Там, где океан пахнет какао

Я вижу его на картодроме, совсем маленького. Он ловко держится за руль, но глаза его блестят тревогой и азартом одновременно. Меня цепляет. Нико дышал ртом, шумно, будто боялся не успеть вдохнуть жизнь. Льюис дышал ровно, как будто знал, что она никуда не денется. Я хочу подбежать, сказать, что вместе мы можем быстрее, сильнее, лучше. Но ещё не умею это выражать. Каждое его движение — как мой собственный пульс, я копирую всё: взгляд, дыхание, захват руля. Я тихо наблюдаю. Он смешно супит нос когда выворачивает тугой руль в острых поворотах. Мило. — Привет.. — Я смотрю ему в лицо.  Его глаза как шоколад. Мои — океан.  — Я Нико. Будем дружить? — Я робко протягиваю кулачок. Он смеётся, и я начинаю смеяться вместе, хотя ещё не знаю, зачем. Шоколад начинает таять. — Я Льюис. Давай, друг. — Он отбивает кулачок. Я улыбаюсь. Мы улыбаемся. Океан начинает волноваться.  Каждый поворот — игра, но уже больше, чем просто гонка. Мы горим вместе одним делом. Он учит меня входить в поворот с меньшей потерей времени, я учу его чувствовать. Я хочу быть рядом, хочу выиграть вместе, хочу, чтобы он заметил меня. — Смотри! — кричит он, разворачивая карт, почти падая в повороте. — Быстрее! Я ускоряюсь, сердце колотится. Я знаю, что могу повторить, могу опередить. И в этом маленьком соревновании мы чувствуем, что друг без друга уже не сможем быть полностью. Мы сидим рядом на бордюре. Колени соприкасаются. Нико не отодвигался. Льюис делал вид, что не замечает, но кожа в этом месте жгла, будто туда смотрели. — Ты сегодня быстрый, — сказал Нико. Я сказал это так просто, как говорят правду, не понимая, что она может что-то изменить. Льюис пожал плечами. Он не умел принимать такие слова. Они застревали где-то между рёбрами, мешали дышать. Он смотрел, как Нико улыбается — губы чуть асимметричны, зубы слишком взрослые для детского лица. Почему он так смотрит? — думал Нико. Почему мне не хочется, чтобы он перестал? — не думал, но чувствовал. Их шлемы стояли рядом, касаясь визорами. Пластик тёплый от солнца. Как и плечо Нико, когда он случайно — случайно — навалился. Льюис не отстранился. Все началось не с гонок, не с побед, а с того, что ни один из них не сделал шага назад. Он стоит чуть дальше, руки в грязи, волосы растрепаны, а глаза холодные, сосредоточенные. Он учится не падать, держать дистанцию, следить за линиями трассы. Он видит моё восхищение, но не говорит об этом. Он рационален, и это меня пугает, потому что я знаю, что мне нужно его внимание, а он умеет его сдерживать. — Нико, не дави на тормоза так резко, — ровно говорит он. — Смотри траекторию. Я всегда путаю тормоза в поворотах. Я не умею тормозить, меня заносит. Каждая твоя капля внимания — занос, и я не умею останавливаться. Я моргаю, сердце подпрыгивает. Он прав. Всегда прав. И я хочу быть рядом, но боюсь ошибиться, боюсь разочаровать. И уже тогда я понимаю, что хочу быть ближе, но он умело держит дистанцию. Льюис смотрит на меня. Я — клубника. Мы — клубника в шоколаде. Я хочу съесть Льюиса. Я бросаю взгляд на него, и внутри что-то дергается, как мотор на старте. Он не знает, что я копирую каждый его жест, каждую реакцию. Я — тень Льюиса. Но он замечает меня. Немного. Иногда. И этого достаточно. Он идёт вперёд, а я стараюсь не отставать. Я хочу обнять его, но ещё не знаю, как. Он улыбается, коротко, сухо, почти как предупреждение. Красный флаг в моих глазах. Я еду на красный. Мы стоим рядом на трассе после очередной тренировки. Смех срывается сам собой, лёгкий, почти детский. Но внутри — замирание сердца. Каждый раз, когда он смотрит на меня, я чувствую, что земля под ногами чуть сдвигается. Я проваливаюсь под трассу. Я хочу