Поезд Москва-Сочи

— Правда семь сестёр? — В седьмой раз спрашиваешь… — Ну вот сейчас восьмой спрошу и попаду в количество детей в твоей семье. Олежа засмеялся своей же шутке, а потом неловко прокашлялся, когда Дима закатил глаза прямо в потолок, пытаясь отвлечься на мигающую лампочку. А эта лампочка над ними мигала так, будто тоже устала ехать в Сочи и подумывала сойти где-нибудь под Тулой. Поезд Москва—Сочи ехал 23 часа, и ребятам предстояло провести всё это время на двух верхних, неудобных полках — забраться туда целое приключение, сесть нормально нельзя, а спускаться вниз сложнее, чем сдать все нормативы ГТО. А всё потому, что Дима вовремя не посмотрел цену билетов и не рассчитал свой бюджет. А ещё потому, что Димино «Да-да, Олеж, я куплю сегодня… вечером!» означало «я куплю всё за последний день до поездки в панике». Да, он прекрасно знает, что Олежа ему говорил… А он ведь и правда говорил, но прокрастинация — наше всё, поэтому накануне поездки он неловко подошёл к Олеже со спины, когда тот делал очередной диплом за одногруппника, и легонько кашлянул — он делал так всегда, когда хотел аккуратно привлечь к себе внимание: — Кхм… Олежа, ты же… высокий… — Мгм, — ответил Олегсей, не обращая внимания на Диму, полностью погружённый в работу. На нём был надет один наушник, второй болтался на шее, и поэтому он не вслушивался в слова, сказанные Димой. — Ну, значит, тебе на верхнюю полку легко будет забираться, да… — Мгм… Дима удивился такой спокойной реакции и продолжил: — Да-да, я знаю, что ты просил билеты заранее купить, ну понимаешь… — пытался подобрать слова Дмитрий. — Ну ты знаешь, как я… обычно, ну… — Мгм… Слишком спокойная реакция была плохим знаком, и поэтому Дима решил вывалить всё и сразу: — Ну да, я купил билеты на две верхние полки, ну они рядом зато, Олеж, ну да, я виноват, ну зато мы будем друг напротив друга, прикинь! Круто… да?.. На этот раз Олежа уже не ответил, и Дима подумал просто лечь на свою кровать, потому что всё, что от него требовалось, он сделал: оттарабанил речь, которую до этого готовил 30 минут, сказал её Олегсею — и это его вина, что он вечно в наушниках. Завтра пускай даже ничего не говорит о том, что он не знал! Дима всё ему сказал. — ДИМА, ТЫ КУПИЛ ДВЕ ВЕРХНИЕ ПОЛКИ?! Уже стоя на вокзале, Олежа смотрел на билеты в панике. Он почти пищал своим голосом, который обычно начинался с протяжного вздоха: «ДИМА!» Дима лишь неловко улыбался и мялся около него, перебирая свой паспорт в руках, периодически открывая его и проверяя, есть ли он вообще в обложке. Такая несвойственная Диме нервозность была потому, что они чуть не опоздали на поезд — именно из-за того, что сначала Побрацкий схватил обложку без паспорта, а понял это только около метро, и им пришлось возвращаться в общагу. Благо, это десять минут времени, но вот найти паспорт… это тот ещё квест, с которым они справились с трудом. Заглянули в шкаф, в карманы всех курток и кофт, нашли забытые 500 рублей, которые немного подняли настроение, но не паспорт. Даже под кровать посмотрели — нашли потерянные носки и банку от энергетика, а паспорт всё так же прятался где-то под завалами вечного бардака Побрацкого. Нашёлся паспорт, конечно, в самом неочевидном месте — в маленьком кармане рюкзака, который как раз-таки он взял с собой на вокзал! Оказывается, Дима изначально понимал, что может забыть этот паспорт, и поэтому решил убрать его в рюкзак с вечера. Но как он умудрился положить паспорт без обложки — история умалчивает. Дима и Олежа опять побежали на метро — под томные вздохи Душнова и нервные Димины оправдания: «Да я не знал, что он там!!» Стоя в очереди на посадку, Олежа, чисто из вредности, не смотрел в сторону Побрацкого и нервно перебирал лямку своего рюкзака в руках. Сейчас он чисто физически не мог смотреть на Диму, потому что за сегодняшний день было слишком много моральных потрясений по его вине. А ведь сейчас только семь утра, и ехать им ещё целый день вместе — на ВЕРХНИХ неудобных полках. Очередь даже не собиралась