Она смотрит на нас. оттуда..

— Небо было серым, но не тем серым, что предвещает дождь. Оно было пустым — выцветшим, словно кто-то стер с него все краски и забыл вернуть обратно. Егор Линч стоял у открытой могилы и смотрел на гроб, не моргая. Деревянная крышка была закрыта. Он не видел лица сестры. Не видел уже три дня — с того момента, как её деревянное и вздутое тело вывезли из леса. Он не плакал. Рядом с ним дрожал Джон — высокий, широкоплечий мужчина, который сейчас казался сломанным, согнутым пополам невидимой тяжестью. Его руки сжимались в кулаки, разжимались, снова сжимались. Он дышал рвано, хрипло, будто в груди у него был не воздух, а битое стекло. — Я должен был... — прохрипел Джон, и голос его сорвался. — Я должен был быть там! Я обещал ей... Я обещал! Линч не ответил. Он просто стоял, глядя в землю. Его лицо было неподвижным, словно высеченным из мрамора. Челюсть сжата. Глаза пустые. — ЛИНЧ! — Джон развернулся к нему, схватил за плечо, встряхнул. — Скажи хоть что-нибудь! Твоя сестра мертва! Ты понимаешь?! ЛИЛИ МЕРТВА! Егор медленно перевел взгляд на друга. Его глаза были темными, холодными, бездонными. — Я знаю, — сказал он тихо. Так тихо, что Джон невольно отпустил его плечо и отшатнулся. Этот голос был страшнее крика. За их спинами раздался всхлип — тонкий, надломленный. Лукас стоял в стороне, маленький, хрупкий мальчик в черном пиджаке, который был ему велик. Его лицо было мокрым от слез, губы дрожали. Он смотрел на гроб, потом на Линча, потом снова на гроб — и в его глазах была паника, безграничная, детская паника того, кто не может понять, почему мир вдруг перестал быть безопасным. — Дядя Линч... — прошептал он. — Дядя Линч, скажи, что это сон... Егор не пошевелился. — Дядя Линч! — Лукас сделал шаг вперед, потом еще один, почти бегом. Он врезался в Линча, обхватил его за талию, уткнулся лицом в черную рубашку. — Пожалуйста! Скажи, что мама вернется! Скажи! Руки Егора остались висеть вдоль тела. Он смотрел поверх головы племянника — на гроб, на серое небо, в никуда. Внутри него было пусто. Так пусто, что там не осталось места даже для боли. Только выжженная земля. Только пепел. Лукас всхлипнул громче, его пальцы вцепились в ткань рубашки, он дрожал всем телом. — Дядя Линч... Мне страшно... Мне так страшно... Джон наблюдал за этим, и что-то внутри него окончательно сломалось. Он шагнул вперед, оттолкнул Егора в сторону — не сильно, но резко — и опустился на колени перед мальчиком, обнял его, прижал к себе. — Я здесь, малыш, — хрипло сказал он. — Я здесь. Я никуда не дену. Слышишь? Никуда. Лукас разрыдался ему в плечо — громко, отчаянно, так, как плачут дети, когда мир рушится у них на глазах. А Егор Линч стоял рядом, неподвижный, безмолвный, и смотрел на гроб. Он не позволит себе сломаться. Не сейчас. Не здесь. Не на глазах у них. Он — лидер. Он тот, кто должен быть сильным. Даже если внутри от него ничего не осталось.

Гроб опустили в землю медленно, осторожно. Веревки скрипели. Дерево ударилось о дно с глухим стуком, который эхом разнесся по кладбищу. Джон отпустил Лукаса и резко встал. Его лицо исказилось. Он развернулся, сделал несколько шагов прочь от могилы, остановился, ударил кулаком по стволу дерева. Один раз. Второй. Третий. — СУКА! — заорал он в пустоту. — СУКА! СУКА! СУКА! Кора треснула. Костяшки его пальцев окрасились кровью. Линч не обернулся. Он взял лопату, которую кто-то положил рядом с могилой, и молча начал засыпать гроб землей. Движения были механическими. Точными. Бесчувственными. Лопата за лопатой. Черная земля падала на дерево. Лукас смотрел на это широко распахнутыми глазами, в которых застыл ужас. Он больше не плакал. Он просто стоял и смотрел, как его мать исчезает под слоями грязи и камней. — Мама... — прошептал он. — Мама, не уходи... Но она уже ушла.

