытый удар в честной игре. А не… Не подстава от того, кого ты считал другом. Наступила пауза. Жара давила на мозг как гиря. -Это была эффективная тактика, - наконец произнёс Миша. Его голос звучал ровно, но в нём впервые за всю жизнь прозвучала попытка объяснить, а не дать оценку. -Цель была достигнута с минимальными общими потерями. Жертва одного позволила сохранить десятки. -Я не был жертвой одного, - с чудовищной силой опроверг эту чепуху Владик. -Я был твоим соседом. Может, хотя бы приятелем на худой конец. А ты… - он запнулся, подбирая слово, и нашел самое точное, самое страшное. -Ты был директором. Я не про должность. Я про это! – он махнул рукой в его сторону, охватывая весь его безупречный и отстранённый облик. Он поднял свою сумку, перекинул через плечо. Его взгляд в последний раз скользнул по комнате — по своему опустевшему углу, по безупречному углу Громова, по той кровати, на которой спокойно спал годами этот человек, которого просто невозможно понять, если ты находишься в здравом уме. -Удачи тебе, Миша. Правда. Стань великим мракоборцем. Но знай, - Владик уже стоял в дверях, его силуэт был резок на фоне светлого коридора и казался оторванным от того, что осталось в этой комнате, навсегда. -Что когда ты будешь сидеть в своём будущем кабинете и подсчитывать потери после очередной операции, одна из этих потерь — это я. Мне жаль, что когда-то думал, будто между нами может быть что-то большее, чем расчёт. Он ушёл. И Михаил Громов остался один, только со своим холодным и твёрдым алмазом. Он смотрел на него, и в его обычно ясном, как ледяная вода, сознании вдруг возникла не стандартная и стремительная логическая цепочка, а образ. Образ этой комнаты. Пустого угла Владика. И его собственного, идеально организованного угла. И вечной тишины между ними. ДИРЕКТОР. Слово Владика висело в воздухе, как приговор. Не должность. Состояние души. Философия, выкованная там, в Снежинске, и здесь, в этой комнате, на “Улице Гвардейской”. Именно здесь, в Колдовстворце, где обычно начинаются все истории о дружбе, любви и чуде, началась и его история. История человека, который научился быть безупречным и одиноким. Который научился видеть мир как шахматную доску, а людей — как фигуры. Михаил Громов стал директором СУМРАКа в июне 2000 года. Не тогда, когда ему вручили приказ о назначении много лет спустя, а в этот самый момент, когда он сидел в опустевшей комнате и знал наверняка, что его путь к совершенству оплачен не только его собственным трудом, но и убитой верой единственного человека, который назвал его когда-то другом. Он вышел в коридор, закрыл за собой дверь комнаты 57, оставляя в ней свою суровую юность. История “Тихого патруля” закончилась. История директора Михаила Владимировича Громова — только начиналась. Рада встретила друзей у парадного входа в (обычно) до жути засекреченный и скрытый целым букетом чар штаб, где их тут же провели по всевозможным проверкам с таким лицом, будто директор лично запускает внутрь в коробке из-под спичек каких-нибудь тараканов. -Коля, ты опять в этом дурацком пиджаке? – громко сказала она, поглядывая на него с такой неприязнью, словно Ланский своим присутствием здесь в этой одежде наносил непоправимый урон её профессиональной репутации и модному вкусу. -Я же говорила, тебе идёт классика, а не эта клоунада. -Это винтаж! – огрызнулся Коля, уже униженный дома теми же обвинениями и оскорблениями в свой адрес от Есении. -Винтаж из помойки! – и Беломорец, от которой наблюдающие со стороны подчинённые ожидали каких-нибудь грозных выговоров и наказаний, просто пнула друга по голенищу сапога. -Ой, директор, насилие на рабочем месте! – притворно захныкал Коля под сдавленный смешок жены: -Пиши заявление. Пока документы на вход оформлялись под надзором Рады, которая вовсе не пилила никого взглядом, а просто стояла над душой, Савва, жестикулируя, рассказывал о новой разгромной статье на какого-то олигарха, чья карьера уже была похоронена под его отстроумными комментариями. Рада снимала с его плеча невидимую соринку, поправляла воротник бомбера — простые, бытовые жесты, которые в этих стенах выглядели скандальнее, чем то, о чём Савелий, не фильтруя речь, орал во всеуслышание. Она позволяла себе быть просто человеком в их компании. Позволяла Коле дразнить себя, Есении умничать, а Савве перебивать. Улыбалась такой открытой, непринуждённой улыбкой, которая никогда не появлялась на её лице во время брифингов, на которые просто получать приглашение стало страшнее, чем сидеть на брифингах Громова. Для наблюдающих сотрудников СУМРАКа это было зрелище из разряда природных аномалий. Их неумолимый, грозный директор, Шторм, сметающий всё, на чём прежде строилась их работа, стояла, переминалась с ноги на ногу и беззаботно смеялась, отдавая дружеские тычки и слушая глупые шутки. Это ломало всю иерархию и весь миф о недосягаемости. И если с тем, что Радмила нагибает бюрократию под молчаливым согласием Анны Леонидовны, многие сотрудники уже смирились, то нарушение статуса о секретности было слишком шокирующим даже для подготовленных людей. Полигон “Багратион” — это самый высокотехнологичный и засекреченный комплекс для отработки боевой магии. Туда не пускали даже большинство сотрудников СУМРАКа без спецдопуска, а сама Рада и вовсе до назначения на должность директора там ни разу не появлялась. Себе спецпропуск она выписала первым делом, а вот для друзей пришлось выдумать некие “совместные учения по межведомственному взаимодействию и нестандартному применению магического арсенала в целях реализации программы ЭАГОРиО”. Это было чистейшей воды наглое враньё. Когда они зашли на территорию “Багратиона”, оперативники в чёрной тактической форме, техномаги у пультов, генералы и полковники — все вылупились на эту пёструю группу, как на стаю попугаев: вот вам бизнесмен в дорогом, но неформальном пиджаке, который облила грязью сама Радмила Юрьевна, журналист с вечной блокнотной лихорадкой в глазах, следователь в безупречном деловом костюме, на котором магическим образом никогда не было ни складки и… Девушка в мягком свитере, которая не числилась в списках кадрового состава ЭАГОРиО и вообще была впущена, потому что Беломорец начала сверлить всех, кто задаёт лишние вопросы, взглядом, в котором прямо читалось сообщение: «МОЛЧИ И ПРОСТО ВЫПОЛНЯЙ СВОЮ РАБОТУ, ИНАЧЕ УБЬЮ». Рада провела их по полигону с видом вожака своры, который проводит не нудный инструктаж, а хвастается найденными палочками и потерянными резиновыми мячиками. Её глаза, обычно скрытые лёгкой дымкой усталости и вечной настороженности, сейчас сияли чистым восторгом. -Вот это — симулятор хроноразрывов, не вздумайте лезть! Савва, мы тебя из такого аппарата в школе выковыривали час, - она ткнула пальцем в сторону сложной конструкции из светящихся позолоченных зеркал. -А здесь стена пуленепробиваемая. О, смотрите, мишени! И тут началось то, что сломало мозг десятку наблюдавших ветеранов-инструкторов. -Ланский! Держи! – Рада внезапно крикнула и метнула в него сгусток безвредной световой магии, выхваченный буквально из воздуха. Тот, от неожиданности, инстинктивно отбил его своим перстнем, как теннисный мяч. Заряд со звоном шлёпнулся в противоположную стену, оставив на сенсорной панели глупое розовое пятно. -Эй, нечестно! Без предупреждения! – завопил Коля, но в его глазах уже вспыхнул азарт. Он сжал кулак, и из его перстня вырвалась жёлтая искрящаяся змейка, поползшая по полу к Раде. -Это твоя бывалая сорочья хитрость? Серьёзно? – покачала головой она и наступила на неё каблуком, рассыпав в пыль. -Взрослый мужик, а фокусы всё те же! Савва, выручай непутёвого товарища! Савелий, уже успевший куда-то засунуть блокнот и снять ярко-красный бомбер, изобразил грозную мину. -Щас как… Щас… Получай! – он выбросил вперёд ладони, и из них выплеснулся поток искрящегося розового тумана, больше похожего на конфетти. Рада визгнула — настоящим, девичьим визгом, от которого у инструктора по рукопашному бою, наблюдавшего за этим, дёрнулось веко, — и кубарем откатилась за какой-то симулятор. Розовая дымка осела на дорогостоящей аппаратуре, замигавшей безобидными огоньками. -Есения, не прячься! – крикнула Рада, выглянув из-за укрытия. -Я знаю, ты была отличницей! Прикрой! Есения Ланская, следователь Ведсудейства, стояла чуть в стороне. На её лице была привычная маска невозмутимости, но в уголках глаз играли смешинки. Она вздохнула, будто смиряясь с неизбежным дурачеством, и сделала ровное, выверенное движение рукой. В воздухе перед ней возник полупрозрачный серебристый щит, в который тут же врезалась новая жёлтая змейка Коли, рассыпавшись фейерверком. Пока Коля возмущался, почему это его благоверная супруга помогает Беломорец, а не ему, Рада выбежала из-за укрытия, дала залп сразу по троим — три разноцветных комка энергии полетели в Колю, Савву и Есению. В последнюю — чтобы не расслаблялась. На полигоне воцарился хаос. Коля, пытаясь уйти от каких-то дурацких заклинаний уровня пятиклассников, споткнулся о порог симулятора и рухнул, выругавшись отборными матами. Савва, отбиваясь, выкрикивал что-то невнятное, забывая все чары, которые знал, а знал он не особо много. Колдовал