сдвигаться. Какая-то женщина воевала с проводницей из-за того, что, оказывается, детский билет бесплатен до 7 лет, и её 12-летняя дочка не может просто так ехать на нижней полке, потому что «она ещё ребёнок». Проводница — молоденькая и видно, что неопытная — пыталась мягко убедить её не ругаться и решать вопрос мирно, но у неё это совсем не получалось, и она уже собиралась портить свой макияж слезами из-за слишком наглой женщины. Видно, это был её первый рабочий день. Дима хотел так пошутить, уже наклоняюсь к уху Олежи, чтобы сказать шутку, но второй резким движением отпрянул, и Дима подумал:  «Капец, он злится…» Пассажиры томно вздыхали, кто-то даже встревал в этот разговор, а Дима опять перепроверил паспорт. Заметив это боковым зрением, Душнов не удержался и тяжело вздохнул, сейчас его бесили все действия Побрацкого. На этот вздох Дима легонько улыбнулся, пытаясь сгладить атмосферу и поднять Олеже настроение: — Он на месте, если что. — Хоть что-то в этой поездке стабильно, — угрюмо выдохнул Олежа и опять отвернулся от Димы. В поезд они буквально завалились, потому что в проходе была сильная толкучка из-за провожающих и чемоданов пассажиров, которые толпились в проходе, думая, что только им тут важнее всего добраться до своего места. Олежа ненавидел этот эгоизм, с которого начинались все толкучки в общественных местах, когда для людей существуют только они сами и их собственный чемодан. Он хотел переждать, пока всё рассосётся, но Дима, более наглый по своей природе, твёрдо взял его за руку и потащил сквозь вагон, чужие чемоданы и кучу людей к их законным местам. Олежа сначала дёрнулся, собираясь возмутиться, но потом просто выдохнул и позволил себя тащить, чувствуя, как ладонь Димы крепко сжимает его руку, а вокруг всё мелькает и гудит, будто бы поезд живой и вот-вот съест их совсем, проглотит, и они навсегда пропадут в этом хаосе — среди чьих-то плачущих детей, бабушек с сумками на колёсиках и уже прилично пьяных мужиков, играющих в карты. В своё купе они буквально влетели и случайно наткнулись на женщину с дочкой, которая в начале посадки и создавала очередь, ругаясь с проводницей. Голос у женщины был громкий, звонкий, а в выражениях она не стеснялась: — Что за бардак! — сказала она скорее себе, а не кому-то, и продолжила что-то щебетать себе под нос, пытаясь расправиться с двумя чемоданами и большим рюкзаком. Олежа остался стоять ближе к проходу, а Дима по-свойски поприветствовал попутчиц и сел на одну из кроватей, на которой в углу сидела девочка и листала телефон. Дима подозвал к себе Олежу рукой, похлопав по месту рядом, и тот тихонько сел, ставя рюкзак себе на колени. Душнов, неловко устроился, чувствуя, как поезд под ними наконец дрогнул и медленно, с ленивым скрипом, начал вытягиваться из станции. В купе стало тесно не столько от людей, сколько от звуков: шуршание пакетов, щёлканье замков, женское бормотание и глухой гул колёс, который постепенно начинал задавать ритм всему происходящему. Дима сидел слишком близко. Совсем не специально, просто так вышло: колено к колену, плечо почти касалось плеча. Он откинулся к стене и оглядывал купе с тем самым выражением спокойной уверенности, которое у него появлялось всегда, когда самое неприятное уже оставалось позади. — Ну, уселись… — сказал Дима, поворачиваясь к Олеже и хлопая его по плечу, а Олеже просто хотелось исчезнуть. Женщина тем временем продолжала возиться с вещами, громко вздыхая и комментируя каждый неудачный поворот чемодана, а девочка наконец подняла взгляд от телефона и с любопытством посмотрела на них, слегка улыбнулась, потом снова уткнулась в экран, явно решив, что они не стоят особого внимания. Проводница закричала, выгоняя всех провожающих, а спустя пять минут поезд тронулся, качнулся и поехал — сначала неловко, рывками, будто бы раздумывая, нужен ли ему этот маршрут, а потом увереннее, набирая темп. Олежа смотрел в окно, стараясь говорить как можно тише — хотел, чтобы услышал только Дима: — Ненавижу первые десять минут… — Да всё