День третий..

Дом был тихим. Слишком тихим. Раньше здесь всегда пахло чем-то домашним — кофе, выпечкой, ванилью. Лили любила печь по вечерам, когда Лукас ложился спать. Она говорила, что это помогает ей думать. Теперь дом пах только пылью и застоявшимся воздухом. Егор Линч сидел на кухне за столом, уставившись в пустую чашку. Он не помнил, когда последний раз пил. Не помнил, когда ел. Не помнил, спал ли вообще. Где-то наверху плакал Лукас — тихо, приглушенно. Он плакал каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда просыпался и понимал, что это не сон. Линч не поднимался к нему. Он не мог. Если он поднимется — увидит её комнату. Дверь, которая теперь всегда закрыта. Фотографии на стенах. Игрушки Лукаса, которые она покупала ему на дни рождения. Если он войдет туда, он сломается. А лидеры не ломаются. Дверь в дом распахнулась с грохотом. Джон ввалился внутрь, тяжело дыша. Его лицо было в ссадинах, одежда — в грязи и крови. Он швырнул рюкзак на пол, прошел на кухню, рывком открыл холодильник, достал бутылку воды и выпил залпом, не отрываясь. — Зачистка на востоке, — сказал он хрипло. — Там было гнездо. Штук двадцать тварей. Я убил их всех. Линч кивнул, не поднимая глаз. — Хорошо. — Хорошо? — Джон с размаху ударил бутылкой по столу. Пластик треснул, вода брызнула на пол. — ХОРОШО?! Егор, ты вообще слушаешь, что я говорю?! — Слушаю. — Тогда скажи хоть что-нибудь! — Джон схватил его за ворот рубашки, рывком поднял на ноги. — Посмотри на меня! ПОСМОТРИ! Линч поднял взгляд. Его глаза были пустыми. Джон замер. Его руки разжались. Он отступил на шаг. — Боже... — выдохнул он. — Боже, Егор, ты же... ты же совсем... — Я в порядке, — сказал Линч ровным голосом. — Завтра выезжаем на юг. Там замечены активности. Нужно проверить. — К черту юг! К черту все эти задания! — Джон провел ладонью по лицу. — Нам нужно... нам нужно остановиться. Хоть на день. Хоть на час. Мы разваливаемся на куски, Егор! — Тогда развалимся, — ответил Линч. — Но работа не ждет. Он взял куртку с вешалки и направился к двери. — Егор! — окликнул его Джон. — А Лукас? Ты хоть раз поднимался к нему?! Линч остановился у порога. Не обернулся. — Ты поднимался, — сказал он тихо. — Ты справляешься лучше меня. И вышел..

День седьмой

Джон убивал монстров с особой жестокостью. Раньше он старался действовать быстро, чисто — одним ударом, одним выстрелом. Теперь он наносил десятки ударов, даже когда тварь уже была мертва. Он крушил их кости, разрывал плоть, кричал от ярости и боли, пока не выдыхался совсем. Линч наблюдал за этим со стороны, стоя в тени разрушенного здания. Его меч был чист. Он убил трех монстров за минуту — быстро, эффективно, без лишних движений и без эмоций... Джон опустился на колени посреди поля, усыпанного трупами тварей. Его руки тряслись. Кровь стекала с топора на землю. — Я ненавижу себя, — прохрипел он. — Я ненавижу... что я не смог... что я не успел... Линч подошел к нему, остановился рядом. — Встань, — сказал он. — Нам нужно идти дальше. Джон поднял на него взгляд — полный слез, ярости и отчаяния. — Как ты можешь?! — закричал он. — Как ты можешь просто... просто идти дальше?! Она была твоей сестрой! ТВОЕЙ СЕСТРОЙ! Егор Линч стоял неподвижно. Его лицо было каменным. — Я знаю, — сказал он. — Встань. Нам нужно идти. И развернулся, пошел прочь. Джон остался сидеть на коленях, сжимая топор, и тихо, безнадежно, плакал.