он по-детски, но его выхлопы были самыми назойливыми и липнули к одежде, как мошкара. Есения, сохраняя достоинство, парировала атаки, практически не стараясь, но когда один из зарядов Рады, срикошетив от её щита “протего”, угодил Коле прямо в лоб, заставив того ахнуть, она захохотала почти что до слёз. Рада носилась между тренажёрами, как метеор. Она смеялась так открыто и заразительно, что даже суровый техник за пультом управления выдавил из себя хриплый смешок. Её волосы выбились из сделанного наспех пучка, на щеках горел румянец, глаза сияли чистым, щенячим весельем. Она не была директором. Она была той самой Радой с Качканара — дерзкой, азартной, живой, для которой магия была не инструментом власти, а продолжением её неукротимой натуры. Она колдовала, дразнила, командовала и поддавалась одновременно. -Всё, сдаюсь! – наконец выдохнула она, когда Коля и Савва, сговорившись, зажали её в углу. -Победила дружба и полная профессиональная деградация! -А как же великий и ужасный мракоборец, а, Радмила Юрьевна? – снова принялся её передразнивать Николай, повалив всех, кого ухватил, на пол. -Хочешь, покажу? Баловаться — баловаться, а теперь смотрите, на что ваши налоги и моё психическое здоровье реально уходят, - сказала Рада, поднимаясь, но не отряхиваясь. Голос её снова приобрёл лёгкие, знакомые ещё со школы нотки лектора, но теперь они звучали иначе — отлитыми из опыта и ответственности. Теперь она была не старшекурсницей, объясняющей теорию в комнате-самобранке, а директором, демонстрирующим цену арсенала. Она провела рукой по воздуху. Над ней всплыли собранные из искорок волшебства фрагменты какого-то протокола с кровавым грифом “СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО”. Буквы светились чем-то сложным и скучным, блёкло-синим. -Протокол 18-09, - объявила она, и всякая игра исчезла с её лица. Осталась лишь сосредоточенная, скорбная серьёзность. -Это чары сложнее и опаснее всяких “круцио” и прочего. Они подавляют все нервные импульсы в радиусе двадцати-тридцати метров. Полный паралич, включая вегетативные функции. Сердце бьётся, но лёгкие не дышат и мозг в отключке. Применяется для зачистки помещений без повреждения инфраструктуры. Быстро и бесчеловечно. Она шёпотом произнесла какую-то лихо закрученную на латыни формулу. Но не ту, что была в протоколе — страшную, с кучей согласных, выворачивающих душу. Она нарочно, прямо на ходу коверкала слоги, меняла интонацию, делая заклинание нежным, почти певучим, как колыбельная. И вместо ледяной волны, вымораживающей всё живое, из её рук выплеснулся лишь холодный, искрящийся туман, похожий на лёгкий буран в январе. Он обволок всех присутствующих на полигоне приятной, освежающей прохладой. -Ничего не чувствуете? – спросила она, и в её глазах, поверх суровой правды блеснула хитрая искорка. -Вот и хорошо. Оригинал оставил бы вас здесь замороженными трупами ещё на час. -Как Мороз? – выдал Савва, слизывая с длинных растрёпанных волос иней. Рада выпучила глаза и неуверенно повела плечом. -Почти. Я так думаю. Вишневский непроизвольно потер руки, на которых выступили мурашки — не от холода, а от осознания крутости арсенала СУМРАКа. -Мрачновато, - пробормотал он с иронией. -О, это ещё цветочки, - усмехнулась Рада. -Смотрите дальше. Она щёлкнула пальцами. Искорки в воздухе перестроились вдругую картинку. -Протокол 19-07, - её голос стал ровным, как у хирурга перед операцией. -Расщепляет материю на субмолекулярном уровне по заданному вектору… -Ни черта не понял, - перебил Коля. Рада повернулась. -Я тоже, - честно призналась она. Объяснять было нечего: Рада из принципа редко прибегала к этим тёмным заклятиям и, будучи оперативником, предпочитала работать менее опасными методами, а при отсутствии таковых — создавать их с такой скоростью и эффективностью, что Громов в какой-то момент перестал ей выписывать дисциплинарные взыскания за нарушение приказов. Она сделала то же движение рукой, что предписывал протокол — отточенный, молниеносный взмах от бедра. Но вместо смертоносного, невыносимо яркого луча из её кончиков пальцев вырвалась лишь ослепительная, но абсолютно безопасная радужная вспышка. Она рассыпалась в воздухе на миллионы искорок. -Красиво, да? – спросила Рада, глядя, как искры гаснут у них на плечах. -Оригинал бы на вас живого места не оставил. Она двигалась между ними, уже не как весёлый экскурсовод, а как проводник по кругам ада, который она сама обязана была знать наизусть. Поправляла стойку Савве, когда тот, заворожённый, попытался повторить жест: «Ноги шире, центр тяжести ниже, ты же не флюгер на ветру!». Подсказывала Есении: «Тончайший изгиб запястья, вот здесь… Ты любишь точность? Представь, что ты держишь перо при оформлении уголовного дела». Коле, пытавшемуся скопировать сложную оригинальную формулу с присущей ему вычурностью, просто дала лёгкий подзатыльник: «А ну, хватит выкрутасов. Делай как я показываю». Она была в своей стихии мастера, учителя и знаний, тяжёлых, опасных, купленных ценой её душевного покоя. Она не просто показывала им игрушки. Она разоружала монстров, превращая их в карнавальные маски, и в этом был её тихий бунт, её способ остаться человеком в том, что оставил ей после себя прошлый директор. И потом, когда они подошли к последнему, самому чёрному протоколу, позволяющему практически без условий и всяких “если” применять все три непростительных заклятия “круцио”, “империо” и “авада кедавра”, она не стала его демонстрировать. На её лице оставался сосредоточенный след оперативника, но руки слегка дрожали от страха перед тем, что она умеет и может применять вполне законно. -С этим… С этим вы знакомы, - сказала она тихо, почти шёпотом. -Для допроса с пристрастием. Для проведения манипуляций. Для мгновенного устранения особых угроз. Громов считал это эффективным. Я прекращу применение этого протокола в течение этого месяца. Некоторые вещи не должны существовать. Она лениво смахнула все искорки в воздухе к полу. Они осели голубыми отсветами в ногах и растворились. И в наступившей тишине Рада подошла к Стеше. Та стояла всё это время, как всегда, чуть в стороне. Её дар легилимента, столь чуткий к эмоциям, сейчас был перегружен не ими, а их отсутствием в демонстрируемых протоколах — той механической пустотой, что стояла за каждым красиво искажённым заклятьем. Она чувствовала не магию, а боль Рады от необходимости знать всё это, боль от памяти о тех, против кого это применялось, боль от осознания, что этот арсенал теперь её и его требовалось или оставить, или переделать целиком. -А вот самое сложное, - Рада остановилась перед ней. Зазвучал не директорский, не лекторский тон. Звучал голос, полный усталости и безграничного доверия. -Тончайшая магия и сила, с которой вы должны её сдерживать, когда колдуете. Она взяла руку Стеши странно, не как ученицы. Её собственные пальцы, привыкшие выводить жесты и траектории чар или размашистую подпись на приказах, были неожиданно мягкими, трепетными в этом касании. Она не поправила стойку. Она обвела положение её локтя, своим движением направляя его. -Вот здесь, - прошептала она так, что это услышали только они две и, возможно, само пространство полигона, привыкшее к рёву заклятий, а не к шёпотам исповеди. -Не должно быть напряжения, должна быть только воля. Сила.. сила, чтобы всё это выдержать, идёт не из мышцы. Не из перстня. Она идёт отсюда. И она положила свою ладонь Стеше на солнечное сплетение, на секунду задержав её там. Через ткань мягкого свитера передавалось не тепло — передавалась пульсация. Собственная, яростная, едва сдерживаемая энергия Рады, на мгновение обернувшаяся не щитом, а даром. Даром своей уязвимости. Своей нужды в опоре. Её взгляд, поднятый на Стешу, был абсолютно обнажённым, как у верного пса. В нём не было ни директорской маски, ни бравады Шторма. Только усталость, страх перед грузом, который то тяжелеет, то становится легче и — прямо сейчас — бездонная, всепоглощающая благодарность. -Ты и так всё чувствуешь лучше любого из нас, - продолжила Рада, и её голос дрогнул, выдавая сокровенность признания в том, что ей стыдно не иметь возможности официально представить Стефанию в ЭАГОРиО в целях безопасности. Она пыталась компенсировать это другим. -Ты видишь суть. Волшебство каждого из нас должно быть раскрыто не без твоей помощи. Понимаешь?.. Стеша не ответила словами. Она положила свою свободную руку поверх Радиной ладони, прижимая её к своему солнечному сплетению ещё сильнее. Её дар, всегда воспринимавший мысли как бурные реки, любил только одну такую, самую полноводную и опасную. И если в ней она и их друзья не тонули, то нельзя позволить утонуть в ней кому-то другому. Именно в этот момент, когда хрупкость момента стала очевидной, какой-то скучный заместитель какого-то скучного отдела, приглашённый в качестве технического специалиста, решил не остаться в стороне. Рада знала его: он был из старых псов Громова, которых быстро заткнули в первые недели, но до которых долго доходило истинное положение вещей. Его лицо, выражавшее лишь презрительное равнодушие большую часть времени, сейчас исказила откровенная, едва сдерживаемая ненависть. Он видел не просто выскочку, тратящую