сказать ему всё, хочу подойти ближе, но боюсь, что он отстранится, как всегда. Океан шумит. Чайки ныряют за рыбой. Солнце встает на горизонте. Мы растем быстро. Тела меняются быстрее, чем мысли. Руки становятся длиннее, движения — резче. Мысли сразу же превращаются в действия. Но привычка сидеть рядом, молчать вместе, чувствовать друг друга кожей, а не словами осталась. Иногда Нико ловил себя на том, что следит не за трассой, а за Льюисом. За тем, как у него напрягается шея перед стартом. Как он кусает губу, когда злится. Как после заезда тяжело дышит, будто его вытащили из воды. Льюис однажды заметил, что ищет Нико взглядом раньше, чем отца. Это его испугало. — Мы всегда будем гоняться вместе, да? — спросил он как-то, слишком тихо. Слова были детские, но страх — взрослый. Нико кивнул сразу. Слишком быстро. — Конечно. Я сказал это так, будто подписал контракт, не читая мелкий шрифт. Мелкий шрифт которым написано все самое важное и страшное. Первое чувство было лёгким. Не любовью — привычкой быть нужным именно ему. Смеяться, если он рядом. Сердиться, если он уехал первым. Хотеть догнать — не чтобы победить, а чтобы снова оказаться на одном уровне дыхания. Тогда это ещё не болело. Тогда это называлось дружбой. Но тело уже знало. Тело всегда знает раньше. Он подтягивает ремни на своём картe, и это маленькое движение вызывает у меня странное возбуждение. Хочется коснуться его руки, провести пальцами по линии руля, но я сдерживаюсь. Он чувствует это? Наверное нет. Наверное да. Я так очевиден. Но иногда кажется, что глаза его задерживаются на мне дольше, чем нужно. — Ты слишком рискуешь, — спокойно говорит он. — Будь аккуратнее. Я вздыхаю и улыбаюсь. Он прав. Всегда прав. Он волнуется за меня. Я схожу с ума. Но ещё сильнее сводит меня с ума то, что я хочу быть рядом, а он держит дистанцию. Мы смеёмся вместе после забега, и кажется, будто весь мир замер. Сердце замирает, дыхание сбивается. Я знаю, что он замечает меня — каждый взгляд, каждое движение, каждый смешок. Но он не даёт понять, что ему тоже это важно. Рациональность — его броня. Я — рыцарь с мечом. Я бью по броне. Я хочу проткнуть сквозь эту броню. Проткнуть и насадить на свой меч его алое сердце. Но он идёт впереди, и я бегу следом, наслаждаясь каждой секундой, когда мы рядом. Секунды бегут с нами. Мы стоим рядом после тренировки. Мы стоим там где никого нет. Воздух густой, ещё пахнет резиной и моторным маслом. Темно. Близко. Сердце бьётся так громко, что кажется, его слышу не только я. Мы смущаемся. Он отворачивается, проверяет свои перчатки на целостность, а я не могу. Не могу остановить себя. Я не целостный. Я — половинка. Льюис — моя вторая половинка. Мы целостны. — Льюис… — почти шепчу, и рука сама тянется к его. Он моргает, напряжение нарастает. Я касаюсь его пальцев. Лёгкое прикосновение, почти неощутимое. Но для нас — это весь мир. Он замирает. Руки замерли, взгляд стал холодным. Рациональность кричит. Льюис молчит. Я делаю шаг ближе. Сердце хочет вырваться. Я спотыкаюсь и падаю. Неуклюжий.  Я падаю на Льюиса. Наши губы сталкиваются.  Секунда. Первый поцелуй.  Две секунды. Лёгкий, смазанный, но насыщение от него разрывает грудь. Три секунды. Льюис отступает мгновенно, глаза широко открыты, дыхание сбито. Паника и ужас в каждом движении. Время быстротечно. — Нико… — почти шёпотом, с дрожью в голосе. — Это… это нельзя… Но я вижу в его глазах не только ужас. Там есть что-то ещё — внутреннее сопротивление и притяжение одновременно. Он хочет оттолкнуть, но рука дрогнула, пальцы едва коснулись моей кожи. — Я… — он замолкает, дыхание тяжёлое, ровного контроля нет. — Я не… не могу… Мы друзья.. Я улыбаюсь сквозь собственное дрожание, сердце