День десятый

Лукас больше не кричал. Он просто сидел в своей комнате, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Иногда он плакал — тихо, почти беззвучно. Слезы текли по щекам, но он даже не вытирал их. Джон приходил к нему каждый вечер. Приносил еду, которую мальчик почти не трогал. Садился рядом, обнимал, говорил что-то успокаивающее. Но Лукас почти не реагировал. Он ждал дядю Линча. Он ждал, что тот поднимется, обнимет его, скажет, что все будет хорошо. Но Линч не поднимался. — Он не хочет меня видеть, — прошептал Лукас однажды вечером, уткнувшись Джону в плечо. — Дядя Линч... он меня ненавидит... — Нет, малыш, — устало сказал Джон. — Нет. Он просто... он не знает, как с этим справиться. Понимаешь? Взрослые тоже иногда не знают. — Мама знала бы, — всхлипнул Лукас. Джон крепче обнял его и ничего не ответил. Потому что сказать было нечего.

День четырнадцатый

Егор Линч шел в бой так, словно хотел умереть. Он не уворачивался. Не прикрывался. Просто шел вперед — через когти, через клыки, через огонь — и убивал. Одного монстра. Второго.. Третьего.. и будто хотел сделать себя четвёртым.. Его тело покрылось ранами. Кровь текла по рукам, по лицу. Он даже не замечал. — ЕГОР, ОТОЙДИ! — заорал Джон, целясь из арбалета в тварь, что была в двух метрах от Линча. Но Егор не отошел. Он шагнул вперед, вонзил меч в череп монстра и повернулся к следующему. Ему было все равно. Выживет — хорошо. Умрет — тоже хорошо. Хуже уже не будет..

День двадцатый

Ночь была холодной. Егор Линч сидел на крыльце дома, глядя в темноту. Сигарета тлела между его пальцами — он не курил уже несколько лет, но достал пачку из старых вещей Лили. Она хранила их для гостей. Он сделал затяжку. Дым обжег легкие, но боль была почти приятной. Хоть какое-то ощущение. За спиной скрипнула дверь. Вышел Джон, закутанный в потрепанную куртку. Он молча сел рядом, протянул руку. Линч передал ему сигарету. Они курили по очереди, не говоря ни слова. — Лукас спросил сегодня, когда ты к нему поднимешься, — наконец сказал Джон. Голос его был тихим, измученным. — Я не знал, что ответить. Линч смотрел в темноту. — Я не могу. — Почему? — Потому что если я поднимусь к нему... — Егор сделал паузу. Его челюсть напряглась. — Если я поднимусь, я увижу её в нем. Её глаза. Её улыбку. Все, что от нее осталось. И я не выдержу. Джон закрыл глаза. — Он ребенок, Егор. Ему десять лет. Он потерял мать. И он думает, что потерял и тебя. — Я знаю. — Тогда поднимись к нему, черт возьми! — Джон резко развернулся к нему. — Хватит прятаться за этой ледяной маской! Ты не железный! Ты человек! И ты имеешь право горевать! — Нет, — тихо сказал Линч. — Не имею. — Почему?! — Потому что если я начну, я не остановлюсь. — Голос Егора дрогнул — впервые за все эти дни. — Понимаешь? Если я позволю себе... если я открою эту дверь... я утону. Я просто... я просто не вынырну. Джон смотрел на него — на этого человека, который всегда был скалой, опорой, лидером. И видел, как эта скала покрывается трещинами. — Тогда утони, — сказал он устало. — Но возьми Лукаса с собой. Потому что сейчас он тонет один. И ему нужен ты. Егор не ответил. Он смотрел на свои руки — исцарапанные, покрытые шрамами. Руки убийцы. Руки того, кто не смог защитить самое важное. Сигарета догорела. Он бросил окурок в грязь и раздавил ботинком. — Я подумаю, — сказал он. Это была ложь. Он уже думал. Каждую ночь. Каждую секунду. Но думать и действовать — разные вещи..