ресурсы организации, а настоящую слабость. И слабость эту демонстрировали на священном для него месте — на полигоне, символе мощи и дисциплины. -Директор, - его голос, резкий и громкий, разрезал натянутую тишину. -Простите, но я вынужден заявить протест. Это помещение — объект строгого режима. Нахождение здесь посторонних лиц, без соответствующего допуска и вне рамок санкционированных учений, является грубейшим нарушением регламента и ставит под угрозу. Что касается демонстрации засекреченных документов… Он не успел договорить. Рада не стала его перебивать. Она просто обернулась медленно, с той самой ледяной грацией, выточенной на балах и приёмах. Её взгляд, ещё секунду назад большой и щенячий, теперь был тем самым взглядом мракоборца — острым, безжалостным, пронизывающим насквозь. -Полковник Вараксин, - произнесла она. Её голос был тише и значительно выше его, но каждый слог падал на мозг, как тяжеленный рояль. -Ваш протест зафиксирован. В графе “регламент” вы, безусловно, правы. Она сделала микроскопическую паузу, чтобы дать ему время натянуть на себя горделивую улыбку, которую она тут же разобьёт. -Однако, в графе “полномочия директора” вы заблуждаетесь. Касательно допусков: карты, выданные моим гостям, активированы по моему личному служебному коду внутренней безопасности, что автоматически присваивает им временный допуск в “Багратион” на всё время их визита. Касательно санкционированности: мероприятие зарегистрировано в журнале оперативного планирования. Основание — приказ №008-Р, подписанный мной, дающий мне право на привлечение внешних экспертов по любому направлению деятельности СУМРАКа без дополнительных согласований. Она говорила ровно, без повышения тона, цитируя приказы с такой безупречной точностью, что у оппонента, знавшего их вдоль и поперёк, не осталось ни одной лазейки для возражения. Она била его его же оружием — бюрократией, но доведённой до абсолюта директорской волей и крылом Анны Леонидовны Завьяловой, развязавшей ей руки в обмен на статус-кво. -Ваша бдительность похвальна, полковник, - заключила Радмила без реальной похвалы. -Но в будущем, прежде чем заявлять о грубейших нарушениях, рекомендую свериться с актуальным статусом документов. Это сэкономит ваше и моё время. Всё понятно? Маленький мужчина стоял, багровея. Он кивнул, коротко, почти судорожно, и, не сказав больше ни слова, развернулся и исчез за дверью служебного выхода, хлопнув ею так, что задрожали стёкла в дальних стойках. В зале воцарилась абсолютная тишина. Все — и друзья, и оперативники, замерли. Только что они видели все ипостаси Рады, сменившие друг друга с пугающей скоростью: чью-то одомашненную собаку, уставшую и сломленную женщину и беспощадного, всезнающего командира. Для Громова таких вариативных состояний не существовало, а для неё они были её частью рутины. Рада вернулась к друзьям. Маска директора снова сползла, но теперь под ней читалась не беззаботность, а глубокое, копящееся раздражение. -Ну вот, - выдохнула она, и голос её снова стал обычным, саркастичным, только чуть более хриплым. -Испортил всё настроение, идиот. Ладно… Показ окончен. Пора и честь знать. На прощание она обняла каждого. Но объятия были крепче, дольше, чем бывает обычно, а “обычно” для Беломорец, воспитанной в условиях строгого этикета, значит “редко”. Обняв Стешу последней, она прошептала ей на ухо, уже не для чужих ушей: -Сегодня вернусь раньше. Запечёшь куриную грудку, пожалуйста? Я ужас какая голодная. Стеша рассмеялась, кивнула и коротко шепнула что-то в ответ. Вместе с её дыханием Рада впитала в себя тепло жизни, которой в этом промозглом лысом полигоне никогда до сегодняшнего дня не пахло. Отдел закупок Ведомства Магических Дел РФ рассматривал предложения на поставку редких алхимических компонентов для государственных нужд. Одним из ключевых претендентов была компания “Урал-сад”, известная своими инновационными экстрактами. Её учредитель, Марина Витальевна Корсакова, лично приехала на презентацию. Громов узнал её имя в служебной записке за день. Он прочёл её с тем же ощущением, с каким читал отчёт о расходах на бумагу — как факт, лишённый личного контекста. И всё же, ровно в 15:00, он вошёл в переговорную не как сломанный жизнью чиновник, а как Михаил Владимирович Громов — в безупречном тёмно-сером костюме, с лицом из ровного камня. Она сидела спиной к двери, разбирая демонстрационные образцы в хрустальных флаконах. Когда он вошёл, она обернулась. Время обработало её, как хороший мастер обрабатывает драгоценный камень: смягчило резкость юности, добавило глубины взгляду, прочертило у глаз лёгкие лучики — не морщины усталости, а следы частой, умной улыбки. Она пахла. Бергамотом, сандалом и чем-то неуловимо чайным — не пакетированным, а тем, что заваривают в керамике, смотря на легкий негустой пар. -Михаил Владимирович, - её голос был ровным, профессионально-тёплым. Ни тени былого трепета или обиды на детские необдуманные поступки. Она протянула руку в приветствии. Первое, что бросилось Михаилу Громову в глаза — на её безымянном пальце тускло блестело тоненькое вдовье обручальное кольцо из белого золота и её неизменный волшебный перстень. Он пожал её руку. Сухое, короткое прикосновение, не такое, как она касалась его в школьные годы с распахнутыми влюблёнными глазами, даже не такое, как он касался её с холодным расчётом. -Марина Витальевна. Прошу. Они сели. Он — во главе стола, она — напротив. Презентация прошла безупречно. Её речь была лаконичной, цифры — точными, технологии — прорывными. Она отвечала на вопросы комиссии с лёгкостью, граничащей с изяществом талантливого зельевара, которым она всегда была. Успешная, самодостаточная, уверенная наследница фирмы родителей и учредительница собственной дочерней компании. Ничто в ней не напоминало о той восторженной девчонке, которая могла три часа говорить о ферментации дьявольских силков и смотреть на него, Мишу Громова, как на непостижимую и пугающую вершину. Когда комиссия удалилась для совещания, они остались одни в опустевшей переговорной. Повисло молчание, тяжёлое, как густой чайный настой. -Я читала о вашей отставке, - сказала она наконец, не глядя на него, а поправляя этикетку на флаконе. -Формально — сожалею. Как профессионал — понимаю. Скандал был громким. -Да, - ответил он. Больше ничего. -А вы? – она подняла на него те же карие, глубокие глаза. В них не было любопытства, только та же профессиональная оценивающая внимательность. -Как себя нашли на новой должности? -Работа есть работа. Она кивнула, будто и ожидала такого ответа. Потом её взгляд скользнул по его рукам, лежащим на столе, словно ища что-то одно. Наткнулась только на пальцы, свободные от перстней, кроме одного — того самого, платиново-алмазного. -Ваш алмаз такой же, каким я его запомнила, - заметила она больше себе, чем ему. -Помните, я говорила, что алмаз без огранки — это как неразогретый котелок для зелий? Холодный. Недружелюбный. -Он выполняет свою функцию. -Да, - она улыбнулась. В этой улыбке была лёгкая, старческая грусть. -Вы всегда ценили функции превыше всего. Он ничего не сказал. Молчание снова налилось густотой. -У меня дочь, - вдруг произнесла Марина, глядя в окно на серое московское небо. -Она уже выросла. Даже внуки появились. Они похожи на деда. Любят, когда я привожу им какие-нибудь безобидные зелья, чтобы побаловаться. Совершенно не помешанные на волшебстве дети. И слава богу. Громов слушал. Нет, правда слушал, даже пытался понять, хотя этот кусочек чужой, нормальной жизни был для него как сообщение на иностранном языке. -Вы… счастливы? – спросил он, и сам удивился этому глупому, чужеродному вопросу, вырвавшемуся из-под контроля. Марина повернулась к нему. Её взгляд стал мягче, почти жалостливым. -Я была счастлива, Михаил. Очень. Хотя и… Всего пару лет, - женщина метнула взгляд на свой безымянный пальчик с тем старым колечком — и Громов быстро сложил два плюс два. -Но, знаете, это больше, чем имеют многие. Теперь у меня есть дело, семья и память. Это не счастье в вашем, вероятно, понимании. Но это жизнь. Он кивнул, усвоив информацию. Была счастлива. Пару лет. Семья. Конкретный опыт. Конкретные данные. У него не было такого. Были десятилетия службы, отчётные периоды, операции. -А вы? – повторила она свой вопрос, но теперь иначе. -Вы когда-нибудь позволяли себе быть.. не только оружием? Он посмотрел на неё прямо. И сказал правду, единственную, которую знал. -Нет. Не позволял. В этом “не позволял” была вся его трагедия. Не “не мог”. Не “не случалось”. Именно “не позволял” самому себе. Как когда-то, на Ольхоне, не позволил обернуться на крик о помощи. Как не позволил себе ответить на её тогдашние, робкие, пахнущие чаем чувства. Это был сознательный, ежесекундный акт самоуничтожения человеческого в себе — потому что человеческое было слабостью, а слабость вела к провалу. К несоответствию проекту отца, который он так ненавидел и которым в итоге стал. Марина вздохнула. Этот вздох был полон такого глубокого, беззлобного сожаления, которое звучало даже хуже, чем упрёк. -Жаль. В Колдовстворце к магии у вас был талант. Вы чувствовали процесс. В этом была какая-то.. ваша, собственная