Хагрид?

      Кха-кхэ-кху… Я снова закашлялся, выплёвывая на ладонь тёплую кровь. Ночь, как и несколько предыдущих, прошла под знаком моей внезапно проснувшейся болезни. Чёрт бы её драл.       Как же так вышло? Мне всего двадцать пять с хвостиком. Дитя лета — родился в июле, а сейчас на дворе конец декабря.       И за всю мою, как я уже упомянул, недолгую жизнь я не болел. Вообще. Максимум — однодневная простуда, и то скорее для галочки.         Тем сильнее шокировало мою мать и меня всё, что произошло. Заболел я внезапно, без единого намёка на скорый пиздец. Просто однажды зимним утром проснулся, как обычно, в хорошем настроении, позавтракал, поговорил с матерью о каких-то мелочах и поехал на работу.        Работаю я реабилитологом — врачом, который помогает людям восстановиться после болезней и травм. Если честно, сам я никогда не мечтал стать врачом. Но мать очень хотела. Прям очень. А я — смирился и выбрал, на мой скромный взгляд, самую «непыльную» специализацию.        О чём я?.. Ах да. Приехал на работу. Поздоровался с коллегами, дошёл до кабинета — и меня разорвало кашлем. Резким, зверским, рвущим лёгкие. Я выплюнул на пол, наверное, миллилитров сто крови.        Ноги подломились, голова наполнилась густым туманом. Я всё-таки успел позвонить первому в списке контактов коллеге.       Данил, как мне потом рассказали, прибежал через пять минут. Он сначала взбесился — ненавидит немые звонки после двух лет работы на скорой. Но, увидев меня без сознания, мгновенно забыл о гневе.       В себя я пришёл ближе к вечеру — уже в палате. Очнулся и тут же согнулся пополам от сухого, грубого кашля. В горле стоял металлический привкус крови, будто я грыз железо.         Оглянувшись по палате, я сразу заметил спящую рядом мать. Даже во сне по ней было видно — её буквально давила усталость. На тумбочке лежал мой телефон. Глянув на время, я понял: мама взяла отгул.       Иначе она просто не смогла бы быть рядом — сейчас было около шести вечера, а работает она адвокатом с десяти до восемнадцати.       Стоило мне пригладить выбившуюся из её причёски прядь, как она тут же проснулась и практически набросилась на меня с объятиями.       Минут пять я успокаивал взволнованную женщину, и это ещё быстро: она переживала так, словно я уже одной ногой стоял в могиле.       Что, в общем-то, неудивительно. Из всей нашей семьи у неё остался только я. Её родители — мои дед с бабушкой — умерли, когда мне было десять и двенадцать.       Братьев и сестёр у неё никогда не было: её поздний отец женился на бабушке уже после войны — второй его брак, первый был без детей.       А мой отец… Его уже почти двадцать лет как нет. Возвращался после смены — он был хирургом — когда в его машину вылетел на полной, мать его, скорости внедорожник.       Ударился, перевернулся, а водитель тот даже скорую не вызвал. Только спустя минут пятнадцать какой-то прохожий, чудом оказавшийся в том не слишком людном месте, позвонил спасателям.        Скорая добиралась десять минут. Ещё десять — обратно, после всех осмотров и подготовки.          Отец был живучим, как кабан. На тот момент ему было двадцать один, рост под два метра, крепыш что надо. Мать всегда говорила, что я пошёл в него и внешне, и здоровьем. Он почти не болел. Я — тоже.       Но и его прочность оказалась не бесконечной. Уже в операционной, спустя несколько минут после начала операции, врачи констатировали смерть.       Как потом передали: продержись он хотя бы ещё полчаса — выжил бы. Но вот так. Немного — не хватило.        Стоило лишь успокоить мать, как слабость — забытая на секунду — вернулась с удвоенной силой. Меня лихорадило.       В груди разливался липкий, чужой страх, будто кто-то холодными пальцами сжимал желудок. К горлу снова подступало тошнотворное ощущение — смесь металла, крови и паники.       Я оглядел палату. Самая обычная больничная комната — если бы не одно «но». В нашей больнице была странная традиция: «своим» — лучшее.       Если лечат своих работников, то стены красят по-другому, ставят чуть более новое оборудование, а инструменты проходят такую стерилизацию, будто ими собираются оперировать инопланетян.       Моя палата была выкрашена в вишнёвый оттенок. Глухой, тёмный, неприятный. Он слишком напоминал кровь — ту самую, чей металлический привкус я никак не мог выбить изо рта. И от этого внутри всё ещё сильнее сжималось.       Тут и к гадалке не ходи — за этим стоял Роман Охотников, заведующий терапией. Мы с ним уже почти два месяца были в состоянии тихой, свирепой войны.       И всё из-за Алисы. Его двадцатидвухлетней дочери.        Познакомились мы ещё в мои студенческие годы. Тогда я был на четвёртом курсе, она — на первом. Сталкивались мы постоянно, словно магнитом тянуло. Мой приятель Кирилл, одногруппник, смеялся: — Да она тебя выслеживает, сто процентов.       