колотится, будто мы оба на трассе. — Но я хочу… — тихо говорю я, и ещё раз касаюсь его руки. — А ты? Ты чувствуешь это? Я касаюсь его груди. Сердце бежит марафон. Он отступает, но не убегает, а сердце убегает. Я ловлю. Ловлю сачком, он полон бабочек. Они порхают в наших животах. Мне щекотно и смешно. Льюис улыбается и смущено опускает голову. Плитка шоколада становится топленой. Мой рот измазан шоколадом. Мы сидим рядом в пустой мастерской, свет от ламп падает на инструменты и на нас. Я чувствую его дыхание на своей коже, и оно сводит меня с ума. Хочу, чтобы он был ближе, чтобы руки не дрожали, чтобы он просто позволил нам быть вместе. Я позволяю. Льюис позволяет себе замученный вздох. Я не могу выдержать эту дистанцию. Тянусь к нему снова, губы, руки, тела почти сливаются. Он вздрагивает, но пальцы снова едва касаются моих, как будто проверяет границы. Мы оба теряемся, вдыхая друг друга. Я дышу никотином. Он в моей крови. Я зависим от курения. Каждый раз, когда мы слишком близко, Льюис отстраняется.  Сигарета падает на сырую землю. Она тухнет. В этом рваном хаосе эмоций — смешение психоза и привязанности — я понимаю: мы уже не сможем быть просто друзьями. Нико хочет кричать, хочет любить, хочет всё и сразу. Это делает нас несносно зависимыми друг от друга, почти разрушительными. Я падал, врезался, и он помогал мне подняться, чуть улыбаясь, будто всё это игра. — Мы обязательно будем в одной команде, — сказал я тогда, с грязью на коленях и мокрой рубашкой. — Конечно, — холодно, ровно, но в глазах мелькнула искра. — Обязательно. Эти слова держат меня до сих пор, как цепь, как ниточку, которая тянет сквозь годы. Он обнял меня и помог встать. Его нежные губы задержались на моем виске. Он чмокнул меня. Я люблю сигареты с шоколадом. Каждый раз, когда я рядом с ним, дыхание срывается, сердце колотится, будто мы снова на старте, и всё ещё маленькие, и всё ещё полны мечты о трассе, скорости, вместе. Мы сидели, Льюис признался. — Нико. Я промычал. Его пальцы выводили волны на моих волосах. В океане мычат киты. — Знаешь, я придумал имя своему будущему любимому ребенку. Ну или собаке, не важно.. Я открыл глаз и посмотрел на него. Он задумчиво смотрел сквозь гладь океана. Он — пират, охотящийся за сундуком с сокровищами.  — И как же? Солнце уходило в закат, окрашивая небо красными и розоватыми цветами над водной гладью. Щеки Льюиса заливаются румянцем. — Роско. Роско… — Почему Роско? — Я опять прикрыл глаза. Океан шумел в моих ушах. Льюис вздохнул. — Это имя моей первой и единственной настоящей любви. *$ко Рос@?#% Я хмыкаю. — Красиво. ниКО РОСберг Мы начинаем сравнивать. Не вслух. Никогда вслух. Кто быстрее. Кто легче. Кого хвалят чаще. Льюис злился на себя за то, что радовался, когда выигрывал у Нико, и чувствовал вину, когда радость приходила раньше сочувствия. Нико ненавидел в себе другое: он хотел не просто обогнать — он хотел, чтобы Льюис заметил. После заезда Нико снял перчатки резким движением. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак, спрятал. Льюис посмотрел — слишком долго. Горько. Горький шоколад. 99% какао. — Нормально, — сказал Нико. Не глядя. Льюис кивнул. Он всегда кивал, когда не знал, куда деть чувства. Иногда они сталкивались плечами. Случайно. Каждый раз — как ток. Льюис напрягался весь, будто удар пришёлся внутрь. Нико чувствовал это и делал вид, что не заметил — это стало новой формой осторожности. Я не замечаю. Ты — ошибка и случайность. Льюис ждал Нико после финиша. Всегда. Он — ведущий, я — ведомый. Злость была тяжёлой, вязкой, и Нико не знал, куда её деть. Однажды вечером, когда солнце уже опустилось слишком низко, они стояли рядом, молча, и между ними было ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы не коснуться. — Мы же всё ещё… — начал Льюис. И замолчал. Нико не спросил что. Он понял. И именно поэтому не ответил сразу. — Конечно, — сказал он наконец. Но голос был другим. Жёстче. Старше. Льюис кивнул. Грудь сжалась, будто он сделал вдох и не смог выдохнуть до конца. Мечта сбылась.   