громовская ярость. А на уроках зельеверания вы этот талант расширяли. Он вспомнил. Тёмную лабораторию на алхимических ярусах, тихое шипение котлов, её сосредоточенный профиль рядом. Запах трав и её духов. Минутное ощущение покоя и открытости миру, которое он тогда загнал глубоко внутрь. -Теперь я не варю зелья, я пью пуэр, - неожиданно сказал он, словно оправдываясь. -Старый, выдержанный. Ритуал помогает структурировать мысли. Она смотрела на него, медленно понимая что-то печальное. -Пуэр… Да, конечно. Самая сложная ферментация. Превращение грубого листа во что-то глубокое, земляное, тёмное. Почти зелье, - она сделала задумчивую паузу. -Так… Вы всё ещё пытаетесь сварить то самое зелье, Михаил? То, что должно было.. изменить что-то внутри? Но варите его в одиночку. И пьёте в одиночку. Его брови дёрнулись в какой-то странной эмоции. Она видела насквозь. Его чайные церемонии напротив огромного окна с видом на Москву. Компульсивное повторение единственного доступного ему ритуала из прошлого, где была хоть тень покоя и человеческого участия. -Комиссия, наверное, скоро вернётся, - произнёс он, методично выговаривая слоги и возвращаясь в безопасные берега формальности. -Да, - она собрала свои флаконы в дорогой прочный кейс. Встала. -Контракт, думаю, мы получим. Наши экстракты — лучшие на рынке. Спасибо за сотрудничество. Он тоже встал. Они снова стояли друг напротив друга, разделённые не только годами, но и целыми вселенными прожитого и непрожитого. -Марина Витальевна, - сказал он на прощание, и в его голосе, Марине показалось, впервые за весь разговор дрогнула какая-то тень признания факта чудовищной и необратимой ошибки. -Удачи. Вам и вашей семье. -И вам, Михаил Владимирович, - она ответила мягко, принимая это странное громовское поведение с большим достоинством, чем прежде. -Хотя бы с пуэром. Она вышла, оставив в воздухе лёгкий шлейф чайного аромата. Громов остался один в пустой переговорной. Он подошёл к окну, глядя, как её фигура садится в чёрный автомобиль. Он не чувствовал ни боли, ни тоски. Он чувствовал только пустоту — ту самую, что всегда была с ним, но сегодня эта пустота имела вкус горького, перестоявшего пуэра, который уже нельзя разбавить чем-то новым — можно только вновь и вновь заново бессмысленно заваривать в пустой квартире слишком высоко над полным жизни городом. Дело было в старой оранжерее в глубине ухоженного, но дикого сада Беломорской усадьбы, к которому уже два поколения не прикасался садовник, но только нежные руки Стеши. Когда-то здесь зимовали лимонные саженцы, а теперь стояли столы, заваленные бумагами, магическими схемами и чашками с холодным кофе, которые периодически подогревались ленивыми чарами, а потом заново остывали по забывчивости. Стеклянные стены и потолок, затянутые десятилетней пылью и узорами от дождей, пропускали лишь призрачный свет уличных фонарей, делая тени длинными и колючими, как стрелы. В воздухе висело привычное напряжение — то самое, которое отдаёт мандражем в крошечных искорках волшебства и от которого сосёт под ложечкой. Только масштаб был иной. Завтра Рада вела группу ЭАГОРиО на спецоперацию в заброшенное опытное конструкторское бюро, так называемую “шарашку” времён расцвета ГУЛАГа в Перми. Объект “Чусовая”, расположенный где-то на притоке реки Кама, ожидался холодным и пустым, как и любое другое сооружение в глуши России, которых оперативник Беломорец повидала штук сто. Немногочисленные и короткие сводки указывали на запрещённые эксперименты с хрономагией и разработкой незарегистрированного маховика времени. Работа с подобными феноменами была самая грязная и самая опасная — в лучшем случае ты потеряешь парочку воспоминаний, а в худшем — сам факт твоего рождения будет стёрт, ты исчезнешь с лица земли и никто даже не заметит. «Шарашка», - мысленно повторила Рада, и на языке вдруг возник горьковатый привкус. Это не просто часть истории России, а настоящая машина, перемоловшая чьи-то жизни в кем-то названный “прогресс”. И теперь она должна расчищать последствия системы. Как обычно, впрочем. Ирония, достойная пера Саввы. Громов бы назвал это закрытием исторических долгов системы. А она просто чувствовала тошнотворную тяжесть в желудке. Стеша, Савва, Коля и Есения не входили в состав штурмовой группы, поскольку, при всей вере Рады в друзей, ни один из них профессиональным мракоборцем и был склонен вытворять фокусы. -Рад, лови, - Коля, стоя на стремянке у одного из перекошенных бабушкиных стеллажей, скинул вниз небольшую, покрытую толстенным слоем пыли коробку. Рада поймала её на лету, скривилась от взлетевших хлопьев пыли. Внутри лежало полдюжины тонких, похожих на наконечники стрел, кристаллов. -Почему это лежит в моей оранжерее? – с вызовом скукурузилась Рада, отряхиваясь от страшно-серой пыли. -Это был один из подарков на ваше новоселье,- Коля в несколько прыжков ловко спустился со стремянки. -Плохая из тебя невестка. Удивительно, что Стешок не показала это тебе. Стефания, отодвигая стремянку взмахами заклинаний на кончиках пальцев, смотрела не на брата, а на Раду, словно оправдываясь: -Я думала, это твоё по работе… Рада знала, что целиком это предложение звучало бы так: «Я не хотела напоминать тебе о работе дома». Но работа не волк, поэтому она просто моргнула и, незлобно, но всё же язвительно ответила: -С вами всегда какой-то замкнутый круг. Так что это? -Пробные образцы “слезы Мары”. Каждый кристалл — одноразовый щит от временных аномалий. Теоретически должен отбрасывать тебя на пять секунд назад во времени, если попадёшь в хроно-разрыв. Теоретически. Я в них, между прочим, столько бабла вложил. Дарил, чтобы тебе было веселее расстраивать Громова фактом своего выживания, - выговаривал Коля с таким видом, словно для него это была трагедия пострашнее женитьбы на Ланской. Рада почти одобрительно хмыкнула. -“Теоретически” — моё любимое слово перед тем, как умереть, - её пальцы уже осторожно перебирали холодные кристаллы, отбрасывающие крошечные радужные блики. Работа Коли или его маргинальных приятелей была безупречной, хотя и забытой на приличные годы в огромной усадьбе. -Сав, это тебе, - Есения, не отрываясь от экрана чарзеркала, в котором вела диалог с каким-то чиновником, протянула Вишневскому увесистую папку. Её с характерной сноровкой перехватил Коля, хищно и резко развернувшись от сестры и её домашней собачки по кличке Рада. -Что это? Любовные письма от Менщикова? – поинтересовался он, делая вид, что заглядывает внутрь. -Архивные чертежи системы вентиляции объекта “Чусовая” за 1955 год, - невозмутимо ответила Есения. -И отчёт санитарной инспекции о “необъяснимых случаях преждевременного старения персонала”. Прямая улика для Ведсудейства, когда вы всё зачистите. Я вас ставлю в известность — чтобы потом не было вопросов. Коля скорчил скучающую мину — компромат на Савелия был бы ему куда интереснее. Под взглядом Есении “ОТДАЙ САВВЕ И НЕ ВЫГИБАЙСЯ”, Коля бросил папку прямо перед лицом репортёра, который, видимо, был так озабочен своим исследованием, что не заметил ни шуток о нём, ни очевидной дружеской провокации Николая. Спустя какое-то время молодой и со склокоченной головой человек, сидевший за какой-то грудой листков, чарзеркал и блокнотов и что-то яростно стучащий по клавишам, вдруг взвился, начал копаться в папке от Есении и наконец просветил. -Есть! Я взломал почту внука главного инженера этой вашей шарашкиной конторы! Пенсионер, живёт в Сочи, играет в онлайн-шахматы и… о… - его веснушчатое лицо сначала исказилось шоком, а потом оскалом журналиста, наткнувшегося на золотую жилу для будущих статей. -Он переписывается с местным клубом садоводов и держит коллекцию кактусов. Но! Десять лет назад он сканировал и отправил другу по мылу старый семейный альбом. А там… - он с триумфом щёлкнул по клавише, и на большом стекле чарзеркала всплыла пожелтевшая фотография. Группа людей с одинаковыми зековскими стрижками в халатах на фоне мрачного здания, ничем не отличающегося от других лагерей ГУЛАГа сталинской эпохи. -Ща, увеличу лицо этого, седьмого слева. Видите знак на лацкане? Тот самый, что был в деле о пропавших ведунах тридцатилетней давности, Рад, помнишь? Иии… Бац! Связь установлена. Организатор жив, здоров и, судя по страничкам его родственников в чарзеркальной сети, он, хоть и на глубокой пенсии, тоже обожает кактусы и Сочи. Адресок я вам скинул. Сеня, можешь брать тёпленьким. Есения, пытаясь нарыть логику в стремительных движениях и протараторенных словах друга, стояла с абсолютно изумлённым и восторженным видом, нависнув над заваленным бумагами столиком. -Великолепно… -Савелий, ты гений! – не отрываясь от кристаллов, перекрикнула через всю оранжерею Рада. В голосе её прозвучала неподдельная благодарность. -Если выживу, выпишу тебе премию. Из своего кармана. -Лучше из бюджета СУМРАКа, - предложил Савва. -У тебя теперь он есть. -Бюджет СУМРАКа уходит на содержание колонки “Вихрь-атамана” о героях-мракоборцах, - фыркнула Рада. -Так что выбирай: или спасение директора от временного коллапса, или твой гонорар. -Ладно, уж будь по-твоему, спасай себя, - с пафосом вздохнул Савва. -Жертвую личным благосостоянием ради высших целей. Рада усмехнулась