норма-а-ально, Олеж! — отвечал Дима своим обычным голосом, совсем не стесняясь ни пухлой женщины, ни её дочки. — Ты чё напрягся такой? — тихо спросил Дима, уже совсем не тем громким голосом, которым говорил минуту назад, будто понял, что Олеже не очень. Он наклонился к нему и буквально начал шептать, не понимая, что этим делает только хуже. — Мы ж сели. Олежа пожал плечами. — Я просто… — он замялся, подбирая слова. — Тут слишком много всего сразу. Женщина наконец-то расправилась с чемоданами, постельным бельём и села на кровать, уступая место для Димы и Олежи. Они с постельным бельём расправились быстрее, а из багажа у них обоих было только два рюкзака, поэтому им не доставило проблем спокойно лечь на свои верхние полки, забираясь на них со вдохом. Олежа сразу достал телефон и написал Диме сообщение, чтобы не говорить это на всё купе, всё ещё опасаясь этой тучной женщины: «Я чуть не сдох, пока забирался (╥﹏╥)» Олежа посмотрел на Диму, указал взглядом на телефон и потряс своим в руках, подавая знаки, чтобы тот проверил сообщения. Через минуту Олеже прилетел ответ: «Ниче ниче», «Живём», «Пока не умираем», «Ты мне ещё живой нужен». Сообщения в стиле Димы: то, что можно было написать одним, растягивалось на четыре. Но потом прилетело большое, которое Олежа перечитал несколько раз: «Это всего лишь дорога, а дорога всегда куда-то да приводит :)», «Не парься, всё оккк». Это Олежу и страшило. С самого начала он чувствовал себя очень лишним в этой поездке. Ехать к чужой семье, где тебя знают только по Диминым рассказам, было очень волнительно. Будто бы они обязательно разочаруются в Олеже: Дима же его так разрекламировал матери — он по его рассказам и отличник, и медалист, и самый-самый умный в универе, и сосед хороший, и замечательный друг. А Олеже было дурно… Он отложил телефон экраном вниз и уставился в потолок, который был слишком близко, почти давил. Верхняя полка всегда так действовала: будто мир сжимался до узкого прямоугольника, где ты, матрас, пыльная сетка и чужое дыхание снизу. А, ну сейчас ещё взгляд Димы с соседней полки. Колёса мерно стучали, поезд уже вошёл в тот самый режим, когда перестаёшь чувствовать рывки, и всё становится одним длинным движением вперёд. Спустя пару часов, за которые Олеже удалось даже поспать, они остановились на первую остановку, на которой женщина с дочкой благополучно вышли, опять ругаясь с персоналом. Девочка выглядела ещё более уставшей, чем проводницы, потому что для них это всего лишь очередной скандал, каких на похожих рейсах бывает больше десяти за день — они уже закалённые. А девочка живёт с такой мамой всю жизнь и уже изрядно устала от конфликтов, которые её мама же и начинает. Когда дверь купе захлопнулась за женщиной и девочкой, внутри стало неожиданно пусто. Не физически — воздух будто разрядился. Исчезло это постоянное напряжённое гудение чужого недовольства, и на его место пришла тишина, разбавленная только стуком колёс и редким скрипом вагона, который уже поехал дальше. Олежа первым это почувствовал. Он повернул голову, прислушался, будто не веря, что теперь можно просто лежать и не ждать очередного вздоха или комментария снизу. — Ушли, — тихо сказал он, скорее себе, чем Диме. Дима тихо фыркнул и потянулся, хрустнув плечами. — Давай, слезай. Посидим нормально. Всё равно купе пустое. Мысль была соблазнительной и одновременно невыносимой. Он вздохнул и начал осторожно спускаться, цепляясь за поручни и лестницу, как за спасательный трос. — Осторожно, — автоматически сказал Дима и поднялся, будто собираясь поймать его, если тот оступится. Олежа приземлился на нижнюю полку неловко, коленом вперёд, чуть ударившись, но удержав равновесие. — Я жив, — буркнул он, усаживаясь. — Я в тебе и не сомневался, — Дима сел напротив Олежи и просто смотрел в окно. Они посидели молча. За окном тянулись какие-то станции, серые дома, редкие люди на перронах — все они оставались где-то снаружи, как фон, который не требует внимания. Поезд нёс их дальше, и впервые с начала поездки Олежа