Когда они попали в Mercedes, всё сначала стало слишком правильным. Слишком гладким, чтобы быть правдой. Новые комбинезоны пахли тканью и чем-то стерильным. Новая база — стекло, металл, отражения. Они снова стояли рядом на презентациях, плечо к плечу, и камеры ловили это как доказательство: смотрите, всё в порядке. Они улыбались. И какое-то время — правда — было. Льюис смеялся легко. Так, как давно не смеялся. Нико позволял себе расслабиться. Чуть-чуть. Они шутили про старые трассы, про картинг, про то, какими глупыми были. Иногда Нико ловил себя на том, что ему снова спокойно. В море штиль. Как будто тело вспомнило старую форму боли и решило: эта — безопасная. Льюис иногда смотрел на Нико и думал: мы выжили. И от этой мысли становилось тепло в груди. Тепло превратилось в пожар и сожгло все чувства до тла. Первые победы были общими. Командными. Слишком большими, чтобы делить. Они обнимались после финиша — быстро, неловко, по правилам. Руки хлопали по спине, но не задерживались. И всё равно — в этих коротких касаниях было больше, чем в большинстве слов, которые они говорили друг другу. — Хорошая работа, — говорил Льюис. — Ты тоже был быстр, — отвечал Нико. Я верю, что это можно сохранить. Льюис не верит в то, что не показывает монитор с помощью гоночной траектории. Траектория ведет в отбойник. Пришли цифры. 0… пустота вокруг. Телеметрия. Секунды. Мелкие различия, которые нельзя было не заметить. 1 шаг к тебе и обратно. Льюис ехал на ощущениях — машина была продолжением его тела, и он доверял ей, как когда-то доверял Нико. 2 сердца бьются, но раздельно. Нико начал считать. Каждый вход. Каждый выход. Каждый взгляд инженеров. 3 секунды тянутся вечностью. Он чувствовал, как напряжение копится под кожей, как челюсть сжимается сама собой, как сон становится короче. 4 стены, 4 угла. И в какой-то момент я понял: мне стало колюче рядом с Льюисом. 5 пальцев, что не держат твоей руки. Льюис заметил это не сразу. Он всегда поздно замечал такие вещи. 6 взглядов, которые не встретились. Нико перестал задерживаться после брифингов. Перестал ждать. Перестал смотреть. 7 дней, и я всё ещё один. Между ними снова появилось расстояние — на этот раз не в сантиметрах, а в секундах. 8 раз я пытался подойти. — Ты в порядке? — спросил Льюис однажды, почти мимоходом. Нико кивнул. Слишком ровно. 9 слов остались несказанными. — Конечно. Это «конечно» прозвучало как закрытая дверь. Дверь захлопнулась. Замка на ней нет. Но никто не войдет и не выйдет. 10 мгновений счастья украдены временем. Мы больше не делились мелочами. Не обсуждали трассу после заезда — каждый уходил к своим инженерам, к своему экрану, к своему одиночеству. 11 ночей без сна. В моторхоуме было тихо. Слишком тихо. Я не сплю. Никогда. Во сне ко мне приходишь ты. Я не хочу просыпаться. Льюис чувствовал, как это тянет изнутри — будто кто-то медленно вытягивает из него воздух. Он злился, не понимая, на кого. 12 раз сердце разбивалось. Нико чувствовал другое: каждая победа Льюиса отзывалась внутри не радостью, а чем-то острым, как скол под ногтем. и… 0 — снова пустота. Они перестали касаться даже случайно. Будто между ними появлялась пропасть, и оба знали: проще не проверять. Плитка шоколада упала. Она треснула. Доверие треснуло. Иногда, проходя мимо, Нико ощущал запах Льюиса — пот, ткань, адреналин и шоколад — и это