Ухаживать за ней я начал сильно позже — в последний семестр шестого курса. До этого я, дурак, был по уши влюблён в Катьку Рудову, одногруппницу. Красавица: золотые волосы, большая грудь, веселый характер — мечта, а не девушка.       Только вот под всем этим солнечным образом скрывалась пакостливая, жесткая натура.       Правда осознал я это сильно позже — уже на зимней сессии. Тогда я случайно наткнулся на неё и группу парней: трое с нашего курса, но из других групп, и ещё двое младшекурсников.       Из их разговора я понял, что младшие застукали их в интимной обстановке. За это мои «дорогие» однокурсники требовали от парней молчания. И сверху ещё и денег за «зрелище». Не огромных, но для студента — ощутимых.        Тогда меня это по-настоящему разозлило. Я влетел в комнату, забрал мальчишек и послал тех идиотов куда подальше. Они, к слову, не рискнули на меня переть. И неудивительно — уже тогда я был двухметровым шкафом, с плечами под дверной косяк и вполне рельефными, крепкими мышцами.       После этого я ещё месяц осмысливал случившееся. И только потом, при следующем столкновении с Алисой, внезапно для себя решил: а почему бы и нет? Она спокойно приняла мои ухаживания, хотя дальше регулярных прогулок и разговоров — личных и телефонных — мы ещё долго не заходили.       Первый поцелуй случился лишь спустя больше полугода. Тогда мы отмечали моё поступление на работу.       В тот день мы уже без колебаний признали, что мы пара. Хоть и двигались очень медленно: решили, что близость оставим до свадьбы, ограничившись поцелуями и блуждающими руками.       Проблема, о которой я упоминал выше — её отец — проявилась несколько месяцев назад. Он явно меня не одобрял, прежде всего потому, что присмотрел Алисе «перспективного» жениха — второго сына областного прокурора.       Честно говоря, я даже не сразу понял, что именно он задумал. Со стороны всё выглядело банально — недовольный отец девушки скептически относится к избраннику дочери. Но чем глубже я в это погружался, тем более отчетливо ощущал, что тут куда больше политики и тщеславия, чем отцовского беспокойства.        Его, конечно, смущала и моя внешность — я всегда был крупнее большинства, но к тому моменту уже больше напоминал медведя, вставшего на задние лапы. Для тех, кто привык смотреть на людей как на инструменты, подобные размеры – не актив, а угроза. Ну и и отсутствие «правильных» связей… По его меркам я не подходил даже в качестве временного увлечения, не то, что зятя.        Не скажу, что его отношение меня задевало — мне было важнее, что думает сама Алиса. Но натянутость между ними стала накапливаться, словно статическое электричество между двумя грозовыми тучами.       Я иногда в шутку бросал идею, что он попробует меня убрать. Отравить, подстроить несчастный случай… Пару раз предрекал, что он подкинет мне наркотики и сдаст полиции.       Вообще у нас с Алисой это быстро превратилось в мем — весь последний месяц мы соревновались, кто придумает более абсурдный способ, которым её отец мог бы от меня избавиться.       Тем возмутительнее тот факт, что ему даже не пришлось ничего делать. Не знаю почему, но уверен — мой недуг не его рук дело.       Осознав, видимо, что мои позиции и так оказались подкошены — хотя я тогда всё ещё твёрдо верил в скорое выздоровление — он решил не предпринимать серьёзных мер, а только подгадить по мелочи. Например, упомянутым мною цветом стен, в которые меня «поселили».         Помимо алых стен, во всём остальном палата была идеальна. Всё необходимое имелось в полной, даже избыточной мере.        Успокоенная, наконец, мама рассказала мне, что лежать мне тут как минимум неделю. Алису, по её словам, час назад забрал отец. До этого они вместе ухаживали за бесчувственным мной. Маме, кстати, Алиса понравилась: милое личико, стройные бёдра, длинная чёрная коса, нежный характер. Она сказала мне об этом ещё в тот вечер, когда узнала о наших отношениях.        Рудову же мать никогда не одобряла, постоянно замечая ту фальшь, которую я до того рокового часа просто не видел. Я ведь уже сказал, что дурак, да? Не прислушаться к мнению опытного адвоката в таком вопросе…       Впрочем, не будем о пустяках. Дни моего заточения в палате — куда, пусть и слабо, но при долгом нахождении проникал сильный запах лекарств — тянулись нестерпимо долго. И невероятно скучно. Я пытался смотреть фильмы, пытался читать книги — бесполезно.       Фильмы я заглушал кашлем и пару раз едва не заблевал экран кровью. Книги валились из рук, и у них был реальный шанс оказаться испорченными всё той же кровью.         