почувствовал, что дышит ровнее. — Слушай, — вдруг сказал Олежа, не поворачивая головы, смотря в окно на красивые поля, деревья и леса. Русские пейзажи. — Реально семь сестёр? Дима даже не сразу отреагировал, отвечая на какие-то сообщения, которые пришли только что, из-за отсутствия интернета. — Мм? — Ну вот не делай вид, — Олежа чуть усмехнулся. — Ты каждый раз так делаешь, будто впервые слышишь. Дима отложил телефон и вздохнул. — Да. Правда. Семь. — В восьмой раз спрашиваю, — спокойно напомнил Олежа, слегка улыбаясь своей же шутке. — Ага, — кивнул Дима. — И каждый раз надеешься, что я запутаюсь. Олежа повернулся к нему боком. — Я просто проверяю, не меняется ли легенда. Вдруг сегодня их уже восемь. — Не дай бог, — фыркнул Дима. — Мама не выдержит. Олежа помолчал чуть-чуть, как будто думая, заводить этот диалог или нет, но потом всё же спросил: — А ты как вообще выжил? — искренне спросил Олежа. — Серьёзно. Семь сестёр… Я с одной еле уживался в одной комнате, а тут… Я представляю, у вас, наверное, ванная никогда пустой не была. Дима усмехнулся, но как-то устало. — Привыкаешь. Я там всегда был… между. Не самый старший, не самый младший. Просто Дима… — Митя! — Ну… или Митя, да, — согласился Дима и слабо улыбнулся, глядя куда-то в окно поверх плеча Олежи. — В зависимости от того, кто звал. И с какой интонацией. — Судя по твоему лицу, — заметил Олежа, — чаще всего это было не ласково. — О, совсем нет, — фыркнул Дима. — «Ми-и-и-тяяя!» — это всегда значило, что кто-то кого-то ударил, что-то сломал или срочно нужна была моя помощь, потому что «ты же мальчик». Олежа усмехнулся, ничего не отвечая, и отвернулся к окну. День в поезде наступил незаметно. Не резким переходом, а постепенно — когда за окном зелень стала ярче, небо выше, а свет начал заливать купе так, что приходилось щуриться. Солнце било в окно под углом, скользило по стенам, по краю полки, по смятому одеялу, по Олежиным щекам, выхватывая из полумрака мелкие детали: царапины на столике, следы от чашек, пыль в углу. Поезд шёл через широкие, почти открыточные пейзажи. Поля тянулись долго, без конца, иногда прерываясь редкими деревнями, где дома стояли низко и будто жались к земле. Где-то паслись коровы, где-то на горизонте виднелись лесополосы, и всё это медленно уезжало назад, не задерживаясь ни на секунду. Свет за окном постепенно менялся: становился мягче, теплее, уходил из прямого, почти ослепляющего, в более спокойный, дневной. Где-то вдали начали появляться холмы, леса становились гуще, а станции — реже. Казалось, что поезд всё дальше уходит от города и ближе к чему-то другому, более медленному и настоящему. Интернета не было — вернее, он мог появиться на десять минут, слабый, прерывистый, а потом почти сразу же пропасть, будто извиняясь за своё краткое присутствие. Дима пару раз проверил телефон, повертел его в руках и в итоге сдался, убрав в карман. — И у тебя все сёстры в Сочи живут, да? — А? — переспросил Дима, теряясь. — А… не-е-ет, не все. Там только младшие остались. Вот Юлька в Питере с мелкими, Ира в Анапе сейчас, Женя в Краснодаре живёт… — В каждом городе России по Побрацкой, да? — Минимум, — фыркнул Дима. — Если копнуть, уверен, где-нибудь под Рязанью тоже кто-нибудь найдётся. Олежа тихо усмехнулся и покачал головой. — У вас семейные встречи, наверное, как съезды. — Ага, ага, ты в этом убедишься, Олеж! — Дима по-доброму прищурился, улыбнулся зубами и посмеялся. А Олеже вдруг стало совсем не смешно. В груди неприятно сжалось, будто кто-то осторожно, но настойчиво проверял: а выдержит ли? — Ты чего? — Дима первым заметил паузу. Голос стал тише, без шутливой интонации. — Я чё-то не то сказал? Олежа качнул головой. — Да нет… — соврал он слишком быстро и тут же отвернулся к окну. За стеклом поезд нёсся мимо очередного поля. Ветер гнал траву волнами, и Олеже отчего-то подумалось, что со стороны всё выглядит очень просто: вот дорога, вот направление, вот цель. А внутри — полный бардак. — Просто… — он снова замолчал, раздражённый самим