злило его сильнее, чем проигрыш. Я зависим от никотина. Льюис не зависим от Никотина. Льюис ловил взгляд Нико в отражении стекла и отводил глаза. Шоколад крошится. Это ещё не была вражда. Это было хуже. В океане поднимается шторм. Меня штормит. Это было осторожное охлаждение, когда никто не делает резких движений, но каждый уже готов защищаться. И где-то глубоко, под всем этим, оба знали: если лёд треснет — он треснет сразу. Они провалятся в ледяной океан. Это произошло поздно. Когда база почти пустая, когда свет в коридорах слишком яркий, а тишина — липкая, как пот под комбинезоном. Льюис нашёл Нико в комнате с телеметрией. Экраны ещё светились. Цифры пульсировали, как открытые раны. Лицо Льюиса было искажено яростью. — Ты правда думаешь, что я делаю это против тебя? — голос Льюиса был уже сорван, будто он кричал раньше. Он не помнил, кричал ли. Нико не обернулся. Руки на столе. Пальцы вцепились в край так, что побелели. — А ты правда думаешь, что я не чувствую, — сказал он тихо, — когда ты меня стираешь? Льюис подошёл ближе. Слишком близко. Тепло тела — как вызов. — Я не стираю тебя. Я просто еду. Нико резко развернулся. Стул скрипнул, ударился о пол. — Вот именно! — голос сорвался. Впервые. — Ты просто едешь. А я каждый чёртов круг доказываю, что имею право быть рядом с тобой! Он дышал тяжело. Грудь поднималась резко, неровно. Льюис смотрел — и узнавал это дыхание. Детское. Старое. Родное. — Это не моя вина, — сказал он, и тут же понял, что это худшее, что можно было сказать. Нико засмеялся. Коротко. Пусто. — Конечно. У тебя никогда нет вины. Ты — талант. Тебе можно. Он шагнул вперёд. Теперь между ними почти не было воздуха. — Ты хоть раз… — он запнулся, сжал челюсть, — ты хоть раз подумал, каково это — быть всегда вторым рядом с человеком, которого ты знал, когда он был маленьким? Но ты никогда ничего не боялся потерять. Льюис резко вдохнул. — Не смей говорить, что я не боялся. Ты не знаешь. — О-о нет. Поверь, я знаю. — Нико подошел вплотную к Льюису, воздуха не хватает. — Почему ты никогда не смотришь на меня, когда выигрываешь? — вырвалось у Нико. Глаза заблестели. Он ненавидел себя за это. Море стонет под натиском скал. Тишина ударила сильнее крика. Льюис почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, неуправляемое. — Потому что если я посмотрю, — сказал он хрипло, — я начну сомневаться. А если я начну сомневаться — я проиграю. Нико замер. — Значит, я для тебя — сомнение? Серьезно? Лишь сомнение в победе? — Ты для меня — всё, что мешает дышать, — выдохнул Льюис. Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. Они повисли между ними. Уродливые. Честные. Неисправимые. Нико отшатнулся на шаг. Лицо стало жёстким, будто его вырезали из камня. — Понятно, — сказал он. Голос был слишком ровным. — Тогда не удивляйся, если я перестану быть. Льюис шагнул вперёд, резко. Рука поднялась — не чтобы ударить. Чтобы удержать. Но Нико уже отступил. Его лицо скривилось в горькой гримасе. — Не трогай меня, — сказал он. Тихо. Льюис замер. Рука повисла в воздухе, потом медленно опустилась. Нет выхода из этой западни. — Мы же… — начал он. И не смог продолжить. Нико смотрел на него долго. Так смотрят на что-то, что любили слишком сильно.  — Мы были, — сказал он. И отвернулся. Дверь закрылась без хлопка. Аккуратно. Как закрывают крышку гроба, чтобы не разбудить живых. Живые чувства. Я зарыл в могилу свои чувства ради своей гордости. На сердце скребут кошки. Кажется, черная кошка перебежала нам дорогу еще в детстве. Мы всегда были обречены. Океан топит корабли. В кораблях сундуки с монетами. Монеты из шоколада. Льюис остался один. С сердцем, которое билось слишком быстро. С телом, которое помнило тепло, которого больше не было. Льюис обижен. Льюис не прощает. Его эго выше его любви. Всегда. Это точка невозврата. Нико остыл. Шум бушующих волн сменился на перманентный шум в голове. Я скучал.  