и отложила “слёзы Мары”. -Мой герой. Стеша всё это время молча сидела в глубоком кресле у старенькой лампады имперских времён, которая давно уже не работала, но горела только благодаря волшебству. В руках у неё был сложный, похожий на морскую раковину, прибор из матового перламутра, притащенный откуда-то из медицинских складов СУМРАКа. С тех пор, как Рада стала директором, она скрупулёзно изучала все места, которые прежде ей были недоступны, и стала периодически приносить домой любопытные и интригующие находки, как самые красивые палочки. Стеша же оказалась любительницей эти находки разглядывать и внедрять в свою психомагическую работу. -Рад, - тихо позвала Щедро. -Дай сюда руку. Рада подошла, протянула правую руку с таким видом, словно подавала лапу хозяину. Стешу интересовала не знакомая до каждой складочки парадоксально ухоженная ладонь мракоборца, а перстень Рады. Она без слов приложила к нему свой прибор, и тот мягко завибрировал, засветился изнутри тёплым золотистым светом, как крошечное солнышко. -Фон чистый, - просто утвердила Стеша, но на её лице изобразилось усталое и приятное удовлетворение результатом, который, зная Раду, мог быть и пугающим. -Никаких повреждений магического потока или следов постороннего воздействия. Ты.. в порядке. Насколько это возможно. -Спасибо, доктор, - Рада присела на подлокотник кресла, и её плечо в привычной близости коснулось плеча Стеши. На мгновение она позволила себе расслабиться, впитывая это тихое, прочное спокойствие, словно это было бытовым действием, как нанести парфюм или распустить причёску. -Ну всё, народ, - Коля хлопнул в ладоши, нарушая наступившую серьёзность. -Работа работой, а ужин по расписанию! Нельзя командиру в бой натощак. Особенно с моей-то экипировкой — энергозатраты жуткие. Он исчез в дальнем конце оранжереи, где была оборудована мини-кухня, и через пару минут вернулся с подносом. На нём дымились тарелки с чем-то невероятно пахнущим — не то рагу, не то гуляш, сдобренное явно уймой трав. И главное — небольшой, идеальной формы шоколадный торт с таким круглым блестящим бочком, что у всех в одно мгновение потекли слюнки. -Это что? – подозрительно спросила Рада, но глаза её уже блестели. -Торт “безбашенный штурм”, - с гордостью объявил Коля, ловко управляя ножом и тарелками в воздухе. Взмах руки — маленький чайничек закипел на образовавшемся из ниоткуда огне. Ещё взмах — ровные кусочки торта со стекающим топлёным шоколадом по разрезу направились в блюдца, а затем и в руки собравшимся. -Основной слой — шоколадный бисквит с пропиткой из коньяка. Прослойка — вишнёвое конфи. Верх — ганаш с кофе и лёгким заклятьем бодрости, чтобы не спать на посту. И макаруны сверху в виде маленьких штурмовых щитков. Для антуража. -Ты хочешь, чтобы я, отдав приказ на штурм, икала от твоего несертифицированного коньяка? – рассмеялась Рада, ловя плывущую по воздуху тарелочку. -Хочу, чтобы ты помнила, что сражаешься не только за протоколы, но и за право потом съесть кусок НОРМАЛЬНОГО торта в НОРМАЛЬНОЙ компании. -Нормальность? Я таких слов в словарном запасе не держу. И они сели ужинать. Прямо среди чертежей, улик и магических артефактов, разбрасывая крошки, чайную заварку, раздвигая чашки с уже никому не нужным кофе. Коля рассказывал, как чуть не взорвал свою собственную кухню в “Винни-Пухе”, тестируя “слёзы Мары” перед тем, как прийти в первый раз в Беломорскую усадьбу. Он притворно страдал, представляя, как сгорел бы его бизнес (буквально), ведь спасти его было некому — Рада в тот день отбывала очередное наказание в карцере академии СУМРАКа, а Есения бросила трубку со словами: «У меня сейчас пара по римскому праву, кретин». Есения после напоминай об этом “предательстве” раздала супругу тумаков и с перерывом в очень молчаливую и гневную минуту отрезала ему ещё кусочек торта в качестве извинений. Савва передразнивал высокопоставленных чиновников, чьи аккаунты в чарзеркалах он взламывал, а Стеша сопоставляла имена и фамилии этих людей со своими клиентами, прикидывая, как скоро следующий из них придёт к ней с жалобами на параноидальные мысли. Каждый раз, когда Рада смеялась, а не топила глаза в тени и непослушных волосах, Стеша смотрела на неё, как бы запечатлевая этот кадр. Она чувствовала не страх, а глубокую, сокровенную благодарность. За то, что они всё ещё здесь. За то, что могут вот так, среди подготовки к бою, найти место для шутки и домашнего торта. За то, что её Рада, даже надев самый тяжёлый мундир директора, всё ещё могла вот так, по-дружески, пихнуть Колю ногой под столом, чтобы он перестал болтать и ел. Никто даже не вспомнил, что несколько дней назад они должны были праздновать год с тех пор, как Рада оседлала СУМРАК. Рада не сломалась. Она не становилась Громовым, даже кода могла залить слезами весь кабинет или разбить в эмоциональном срыве всю посуду в доме. Этот смех, этот шоколадный торт, этот город не стали воспоминанием о том, что путь ещё долгий. Только о том, ради чего всё это. Не ради абстрактного долга или системы, которую они все так ненавидят, что это слово и произносить противно. Ради возможности, когда всё кончится, вернуться сюда, к ним, и сказать: «Всё, гады, я дома. Где мой торт?», а ей бы в ответ прозвучало: «Рада, чёрт тебя дери, почему не звонила?!» Когда ужин закончился, и Рада, уже в чёрном тактическом костюме, который сидел на ней, как вторая кожа, стала собирать в бездонную заколдованную сумку кристаллы Коли, распечатки Саввы и отчёт Есении, они встали вокруг неё. Не для напутственных речей. Для простого жеста. Коля потрепал её по волосам, как старший брат. «Не геройствуй там, а то торт на похоронах будет не вкусный». Есения поправила суетливыми, ненужными, но многозначительными движениями все края одежды, которые только попались под руки. «Протоколы соблюдай. Хотя бы основные». Савва туго обнял её, хлопнув по спине, что та аж вскрикнула. «Возвращайся с историей!» И Стеша коротко, как вечно неизменный жест, трепетно коснулась губами Радиного лба. Ничего не сказав и сказав при этом всё. Действие длилось на секунду дольше, чем нужно при других людях. И в этот миг, в самой точке соприкосновения, Рада почувствовала не поцелуй, а едва уловимый, тёплый импульс — почти что заклинание. Сгусток такого дикого, безусловного “возвращайся”, что у неё внутри всё перевернулось, как у смущённой школьницы. Рада посмотрела на них — на этих сумасшедших, гениальных, преданных людей, которые были её тылом, её семьёй, её домом в самом страшном смысле этого слова. -Ладно, - хрипло сказала она, сглатывая ком в горле, который не имел ничего общего со страхом. -Погнали разбираться с этой… Как её… Коля?.. -Хроно-хренью. -Да. А потом жду новый торт. Она развернулась и вышла из оранжереи в прохладную ветряную ночь, к точке трансгрессии у усадьбы, к новой битве. За спиной у неё оставался свет из окон, смех, который ещё не смолк, и непоколебимая уверенность, что за этим светом она обязана вернуться. Не потому что должна. Потому что хочет. Разруха пахла временем — не благородной стариной альбомов с фотографиями, а затхлым запахом остановившейся жизни. Воздух в полуразрушенных коридорах заброшенной шарашки был густым, как кисель, пропитанным остаточной магией советских экспериментов времён холодной войны. Стены, покрытые наплывами странных, похожих на лишайник образований, пульсировали едва уловимым светом. Это место было не просто опасным. Оно было больным. Именно таким Рада и набирала свой кадровый состав для ЭАГОРиО — не безупречными карьеристами из академии, а теми, кого система Громова отбраковала, недоглядела или просто списала в утиль за нестандартное мышление. Они двигались не строем, а стаей — плотной, чуткой, общающейся не словами, а жестами, взглядами, короткими щелчками перстней. Впереди шла сама Рада, в чёрном тактическом облегающем костюме без знаков различия. Её платиновый перстень поблёскивал синими солнечными зайчиками под светом чар, сканирующих пространство. За ней, чуть сзади и слева, — шёл капитан Арсений Волков. Его лицо, испещрённое мелкими шрамами от прошлых взрывов, было напряжено в сосредоточенной гримасе, а в руках он нёс нештатный стабилизатор поля, собранный, кажется, из деталей старых раций и магических аккумуляторов по чертежам Алины Королёвой из Техномагического отдела. Он беспрестанно ворчал себе под нос, сверяя показания с ещё одним непонятным устройством. Справа двигалась Ксения Мартынычева, та самая курсантка академии СУМРАКа последнего набора. Её взяли не за оценки, а за своенравность, которая понравилась Раде, и за её неожиданную страсть к хрономагии. Ксюша была молода, быстра и до тошноты боялась опозориться, но Рада, нуждающаяся в ком-то, кто знает, как работает волшебство манипуляции временем, давала ей достаточно места для манёвра. Её прибор, похожий на сложный секстант с хрустальными линзами, тихо пищал, отмеряя всплески пространственно-временных аномалий. Замыкали группу братья Максим и Денис Романовы. Вообще-то они братья не по крови — просто однофамильцы. Они братья по призванию и количеству проведённых лет в аномальных зонах на границах страны. Молчаливые, коренастые, они несли на себе тяжесть не столько