Единственным, что скрашивало моё пребывание в хоромах этой больницы, были визиты матери и Алисы. Мама приходила с семи вечера до восьми, а Алиса появлялась дважды в день: с девяти до десяти утра перед занятиями в унике и с шестнадцати до девятнадцати.        Но даже все усилия, которые мои коллеги-врачи тратили на меня, не приносили ровным счётом никаких результатов. Что бы они ни проверяли, какие бы методы ни применяли — итог оставался неизменным: ничего не понятно, вот и весь сказ. Меня попросту разрывало каким-то беспричинным, ничем не объяснимым недугом.       Данил в шутку бросил, что этот феномен ещё назовут моим именем. Надеюсь, что это была шутка…        Одно хорошее — исследования показали, что заразность почти отсутствует. Как сказал один лаборант, Костя: «практически нулевая».       Вчера меня неожиданно навестил Кирилл. Это был уже четвёртый день моего… феномена. Выслушав всё, что о нём известно, он грязно выругался, а затем попытался разрядить обстановку своим фирменным идиотским юмором: заявил, будто я не больной, а заколдованный, и поинтересовался, нет ли у меня знакомой ведьмы, которая могла бы проклясть меня за нанесённую обиду.       Клоун.       Хотя его слова — нет-нет, да и заставляют задуматься. Будь магия реальной, я бы точно нанял детектива: пусть проверит всех женщин, с которыми я общался, на предмет их причастности к моему «весёлому» положению. Практически трупа. Да-да.       Теперь же, вытирая кровь с рук и губ лежащим на тумбе полотенцем, я не хочу ни думать, ни тем более шутить. Да вообще — просто думать. Больно. И это дико странно. Как может быть больно — думать?       Стоило мне снова лечь, как меня скрутило новым приступом. Кровь буквально вскипела в жилах. Я буквально подскочил: кашель рвал изнутри, кровь летела во все стороны. Я заляпал себя, кровать, тумбу, пол, стены (на них это, правда, было почти незаметно). Одним словом — всё вокруг оказалось в крови.       Жаль… я так и не успел жениться на Али, показать маме её внуков… Прожить с Ольховой, как я мечтал звать её, а не с Охотниковой, хоть сколько-нибудь долгую и счастливую жизнь. Да и банально заняться сексом с Алисой, чёрт возьми, я тоже не успел!       Именно на этой печальной мысли я издал глухой хрип — и провалился в бесконечную темноту.       Боль. У меня дичайше болит голова — будто её раскалывают изнутри.       Хм… раз болит — значит, я всё же жив? Уже неплохо. Может, ещё не всё потеряно. По крайней мере отсутствие металлического привкуса во рту намекает, что я больше не истекаю собственной кровью.       Медленно, с усилием разлепив тяжёлые веки, я замер. Что это за бомжатник… и как я сюда попал?       Маленькая хижина. Или сарай. Как это вообще назвать — понятия не имею…       Повсюду разбросаны вещи, шкуры, какие-то связки засушенных трав и ещё бог знает что. Внутри нет никаких перегородок: комната одна, одновременно и спальня, и кухня, и всё остальное.       Моя больничная палата была куда просторнее.       Но, учитывая, что сейчас у меня нет никаких симптомов болезни — только странная тяжесть в голове — можно сказать точно: кто бы ни притащил меня сюда, хоть каннибал, хоть бандит, я уже благодарен за сам факт того, что жив и, кажется, выздоровел.        Осторожно поднявшись с ложа, я удивлённо уставился на него: размер просто абсурдный. Не на одного мужчину — на троих, минимум. Больше трёх метров в длину и двух в ширину. И при этом мне… было на нём тесновато???       В замешательстве я поднял руку, чтобы протереть глаза, и тут же застыл. Чья это, мать её, рука?       Она огромная. Не просто большая — массивная, грубая, перевитая мышцами. Я и при жизни-то был крупным, но эта… эта в полтора раза мощнее моей прежней.       Чёрт возьми… что со мной произошло!? Лихорадочно обшаривая хижину в поисках хоть чего-нибудь отражающего, я не нашёл ни телефона, ни своих вещей. Одежда на мне тоже была явно не моя — грубая, сшитая будто вручную.       Через несколько нервных минут меня наконец осенило.       Выскочив из хижины, я по наитию свернул вправо и, не обращая никакого внимания на окружение, кинулся к большой, вкопанной в землю бочке с водой. Открыл крышку и наклонился.       На меня смотрело растерянное, заросшее густой бородой лицо. Моё лицо — вроде как. Но при этом явно чужое. И всё же… смутно знакомое.       Удар колокола разорвал тишину. Я рывком обернулся на звук — и потерял дар речи.       Передо мной высился огромный, прекрасный замок. Не строение — мечта архитектора эпохи рыцарства, ожившая сказка. Каменные башни, высокие стены, флаги — всё идеально, до последнего штриха.       И, разглядывая контуры замка, расположение построек вокруг и характерные детали, я вдруг начал понимать. Медленно, но неизбежно, как лавина. Где я. И — самое главное — кто я.