Льюис игнорировал. Нико хотел съесть плитку шоколада, а она прилипла к обертке и никак не хотела отлипать. Я не боюсь Льюиса Хэмилтона. Я боюсь тишины в кокпите, когда его нет на экране. Я сошёл с ума потому что мне стало тесно в его тени. Я не боюсь Льюиса Хэмилтона. Я боюсь момента, когда включается DRS— и он уходит так легко, будто меня не существует. Я не могу плакать. Он может. Иногда. Когда выигрывает. Я плачу, когда считаю секунды нашей разлуки. Он — нет. Ты — жёлтый флаг моих чувств. Ты — штраф за пределы трассы. Ты — обгон там, где места не было. Я хорошо помню его руки. В перчатках. Без. На руле. На моём плече, когда нам было можно. Я не хочу Льюиса Хэмилтона. Я никого больше не боюсь. У меня болит голова. Ненавижу глаза Льюиса Хэмилтона. Ненавижу шоколад. Они слишком спокойные. Я смешной. Он — собранный. Мы никогда не смеёмся одновременно. Мы не делаем вместе ничего. Но мы вместе. В одной команде. В одной статистике. В одном заголовке. У Льюиса Хэмилтона красивые глаза. Сегодня я опять не сплю до утра. Я прокручиваю круги трассы. Я прокручиваю его траектории. Я схожу с ума. Я больше ничего не боюсь. Мне никто не нужен. Я не хочу Льюиса Хэмилтона. Я не могу плакать. Я не хочу Льюиса Хэмилтона? Мне это нужно, чтобы заплакать. Я хочу плакать. Я не могу. Ты — пенальти в мою душу, который я обязан реализовать сам. Мне не нужны твои объятия после финиша. Твои рукопожатия слишком короткие. У тебя никогда нет времени поговорить со мной честно. У тебя нет такого желания. И не будет. Я — самый чистый круг в твоей телеметрии. Я — твой идеальный сплит, который никто не забудет. Забудешь ты. Я не хочу никого. Ни команду. Ни инженеров. Ни тебя. На твоей коже татуировки. Имена любимых. На твоей коже нет моего имени. Но в твоих зеркалах — я. В твоих радиопереговорах — я. В твоих ошибках — я. В твоих победах — я. Рев двигателя твоей машины звучит моим именем. Ты свой. Я ничей. На всех моих графиках — твои данные. Я должен быть ближе. Нас притягивает, как болиды в слипстриме. Мы не умеем ехать раздельно. Ты лжёшь, что без меня умеешь всё. Ты — мой второй пилот, даже когда впереди. Когда тебя нет рядом — ты рядом. Твои победы принадлежат мне. Ты ничей. Ты мой. Формула — это то, что происходит между нами, пока остальные просто едут. Формула нашей любви проста. Ее не существует. Мы убиты моей дисциплиной. Ты — лучший из нас. Я — лучше их всех. Мы слишком разные. Мы пугающе похожи. 44 удара моего сердца.  В тебе два меня. 4. Четыре. В слове «четыре» шесть букв.  6. Опять я. Ты читаешь мои траектории. Я читаю твои старты. Я знаю, когда ты рискуешь. Я ничего о тебе не знаю. Я не хочу с тобой любить. Я не могу без тебя. Он читает мои мысли. Я не вижу соперников ни в ком. Ты испортил мне карьеру. Ты — лучшее, что есть на трассе. Ты испортил меня. Ты сделал меня машиной. Я не могу без твоих побед. Ты нужен мне, чтобы выигрывать. Я не умею проигрывать. Я не научусь. Я ничего не стою без тебя. Ты — это ты, только когда есть я. Ты это знаешь. Поэтому ты всегда рядом. Даже когда впереди. Ты мне не нужен. Ты тянешь меня вниз. Вверх по таблице. Вниз по сердцу. Мы никогда не ссоримся. Мы всегда ломаемся молча. Ты — моё оправдание. Ты согласен. Я тебе не нужен. Ты не соперничаешь — ты доминируешь. Я твоя послушная собака. Я отзываюсь на кличку Роско. Роско. Роско. Роско. Роско. Нико Росберг. Я — твой рефери. Ты гоняешься только со мной. Ты согласен. Мы не нужны друг другу. Ты не хочешь моих побед. Ты любишь, когда