снаряжения, сколько опыта. Их магия была грубой, прикладной, для сноса стен и атаки в лоб, но в этой грубости была абсолютная надёжность, увидев которую, Рада подготовила все необходимые рапорты (не без помощи Анны Леонидовны) и вытянула этих мужчин из дальних точек, куда их забросила громовская система, фактически списав. Идея подарить второй шанс настолько завела Раду, что она вписала их фамилию в группу штурма сегодняшней операции, даже не глядя. Их путь через здание был не прямолинейным штурмом, а сложным танцевальным манёвром. Рада вела их не по основным коридорам, забитым завалами и щедро усеянным остаточными ловушками, а по вентиляционным шахтам, через проломы в несущих стенах, по узким служебным лестницам, отмеченным на чертежах 1955 года, которые в Ведсудействе нарыла и прислала Есения. Она помнила их наизусть. Каждый поворот, каждую потенциальную засаду она просчитывала на три шага вперёд, её мозг работал с холодной, яростной эффективностью, отточенной годами противостояния с системой, которую теперь возглавляла. «Влево, обход ядерных отходов, излучение фоновое, но нестабильное… Какая-то нехорошая шахта лифта, тросы прогнили.. только если трансгрессировать вниз. Нет, опасно. Чары “левикорпус”… Здесь должен быть КПП, согласно схеме, но его нет — значит, разобрали или завалило позже… Значит, идём через административное крыло». Её мысли текли параллельно действиям, не мешая им. Она не командовала в громовском стиле — ледяными, не терпящими возражений приказами. Она вела, к удивлению всей группы, даже сохраняя аристократическую выправку плеч и спины, а каждое её слово было окрашено просьбой и вежливостью, что ни единой мысли ослушаться ни у кого с такой непривычки не возникло: «Арсений Яковлевич, правее сдвиньтесь, пожалуйста… Кучнее, кучнее. Ксения, засекай любые скачки хроно-фона, даже на наносекунды. Романовы, держите тыл, если сзади запахнет металлом или озоном — сразу кричите». -Стоп, - её рука взметнулась вверх. Всё следом за ней замерло. Они стояли перед массивной дверью с облупившейся белой советской краской. Из-за неё доносился звук. Не гул, не скрежет. Что-то вроде шипения перемотки, смешанного с тихим, высокочастотным звоном, от которого ныли кости. -Вот оно, - прошептала Ксюша, глаза её расширились за стёклами защитных очков. Прибор в её руках забегал безумными цифрами. -Хроно-вихрь? – до того, как курсантка до конца выдохнула фразу, уточнила Рада. -Да. То, что мы ищем. Точка пространственно-временного коллапса, вторая стадия, - юная мракоборка продолжила пялится на свой прибор, изучая происходящее на уровне поступающих физико-магических данных. -Он.. пульсирует. Самоуничтожиться может в любой момент. Рада ощутила знакомый холодок у основания позвоночника. Не страх. Острое, почти вкусовое осознание опасности. Хроно-аномалии были хуже всего. Они не взрывались, не резали — они стирали. Стирали время, память, причинно-следственные связи. Попасть в такой вихрь — всё равно что раствориться в белом шуме истории. «Что было в протоколах? – моментально пронеслось у неё в голове. -При обнаружении нестабильной временной аномалии второго класса и выше — немедленное отступление, установка карантинного периметра, вызов хрономагов…» Нет, дело дрянь. Этих специалистов в СУМРАКе после чистки коррумпированных отделов почти не осталось. А те, что есть, даже ещё не были официально трудоустроены после перевода из научно-исследовательских институтов и выпуска из высшего отделения Колдовстворца. Итого ЭАГОРиО может полагаться только на себя. Но рабочий протокол не учитывал данных Саввы. Не учитывал, что в этой шарашке, согласно архивам, находятся физические носители данных, защищённые “фените инкантатем”. Улики. Прямые доказательства экспериментов, которые вели к красному террору ведунов, прикрытому “несчастными случаями”. Без них всё это — просто очередная зачистка. Скандал замнут, “Чусовую” сравняют с землёй, а виновные в Сочи продолжат выращивать кактусы. Рада не могла просто отступить. -Арсений Яковлевич, - твёрдо заговорила она, уже решив, что делать. -Готовьте мне безопасный коридор. Романовы, на фланги, но внутрь не заходить. Ксения, твоя задача — считать. Как только поймёшь, что сейчас рванёт, кричи. В критическом случае следом за моей командой все без замедлений трансгрессируем в штаб. Всё понятно? Рада выбила дверь, рассчитав силу заклинания “бомбарда” с такой точностью, чтобы не спровоцировать аномалию внутри на развитие. Прогнившая деревяшка развалилась на куски и упала с влажным стуком на пол. Помещение оказалось не лабораторией, а огромным, похожим на склад архивным залом. Высокие стеллажи, доверху заваленные коробками и папками, стояли не рядами, а в хаотичном порядке, образуя бумажный лабиринт. В центре зала, на высоте чуть выше человеческого роста, висел тот самый вихрь. Он был похож на дрожащий мыльный пузырь размером с автомобиль, но вместо радужных переливов внутри него мелькали обрывки теней: силуэты людей в халатах, стрелки приборов, кадры старой военной кинохроники, лица, кричащие без звука. Воздух вокруг него струился, как над раскалённым асфальтом, искажая очертания стеллажей, делая их призрачными, нереальными. И в самом эпицентре этого искажения, прямо под пульсирующим шаром, неподвижно стояла фигура. Рада замерла на пороге, её мозг на секунду отказался обрабатывать информацию. Гражданский. Мужчина. В тёмном, дорогом, но явно не новом пальто и простых брюках. Стоял спиной к ним, абсолютно неподвижно, будто заворожённый мерцанием вихря. Он не смотрел по сторонам, не пытался бежать. Казалось, даже грохот заклинания Рады не услышал. В груди у оперативника Беломорец что-то ёкнуло — не страх, а взвывающая ярость от нелепости и вопиющей опасности ситуации. Что за идиот? Как он сюда попал? Мародёр? Турист? Сумасшедший? Неважно. Он был здесь. И вихрь, судя по учащающемуся писку прибора курсантки Мартынычевой, мог схлопнуться в любую секунду. «Протокол… - начала думать она, и тут же мысль была сметена другой, более мощной, привычной. -Нет. Не протокол. ЧЕЛОВЕК». Она ненавидела эту свою слабость особенно сильно не в те моменты, когда Громов выписывал ей очередное дисциплинарное взыскание, а в те, когда она предпочитала умереть самой страшной смертью, но вытащить кого-нибудь из ада, даже если он сам туда провалился. -По местам! – её команда прозвучала резко, отсекая все сомнения. -Арсений Яковлевич, прикройте! Любой резкий скачок энергии — коллапс. Ксюша, говори цифры! -Частота нарастает! – голос девушки дрожал. -Коллапс через минуту… Нет, 45 секунд! Рада приняла и двинулась вперёд, обходя стеллажи. Её ноги скользили по слою пыли и рассыпавшейся бумаги. Волков, с перекошенным от напряжения лицом, выдвинул чары “протего тоталум”, закрывая неровной формой купола всё и всех, включая директора, идущую напролом. -Эй! – крикнула Рада, стараясь, чтобы голос пробился сквозь гул, но не испугал гражданского. -Отойдите оттуда! Медленно! К нам! Фигура не пошевелилась. Как будто не слышала вовсе. «Оглушён? Под воздействием? Или…» Мысли неслись вихрем, но тело уже действовало. Рада рванула вперёд, ускоряясь, но не по прямой, а зигзагом, стараясь не создавать резких возмущений в и без того нестабильном пространстве с прогнившим полом и огромной аномалией. Холод, исходящий от вихря, обжигал кожу даже через волшебную защиту и униформу. -30 секунд! Фон зашкаливает! – раздалось где-то сзади. Рада оказалась в двух шагах от мужчины. В тусклом, искривлённом свете пузыря она разглядела седые волосы на затылке, прямой, слишком прямой для обычного человека стан даже в этой ситуации. Что-то кольнуло в памяти — смутное, неуловимое. «Что за…» -Я вас вытащу, - сказала она уже почти рядом, голос стал низким, почти нежным, каким она разговаривала с испуганными свидетелями. -Дайте руку. Не смотрите на него. Смотрите только на меня. Он начал поворачиваться. Медленно, мучительно медленно, будто каждое движение давалось ему невероятным усилием. Его рука, занесённая в карман пальто, медленно выдвигалась наружу. И в этот момент вихрь над ними дёрнулся, сжался, испустив пронзительный, неслышимый ухом, но ощущаемый всем существом писк. Пространство вокруг них затрещало. -Радмила Юрьевна, сейчас! – завопила Ксения. В голове Рады вспыхнули не цифры, а скорее конкретные категории. Вероятность гибели группы — высокая. Голос Громова, холодный и безжалостный, эхом отозвался в памяти: «Эмоции — роскошь, которую не может позволить себе руководитель. Принимайте оптимальное решение». Оптимальное решение было бросить его и отступать. Но она смотрела на этого человека — на его замершую, беспомощную в этой неестественной медлительности фигуру — и видела не переменную в уравнении. Она видела каждое лицо, которое спасла, поставив под удар собственную далеко не блестящую карьеру. -Хрен с вами! – сплюнула она, обращаясь не то к себе, не то к ситуации. -Арсений Яковлевич, щит на вас! Я сама разберусь! – её крик сорвался с губ хриплым, не своим звуком. И она прыгнула вперёд, не для того чтобы схватить за руку, а чтобы обхватить мужчину сзади, за плечи, и рвануть его на себя, пригнувшись, превратив своё тело в живой щит между ним и