День двадцать пятый

Линч вошел в комнату Лукаса поздним вечером. Мальчик лежал на кровати, свернувшись калачиком, обняв старого плюшевого медведя — подарок Лили на пятилетие. Егор остановился на пороге. Его сердце сжалось так сильно, что на мгновение стало трудно дышать. Лукас услышал шаги и медленно повернул голову. Его глаза — голубые, точно такие же, как у Лили — расширились. — Дядя Линч... — прошептал он. Егор сделал шаг в комнату. Потом еще один. Он подошел к кровати, медленно, словно боялся, что мальчик исчезнет, если двигаться слишком быстро. Лукас сел на кровати, все еще сжимая медведя. Его губы дрожали. — Ты... ты пришел... Линч опустился на колени рядом с кроватью. Впервые за все эти дни он позволил себе посмотреть племяннику в глаза. По-настоящему посмотреть. И увидел там ту же пустоту, что была в его собственных. — Прости, — сказал он хрипло. — Прости меня, Лукас. Мальчик молчал секунду, две. А потом сполз с кровати и обхватил Линча за шею, уткнулся лицом в его плечо и разрыдался — так отчаянно, так безнадежно, что Егор почувствовал, как внутри него что-то ломается. Та ледяная стена, которую он строил неделями. Она рухнула. Его руки поднялись, обняли хрупкое тело мальчика, прижали к себе. И Егор Линч наконец позволил себе то, что запрещал все это время. Он заплакал. Тихо. Без рыданий. Просто слезы текли по его лицу, падали на волосы Лукаса, и он не мог их остановить. — Мне так жаль, — прошептал он. — Мне так жаль, малыш. Так жаль... Они сидели так долго — двое осиротевших людей, цеплявшихся друг за друга в попытке не утонуть в море горя. Джон стоял в дверях, наблюдая за этим. Он не вошел. Просто постоял минуту, потом тихо развернулся и ушел. Им нужно было это время вдвоем.

День тридцатый

Решение пришло неожиданно. Или нет — возможно, оно зрело уже давно, просто никто не решался произнести вслух. Они сидели за кухонным столом втроем — Линч, Джон и Лукас. Мальчик почти не ел, только перебирал вилкой еду на тарелке. — Нам нужно уехать, — сказал Егор. Джон поднял взгляд. — Куда? — Не важно. — Линч смотрел в окно, на серое небо за стеклом. — Подальше отсюда. В другую страну. Туда, где все будет другим. — Это не поможет, — тихо сказал Джон. — Мы не сможем убежать от... — Я знаю, — перебил его Егор. — Но здесь... здесь все напоминает о ней. Каждая улица. Каждый дом. Каждое чертово дерево. Я не могу больше. Мы не можем. Джон молчал. Потом кивнул. — Ты прав. Мы не можем. Лукас поднял голову. — А мама? — прошептал он. — Мы оставим маму здесь одну? Линч посмотрел на него. В его глазах больше не было льда. Только усталость. Бесконечная усталость. — Твоя мама всегда с тобой, — сказал он. — Где бы ты ни был. Понимаешь? Лукас кивнул, хотя по его лицу снова потекли слезы. — Я понимаю...