я рядом, но не впереди. Ты мной гордишься. По-своему. Ты со мной до конца. Ты не можешь без меня. Ты врёшь. Я тебе вру. Я честно тебя обманываю. Ты мне не веришь. Я верю тебе. Я не боюсь Льюиса Хэмилтона. У меня болит голова. Мне нужны таблетки. Мы не нужны друг другу?! Мне нужны таблетки. Ненавижу глаза Льюиса Хэмилтона. Мне нужны таблетки. Я не хочу Льюиса Хэмилтона. Мне нужны таблетки. Он читает мои мысли. Мне нужны таблетки. У Льюиса Хэмилтона красивые глаза. У меня нет таблеток. Он остался. А я — вне всего этого. Трассы пустые без нас двоих. Каждый круг напоминает о том, что больше нет того, что было. Я вспоминаю наши старты, нашу скорость, наш смех после тяжёлых заездов. Теперь я один. Ты не один, у тебя есть семья и друзья. Моего имени нет в твоей жизни. Роско. И пустота внутри всё громче. Я стараюсь идти вперёд, но каждый поворот, каждая траектория — это он. Он остался там, где мне нельзя быть. Я скучаю. И это ранит сильнее любой аварии. Я хочу разбиться и не суметь выбраться из кокпита. Ты бы пришел за мной? Ты бы вытащил меня из огня держа на руках, как самую красивую диснеевскую принцессу. Красивая сказка. Наши отношения это клякса. Клякса на страницах красивой сказки. Он ушёл. Я продолжаю ехать. Пустые трассы, пустые подиумы — мне всё равно. Важен результат. Все остальное — детали, они не важны. Ты мне важен. Я помню нас. Но это не для меня. Никто не замедлит мой круг. Никто не заставит меня сомневаться. Он видит меня в телеметрии. Всё ровно. Сердце не дрогнуло. Я ушёл от него — значит, это мой выбор. Моё — ехать дальше. Я думаю о каждом его движении, о каждой победе, о каждой минуте, когда мы были рядом. Он уехал вперед, а я остался с воспоминаниями. Вся гонка теперь будто разделена на “до него” и “после него”. Вся моя жизнь это гонка. Гонка за его вниманием. Я скучаю, и это нормальное чувство. Но это больно. Он ушёл. Мне это не мешает. Я сосредоточен. Каждый круг — это мой круг. Я выигрываю. И это всё, что имеет значение. Он вспоминает меня? Иногда. Но память холодная, как асфальт после дождя. Он был рядом — да. Но я продолжаю движение. Никто не вернёт время. Я вижу его издалека. Кажется, мир сжалился и позволил нам встретиться хотя бы на секунду. Сердце бьётся, будто пытается вырваться из груди. Я хочу бежать, обнять его, сказать всё, что накопилось за эти месяцы. Он уходит. Каждый круг без него — пытка. Каждая телеметрия напоминает, что его нет рядом. Я делаю шаг. Он поворачивает голову. Глаза холодные. Словно стекло. Какао бобы давно сгорели. Пахнет гарью. И эта стена между нами давит сильнее любого моторного рева. — Льюис… — мой голос дрожит. — Я скучал… — Я слабак. Он молчит. Он не смотрит на меня так, как раньше. Я задыхаюсь. Я хочу Льюиса Хэмилтона. Он не улыбается. Он не дрогнул. Я содрогаюсь. Я делаю ещё шаг. Я хочу прорваться через этот лёд. Но он шаг назад. Каждое движение — как удар. Я вернулся. Да, он видит, что я дрожу, что сердце хочет вырваться. Но он не может. Он не даст мне этот шанс. Слишком легко будет снова потерять контроль. Потерять голову. Он стоит прямо. Он не улыбается. Он не смотрю на меня иначе, чем на любого другого гонщика. Этот гонщик переехал его чувства. Сердце еле бьется, но стоит придти мне и оно начинает играть на барабанах. Его ушные барабанки не выдерживают. — Нико, — говорит он ровно. — Сохрани дистанцию. Он кричит. Льюис хочет подойти и впиться в Нико. Я хочу спиться. Океан плещется у его ног. Он гладит его ноги. Он заходит глубже. Я моргаю, словно не понимаю, но подчиняюсь. И это разрывает мне душу — видеть, как он сдерживает себя. Я знаю, что ему больно. Не больше чем мне. Но правила не позволяют близости. Правила, которые мы