собой. Он ненавидел эти свои «просто», за которыми всегда пряталось что-то гораздо сложнее. — Ты так говоришь, будто я туда… как домой еду. — Ну, — наконец сказал Дима, — не домой, конечно. Он повернулся к Олеже. — Но и не на расстрел. Олежа хмыкнул, но напряжение никуда не делось. — Ты их всех знаешь. Ты там вырос. А я… — он запнулся. — Я для них кто? И тут он сразу продолжил фразу в голове: «Мальчик, о котором они слышали только хорошее, но вот он приехал и двух слов связать не может». Олежа невольно улыбнулся, но тут же снова стал серьёзным. — Ты же понимаешь, что они будут смотреть, сравнивать… Он замялся, подбирая слова. — Ты им там рассказывал про ну… ну, не меня настоящего. Ты совсем всё приукрасил. Дима вздохнул. — Я рассказывал, каким тебя вижу. — Вот именно, — тихо сказал Олежа. — А вдруг я не такой? — Олеж. Он сказал его имя иначе — не так, как обычно. Без растянутости или привычной лёгкости. Скорее нежно, ласково, пытаясь успокоить. — Если ты думаешь, что моя семья ждёт какого-то идеального отличника с нимбом, — Дима вытянул руки над головой, чертя ладонями круг, — то ты очень плохо представляешь мою семью. Олежа усмехнулся. — Семь сестёр — уже звучит как испытание или семь смертных грехов.. — Поверь, — фыркнул Дима, — после них ты вообще никого бояться не будешь. — Мне просто не хочется… — он замолчал, сжал пальцы. — Облажаться. Дима пересел к Олеже на кровать и уместился совсем близко к нему. Их плечи снова почти соприкоснулись. — Слушай, — тихо сказал он. — У нас есть ещё куча времени. Он чуть улыбнулся. — Если вдруг станет совсем плохо — спрячемся на боковушке, купим чай и будем делать вид, что мы вообще не едем ни к какой семье. Просто в Сочи, к морю и солнцу, там сейчас как раз купальный сезон открыт! Тут Дима резко встал, быстро и довольно легко влез на верхнюю полку и поманил за собой Олежу. Тот сначала отнекивался, но потом, менее элегантно, влез к нему и лёг рядом. Места было мало и для одного человека, а тут два взрослых парня, поэтому полка над ними слегка скрипнула и недоверчиво пошаталась. Олежа уже хотел слезть, но Дима прижал его к себе, положив его голову себе на грудь. — Лёлик, — ласковое обращение ударило Олеже прямо в сердце, и ощущение от него приятно скатилось куда-то в живот. Наверное, так люди называют бабочки. — Нам ехать ещё ээ… Дима посмотрел на телефон, но тут же растерялся со временем и математикой, с которой у него было плохо: — Четырнадцать… пятнадцать… ээ… много, короче… Успеешь ещё нанервничаться… Олежа сначала лежал напряжённо, будто его вот-вот поймают за чем-то запрещённым. Сердце билось слишком громко, и он был уверен, что Дима это чувствует — вот так, спиной, грудью, всем телом. Поезд мягко покачивался, полка тихо поскрипывала, но держалась, словно тоже решила: ладно, пусть, потерплю. Дима закинул свою ногу на Олежу и прижался к нему всем телом. — Ты меня раздавишь, — пробормотал Душнов больше для вида, чем всерьёз. — Не ной, — так же тихо ответил Дима. — Я аккуратно. — Слушай, ты, — сказал он тихо. — Если ты переживаешь, что тебя не примут… значит, ты уже нормальный. — Сильный аргумент, — хмыкнул Олежа с очевидным сарказмом в голосе. — Рабочий, — пожал плечами Побрацкий. — Мои сёстры тебя полюбят. Они вообще любят всех, кто не орёт и не занимает ванную по сорок минут, а ты вроде бы не такой. Олежа хотел что-то сказать, но слова застряли. Он просто чуть сильнее прижался щекой к Диминой груди, позволяя себе эту слабость — здесь, в поезде, где всё равно никто не увидит и не спросит лишнего. Снаружи поезд пролетал через небольшой мост — по звуку стало понятно: гул стал глухим, тяжёлым, а потом снова вернулся к привычному ритму. Где-то в соседнем купе хлопнула дверь, кто-то рассмеялся. Жизнь в поезде шла параллельно, не задевая их. — Лёлик, — снова тихо сказал Дима, почти на выдохе. — М? — Если вдруг станет совсем страшно… — он замялся, подбирая слова, — ты просто смотри на меня. Ладно? Олежа кивнул, хотя Дима этого не видел. — Спасибо, Дим…У меня рука затекла.