День отъезда

Они пришли на кладбище рано утром, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом. Небо было по-прежнему серым, но в этой серости появился оттенок розового — слабый, едва заметный. Могила Лили была скромной. Простой серый камень с выгравированным именем и датами. Слишком короткая жизнь, уместившаяся в две строчки. Лукас поставил на могилу букет белых лилий. Его руки дрожали. — До свидания, мама, — прошептал он. — Я... я буду скучать. Очень сильно. Джон стоял рядом, положив руку на плечо мальчика. Его лицо было напряженным, челюсть сжата. Он не плакал, но его глаза блестели. — Прости нас, Лили, — сказал он хрипло. — Прости, что не смогли. Прости, что уходим. Но я обещаю... я обещаю, что позабочусь о них. О Лукасе.. О Егоре.. Обещаю. Егор Линч стоял чуть поодаль. Он смотрел на могильный камень, и впервые за месяц его лицо не было каменным. Оно было живым. Измученным. Человеческим. Он сделал шаг вперед, опустился на одно колено. — Я провалился, сестренка, — тихо сказал он. — Я должен был защитить тебя. Это была моя работа. Моя обязанность. И я провалился.. Ветер качнул ветви деревьев. Листья зашуршали — почти как шепот. — Но я не провалю Лукаса, — продолжил Егор. — Слышишь? Я не оставлю его. Не подведу его так, как подвел тебя. Обещаю. Он коснулся холодного камня ладонью, замер на мгновение, потом медленно поднялся. — Пора, — сказал Джон. Линч кивнул. Они развернулись и пошли прочь — трое фигур в черном, медленно удаляющихся от могилы. Лукас шел между ними, держась за руки обоих мужчин. У ворот кладбища их ждала машина. Багажник был забит вещами — немногочисленными, только самое необходимое. Все остальное они оставили. Прошлое нельзя упаковать в чемоданы. Джон сел за руль. Лукас устроился на заднем сиденье, прижимая к себе плюшевого медведя. Егор сел рядом с Джоном, посмотрел в окно — на город, который был им домом. — Готовы? — спросил Джон. — Нет, — честно ответил Линч. Машина тронулась с места. Город остался позади. Кладбище. Дом. Улицы, по которым когда-то ходила Лили. Всё осталось позади. Но боль поехала с ними. Она сидела на заднем сиденье рядом с Лукасом, который тихо плакал, уткнувшись в игрушку. Она сидела между Джоном и Егором, тяжелая и неподъемная. Они не убегали от нее. Они просто пытались найти место, где она не будет такой острой. Где каждый угол не будет резать память. Где можно будет дышать, не задыхаясь. Это был не побег.. Это была попытка выжить. Машина ехала по пустой дороге, и впереди был только горизонт — серый, туманный, неопределенный. Но они ехали. И может быть — только может быть — когда-нибудь серое небо снова станет голубым. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь.

— Прошло три месяца..

Новая страна встретила их дождем и чужим языком. Они сняли небольшую квартиру на окраине города, устроили Лукаса в школу. Джон нашел работу в строительной компании. Егор начал работать ночным охранником. Жизнь медленно, мучительно медленно, начала обретать какую-то форму. Лукас все еще плакал по ночам, но реже. Он нашел друга в школе — мальчика, который тоже потерял родителей. Они сидели вместе на переменах и молчали. Иногда молчание лечит лучше слов, так ведь..? Джон перестал крушить все вокруг. Гнев выгорел, оставив после себя пепел и усталость. Он все еще винил себя — будет винить всегда — но научился жить с этим грузом. Егор Линч больше не был ледяной стеной. Он позволил себе быть человеком. Позволил себе плакать иногда, когда Лукас уже спал. Позволил себе вспоминать Лили — не как рану, а как свет, который когда-то был в его жизни. Однажды вечером они сидели втроем на балконе. Лукас показывал рисунок, который сделал в школе — дом, дерево, три фигурки людей. — Это мы, — сказал он. — Ты, дядя Линч, дядя Джон и я. Егор посмотрел на рисунок. В углу листа, чуть в стороне, была нарисована еще одна фигурка — женщина с длинными волосами. — А это мама, — тихо добавил Лукас. — Она смотрит на нас. Оттуда. Линч обнял племянника за плечи. — Да, — сказал он. — Она смотрит. И гордится тобой. Лукас улыбнулся — слабо, грустно, но это была улыбка. Первая за долгое время. Джон смотрел на закат. Небо было розовым, золотым, живым. — Знаете, — сказал он, — может, мы и правда когда-нибудь справимся. — Может быть, — эхом отозвался Егор. Они не знали, что будет дальше. Не знали, станет ли легче. Не знали, заживут ли раны когда-нибудь полностью. Но они были вместе. И в этом мире, полном монстров и тьмы, это было единственное, что имело значение.