эпицентром. Холод пронзил её насквозь, словно тысячи ледяных игл впились под кожу. В ушах зазвенело, в глазах поплыли пятна — не чёрные, не белые, вымывающие реальность. Обрывки чужих воспоминаний, вырванные искажённым полем, мелькнули перед внутренним взором: чьи-то детские руки, держащие школьную метлу на первом уроке полётов, девичий смех, пустой стол, полный еды, но не людей, запах чая, какого-то невкусного. Не её воспоминания. Его? Нарыв в кармане на груди крошечную жёлтенькую “слезу Мары”, она коротко, наспех оценила масштаб бедствия и разбила подарок Коли (он бы вряд ли расстроился), бросив его себе под ноги, чтобы вырваться из нарастающих перед глазами картин чужой жизни. Шум в ушах стих всего на несколько секунд — и пока было время, перстень взвыл, выжимая из себя самое прочное защитное поле, которое она только могла создать — не заклинание “протего” или нечто подобное, а патронус. Серебристая русская борзая стрелой обежала их в несколько кругов, напуская полупрозрачные мягкие облака магии, искры которой оседали в волосах и согревали тело. Она тащила незнакомца назад, спотыкаясь, чувствуя, как немеют пальцы, как в груди давит невыносимая тяжесть. Капитан Волков, с лицом, искажённым нечеловеческим усилием, удерживал щит над остальными членами группы, но он трещал, рассыпаясь по краям ошмётками невесомого волшебства. Романовы, не дожидаясь приказа, открыли огонь сдерживающими, неагрессивными заклятьями в основание вихря, пытаясь оттянуть момент коллапса. -Сворачиваемся! – хрипела Рада, её голос тонул в гуле. Она говорила не себе, а человеку рядом. -Потерпите, возможно, сейчас будет больно. Раздался неслышимый никем в общем шуме крошечный щелчок – комната, взрывающаяся в обезумевшем пространственно-временном безумии, чуть шевельнулась дрожью. Рада и гражданский исчезли всего на мгновение, но только на мгновение, чтобы тут же трансгрессировать в коридоре, откуда они пришли. -Ложись! – только успела крикнуть она. Раздался не взрыв, а всхлип — жуткий, влажный звук рвущейся ткани реальности. Вихрь схлопнулся внутрь себя, не разбрасывая обломки, а словно вывернув пространство наизнанку и тут же заштопав его. Воздух хлопнул, отшвырнув все стеллажи, папки, балки, обломки на пол и подняв тучу вековой пыли, бумаг и хрустальной крошки. Наступила тишина. Глубокая, оглушённая, после той какофонии беззвучных звуков. Рада откинулась к стене, давясь пылью и пытаясь вдохнуть. Каждая клетка тела ныла, в висках отдавалось тяжёлое, глухое биение сердца. Рядом, на боку, лежал тот, кого она вытащила. Он кашлял, судорожно, и медленно, с явным усилием, и поднимался на локти. «Жив», - пронеслось в голове, и это было главное. -Всем.. статус, - выдавила она с трудом. Отклики посыпались, перебивая друг друга, но в каждом слышалось одно — живы. Арсений Волков рухнул на колени, трясущимися руками скидывая с плеч все приборы, словно тяжесть была в них, а не в его волшебном перстне. Ксюша, бледная как полотно, тыкала пальцами в свой прибор, проверяя его на работоспособность. Романовы почти шёпотом перебирали все ругательства, которые только вспомнили после пережитого шока. Рада оттолкнулась от стены, пошатываясь, чувствуя, как подкашиваются ноги. Она подошла к спасённому. Он уже сидел, опираясь спиной о перевёрнутый ящик из-под папок, отброшенный в коридор взрывной волной, и всё ещё давился кашлем. -Вы в порядке? – спросила она, её собственный голос звучал приглушённо, будто из-под ваты. Она закрутила пальцем руки крошечный шарик света, чтобы разглядеть в кромешной тьме хоть что-нибудь. -Есть травмы? Можете говорить? Он медленно, очень медленно поднял голову. Пыль покрывала его лицо и волосы серым налётом, в полумраке разрушенного зала черты были размыты. Он вытер лицо ладонью, затем рукавом пальто — грубо, без изящества. И когда шарик заклинания “люмос”, запущенный Радой, метнулся в его сторону, а свет упал на очищенные от пыли скулы, лоб, линию рта — Рада почувствовала, как у неё подкашиваются ноги по-настоящему. Не сразу. Сначала — просто ощущение бреда. Седые волосы, зачесанные назад, но теперь растрёпанные, с прядью, упавшей на лоб. Глубокие, резкие морщины у глаз и рта, которые она видела тысячи раз — но всегда в обрамлении безупречного воротника мундира или костюма, всегда в свете кабинетных ламп, а не в адском полумраке разрухи. И глаза. Когда он наконец поднял их, чтобы встретиться с её взглядом. Холодные. Серые. Абсолютно ясные, даже сейчас. В них не было паники, не было растерянности. Была лишь та самая, леденящая душу ясность, которая видела всё насквозь и всегда знала всё. И в этой ясности, в глубине этих знакомых глаз, плавало сейчас что-то совершенно новое, нечитаемое. Не шок, не гнев. Что-то вроде тяжёлого, изумлённого понимания. Осознания абсурдности, масштаба которой не мог вместить даже его разум. Воздух вырвался из её лёгких коротким выдохом. Горло сжалось. Мир сузился до этой точки — до пыльного пола, до дрожащего шарика света, до этого лица, которое не должно было здесь быть. Может, галлюцинация от временной аномалии? -Вы… - начала она, и голос сорвался, превратившись в хрип. Он смотрел на неё, не мигая. Потом медленно, с тем же непривычным, почти механическим усилием, поднялся на ноги. Отряхнулся. Движения были неторопливыми, лишёнными прежней стремительной точности, но в них, в этой прямой спине, в отведённых плечах, угадывался жёсткий, несгибаемый каркас, знакомый до боли. Он откашлялся в последний раз, выпрямился во весь рост. И произнёс, голосом тихим, охрипшим от пыли, но с тем самым, неподражаемым металлическим тембром, который отзывался эхом в самых страшных её кошмарах: -Беломорец. Рада ощутила, что её собственное имя не звучит как таковое, когда произносится этим голосом. Разве это возможно? Бывший директор СУМРАКа стоял перед своим преемником, спасённый ею из-под носа катастрофы, в пыли и тряпье, без власти, без мандата, просто как человек. Рада стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как вся её ярость, вся её решимость, весь её новый, хрупкий директорский статус разбиваются о простое “Беломорец”, произнесённое этим тоном. За год она уже отвыкла, а сейчас перед ней стоял призрак, которого она обняла, чтобы спасти. Мозг, отточенный годами кризисов, потребовал действия. Сначала — дело. Потом — ЭТО. Она резко отвела взгляд от Громова, обращаясь к группе, и голос её прозвучал неожиданно ровно. -Отчёт по порядку. Ксения, фон? -Стабилизировался. Вихрь ликвидирован полностью. -Арсений Яковлевич, оборудование? -Почти всё вышло из строя. Но все магические перстни в норме. -Романовы? -Целы. Помещение безопасно. Каркас здания стабилен. Кивок. Короткий, деловой. Всё в рамках протокола. Кроме одного. Она снова медленно повернула голову к мужчине, всё ещё стоящему у ящика. Его осанка, прямая даже сейчас, казалась неестественной в этих развалинах. И тогда из её сжатого горла, мимо всех фильтров такта и субординации, вырвалось единственное, что смогло прошибить эту сюрреалистичную картинку: -Вы идиот? Слова повисли в воздухе, тихие, почти бесстрастные, но от них у Мартынычевой вырвался испуганный вздох, а Волков, солидный мужчина на опыте, от таких резких и грубых слов замер с открытым ртом. Громов не моргнул. Его серые глаза, очищенные от пыли рукавом, смотрели на неё с тем же невозмутимым взглядом. Он не ответил. Просто ждал, что будет дальше. А дальше была операция. Рада резко развернулась, отсекая его взгляд. -Группа, слушайте. Задание выполнено: аномалия нейтрализована. Собираем улики по списку Есении Константиновны. На всё — десять минут. Ксения, контролируй хроно-фон — нам не хотелось бы снова испытать судьбу. Арсений Яковлевич, приведите в чувство аппаратуру, нужен сканер на остаточные следы. Денис, Максим, обеспечьте чистый периметр административного крыла объекта. Никаких сюрпризов. Её команды сыпались чётко, без колебаний. Она снова была директором Беломорец, а не той девчонкой, которая только что вытаскивала своего главного кошмара из ловушки. Подчинённые, почуяв знакомый тон, оживились, бросились выполнять, стараясь особенно сильно, когда над их душами стоял не одие директор, а целых два. Но в любом случае хаос начал обретать структуру. Через десять минут два ящика с опечатанными пачками бумаг стояли у выхода. Фон был чист. Рада провела последний осмотр этажа взглядом, её перстень тускло светился, зачищая следы их присутствия. -Облитере, - заклинания лились в её речи рекой. -Каве иминикум. Чисто. -Выдвигаемся. Она повела группу обратно по проложенному пути, теперь уже в роли прикрытия, пропуская всех вперёд. Громов шёл в центре группы, между Романовыми, молча, но его шаги были такими же чёткими, как и у них, несмотря на гражданскую обувь. Наконец, холодный июньский уральский воздух, пахнущий хвоей и свободой, ударил им в лица. Они вышли на зелёную поляну перед зданием. Серое предрассветное небо висело низко, обещая дождь. В тишине раннего утра певуче шумела река Кама. -Зафиксируем состояние здания снаружи, - остановила всех Рада. -Но для начала — первая помощь. Она подошла сначала к Ксюше. Девушка дрожала от напряжения и холода, но справилась отлично. Рада взяла её руку, провела пальцем по внутренней стороне запястья, проговаривая одними только губами какие-то чары, рассыпающиеся золотистыми лучиками по коже. Плечи курсантки опустились, стало теплее. -Спасибо, Радмила Юрьевна. -Ты молодец. Она проверила каждого. У братьев Романовых нашла мелкие ссадины от осколков и деревяшек, залатала их быстрыми жестами привычных заклинаний, но в целом все были в полном порядке. И вот очередь дошла до него. Громов стоял в стороне, опёршись спиной о кривую, давно высохшую сосну, наблюдая. Когда она подошла, он не сделал ни шага навстречу, не отстранился. Просто смотрел. Рада оглядела его скептически. Без мундира, без власти, он казался.. меньше, чем она его запомнила. Не говоря ни слова, она подняла руку. Лёгкий, небрежный взмах пальцев, и с его пальто, с волос, с лица будто невидимой щёткой сошла грязь. Частицы пыли поднялись в воздух и ровным облаком упали на траву, оставив ткань и кожу чистыми. Второй едва уловимый жест — и мелкие морщины усталости вокруг его глаз слегка сгладились, вернув лицу привычную чёткость. Никаких сложных целительных ритуалов. Просто элементарная бытовая магия. Закончив, она опустила руку и наконец встретилась с его взглядом. В нём будто бы ничего не изменилось. Она сглотнула. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, нужно было что-то сказать. Что? Спросить “вам помочь?” — оскорбительно для них обоих. И тогда она спросила то, что было единственно важным в её новой, директорской логике. Голос её был низким, сухим, почти резким — не от злости, а от предельного напряжения, удерживающего внутри всё: и шок, и ярость, и абсурд. -Вы представляете себе масштаб нарушения? – спросила она, глядя ему прямо в глаза. -Несанкционированное проникновение на объект особой секретности под активной зачисткой. Ваше присутствие поставило под угрозу не только вашу жизнь, но и успех операции, и жизни моих людей. Она не ждала оправданий. Она констатировала. Как он когда-то констатировал её провалы. И в тоне её не было ни капли злорадства, только тонкий намёк на вопрос: “а зачем вы здесь?” И Михаил Владимирович прекрасно его считал. -“Чусовая” была связана с моим личным нераскрытым делом, - он бросил короткий, усталый взгляд на здание, оцеплённое группой ЭАГОРиО. -Я мог предугадать, что некоторые из таких станут вашей проблемой. И сегодня прибыл сюда с целью независимой экспертизы. -Привычки мракоборца не пропить, верно? – продолжила язвить Рада. -Мне любопытно: как так вышло, что вы оказались там одновременно с моей группой? -Статистическое совпадение. -Совпадения постоянно преследуют нас, вы не находите? Рада не дождалась ответа и вновь заговорила директорским тоном, переключаясь между личной обидой и работой с поразительной скоростью. -Мне потребуется ваш письменный отчёт, - продолжила она. -С объяснением причин и целей вашего нахождения здесь. До конца дня. Формально вы теперь — лицо, причастное к инциденту. Громов слушал, не перебивая. Когда она закончила, он медленно кивнул, один раз в качестве признания её права сейчас отдавать приказы. -Будет предоставлено, - произнёс он тем же ровным, лишённым интонаций голосом, каким когда-то говорил “исполнено”. И вдруг он замолчал на секунду. -Я никогда не отрицал вашу эффективность в хаотичной среде, - начал нечто новое он. -Именно поэтому я назвал вас “Яростью”. Ярость — это хаотичная сила. Моя задача всегда была — направить её. Как вижу, теперь вы направляете её сами. -Направляю? – Радины тёмно-синие в ночи глаза вспыхнули в той самой эмоции, о которой он завёл диалог. -Я сижу в вашем кресле, Михаил Владимирович. Я подписываю бумаги, я выслушиваю идиотов вроде Седова, я даю интервью, где улыбаюсь и говорю о человечности. Это и есть направление? Сидеть в одной лодке с кретинами и иногда сбегать на волю, чтобы не сойти с ума? В её голосе прорвалось всё накопленное за месяцы напряжение, всё бешенство, вся тоска, которую она не успела высказать ему год на зад на крыше штаба. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ни осуждения, ни насмешки. Был всё тот же холодный анализ, но теперь смешанный с чем-то другим. -Ваша натура требует движения, действия, прямого контакта. Вы испытываете ярость не на меня, а на систему, из-за которой вам порой приходится терпеть неудобства прежде чем начать двигаться снова. -А вы испытывали? – выпалила она. -Что-нибудь, кроме оценки последствий? Пауза была долгой. -Нет, - наконец сказал он чисто, без сожаления. -И именно поэтому я проработал тридцать лет практически без отпуска. И именно поэтому вы страдаете, перестраивая СУМРАК. Вы не можете не испытывать. Это делает вас хуже среднестатистического администратора. Но, возможно… - он впервые на её памяти запнулся, подбирая слова. -Возможно, лучше лидера в долгосрочной перспективе. Для системы, которая больше не может позволить себе работать по старым правилам. Рада уставилась на него. Этот странный набор слов, напоминающий похвалу только под высоким градусом, был даже больше, чем она когда-либо ожидала от него услышать. -Скандал, - сказала она тише. -Операция “Обломов”. И я. Это был ваш просчёт. -Да, - согласился Громов. -Я недооценил резонанс, который может возникнуть в результате бури в человеческих умах. Я рассчитывал людей как переменные в уравнении. Некоторые переменные оказались иррациональными. Но вы, с вашей публичной политикой, с вашими интервью, — вы играете на этом поле. И, судя по всему, успешно. Я не могу отыскать значительных минусов в вашей работе. -А вы наблюдаете? – спросила Рада, и в её голосе прозвучало что-то вроде усталой усмешки. -Из своего тихого кабинета? Делаете заметки? Вроде: «Объект “Ярость” в новом качестве. Управляет репутацией. Эмоционально нестабилен, но эффективен», - передразнивая его же, процитировала нечто вполне вероятное она. Брови Громова приподнялись и, если бы у Рады была под рукой лупа, она бы, возможно, увидела, как его губы дрогнули в миллиметре улыбки. -Наблюдаю, - подтвердил он. -И прихожу к выводу, что моя оценка вас, данная много лет назад, была верна, но не полна. Из вас не получилась Мороз, не получился новый я. Получился лишь лучший в своём роде мракоборец. Он посмотрел на неё прямо. В его взгляде не было ни вызова, ни покровительства. Было признание равного. -Вы справляетесь, Радмила Юрьевна, - сказал он наконец. -Не так, как справлялся бы я. Но, возможно, именно так, как нужно сейчас. -Господин Громов, - неожиданно для себя заговорила Рада, ощущая, как в горле снова встал ком, но не от злости, а от нахлынувшего терпкого осознания, что злиться больше не получается. -Спасибо… За всё. Даже за то дерьмо, в которое вы меня втянули в Колдовстворце. И за то, что назвали мою фамилию тогда, на крыше. Он пожал плечами, коротко, почти незаметно. -Не благодарите. Это была наша игра. И, как видите, вы выигрываете. Пока что. До свидания, директор. Он повернулся и сделал шаг, чтобы раствориться в разбавленных молоком утра сумерках, но её голос остановил его не словом, а интонацией. Что-то в нём дрогнуло, смягчилось. -До свидания, Михаил Владимирович, - сказала Рада. И он, против своей привычки уходить бесповоротно, обернулся. Она стояла, всё так же оперевшись о сломанную ветвь высохшей сосны. На лице, измученном, отягощённом властью и бессонными ночами, была улыбка. Не широкая, не детская. Усталая, немного горькая, с морщинками у глаз, которых не было у той семилетней Радмилы в красивом беломорском саду. Но в ней была та же искренность. ПРОЩЕНИЕ. Улыбка не подчинённой начальнику и не врага врагу, а человеку, которого прежде не видела. И Громов ощутил что-то неожиданным ударом под рёбра. Это было сожаление. Не о карьере, не о потерянной власти. Сожаление о том, что он не был тем человеком, которому можно улыбаться вот так просто, без страха и расчёта. О том, что между той первой улыбкой в саду и этой, последней, здесь, легла пропасть из протоколов, приказов и выжженной человечности. И вместе с сожалением — гордость. Простая, чистая, почти отцовская. Но он не смог ответить такой же явной улыбкой. Его лицо, высеченное из гранита многих лет суровой работы, не умело делать этого. Но что-то в его взгляде изменилось. Лёд растаял на долю секунды, обнажив какую-то слабость и прозрачность сердца. И сквозь эту прозрачность стало видно немое: «Я тебя вижу. Я ВСЕГДА СМОТРЮ НА ТЕБЯ». Кивок, который он сделал, был чуть медленнее, чуть глубже, чем то, что он обычно позволял себе. В нём был вес всего, что осталось несказанным, и особенно этого последнего, неожиданного дара — её улыбки, которую он не заслужил, но которая была ему дарована просто потому, что она могла это сделать, а он — нет. Потом он развернулся и исчез из её истории по-настоящему. Шаги его в темноте были такими же ровными, как те, что она услышала в малом театральном зале школы ведовства Колдовстворец много лет назад. Рада смотрела, как он теряется в темноте, и её улыбка медленно таяла, отпуская не только его, но и ту девочку с волшебным светящимся шариком, которая десятилетиями тайно ждала одобрения, признания, простого человеческого взгляда от своего первого и самого страшного героя. Теперь она позволила ей наконец доулыбаться ему до конца.