выстроили сами. Правила созданы чтобы их нарушать. Я хочу кинуться к нему. Хочу схватить за руку, почувствовать, что он настоящий, что он рядом. Но он держит меня на расстоянии. Каждый сантиметр — как нож. Мое тело изрезано ножевыми ранениями. Я подхожу ближе. Я шепчу почти про себя: — Льюис… пожалуйста… Он не отвечает. Не шаг вперёд. Не шаг назад. Лёд. Море замерзает. И я понимаю: чтобы быть с ним — нужно терпеть это отчуждение. И терпеть свою любовь, которая рвёт меня изнутри. Я знаю, что он хочет. Я чувствую его желание почти так же ясно, как его скорость на трассе. Но я не могу. Если я дам ему хоть миллиметр — я потеряю всё, что держало нас в равновесии. Я могу. Я не прохожу мимо, шаг за шагом. Смотрю прямо вперед. Он остаётся неподвижным, и это правильно. И больно. Но всё ещё правильно. Мы стоим лицом друг к другу.  Секунда. Две секунды. Три секунды. Время быстротечно. Наш не первый поцелуй. Я плачу в поцелуй. Я таю как шоколад. Шоколад напротив вплавляет меня в себя. Он отвечает мне. Он трепетно держит меня. Его руки блуждают по моему лицу так будто я из фарфора. Фарфор давно разбит.  Я скучал. Он скучал тоже. Мы не скучаем друг по другу.  Я повис на Льюисе, кажется он не против. Я томно вздыхаю и не могу насытиться шоколадом. Я сладкоежка. Мама убирает сладости на дальнюю полку, думает, что я не дотянусь. Я разбиваю конфетницу брошенным камнем. Океан нашел свой прежний ритм. Он убивает людей. Он убивает меня. Волны в нем достигают 44 метра в высоту. Эта высота сейчас держит меня, пока я висну руками на ее шее. Я выцеловываю клятвы по его лицу. На его коже есть мое имя. Он стонет, что-то слишком знакомое. — Роско.. — Я всхлипываю и содрогаюсь всем телом. Нет. Нет. Нет. Не уходи. Не прекращай. Я буду жить в этом прикосновении. — Роско. — Он отталкивает меня в грудь. Я задыхаюсь, воздуха стало меньше чем минуту назад. Мне перекрыли доступ к моему кислороду. — Нас не спасет это. Нам будет лучше друг без друга. Я умираю. Сердце останавливается. — Это неправильно. И всегда так было. Я понял это. И я не нужен тебе для успеха, я торможу тебя. — Ты врешь. Мои глаза плачут. Я плачу. Мое сердце рвется на куски. Я хочу разорвать себе грудь и помочь ему сломаться быстрее, чтобы оно не билось больше никогда. — Я вру. Он смотрит на меня своими карими глазами. От шоколада должен болеть живот. У меня болит сердце. Он разворачивается и убегает. Я стою. Я стою. Он ушёл, а мир не обрушился. Это всегда самое страшное — когда конец не сопровождается катастрофой. Когда ничего не взрывается. Когда сердце не останавливается, а просто… продолжает биться, будто предало тебя. В ушах — тишина. Не та, что была между нами. Другая. Пустая. Сухая. Я начал курить. Я делаю вдох. Он рвёт горло, как холодный воздух на старте. Выдох — неровный, злой. Я не бегу за ним. Это и есть взросление, да? Когда ты знаешь, что если побежишь — потеряешь остатки себя. А если не побежишь — потеряешь его окончательно. Пол ровный. Свет белый. Никакой драмы. Только руки дрожат. Сигарета дрожит в моих руках. Шоколадный Marlboro. Я сажусь. Прямо на пол. Как тогда, на картодроме. Колени снова поджаты, но теперь они не касаются чужих. Я думаю, что должен чувствовать ненависть. Облегчение. Свободу. Ничего из этого не приходит. Приходит усталость и бесконечная боль. Такая, от которой хочется не спать — а перестать быть тем, кто всё время сравнивает. Я вспоминаю, как он когда-то сказал: «Если я начну сомневаться — я проиграю». Он был честен. Просто не со мной. Я всегда был его сомнением. Он всегда был моим ориентиром. И это несовместимо. Я поднимаюсь и иду к зеркалу в конце коридора. Смотрю на себя. Долго. Он идёт быстро. Слишком быстро для того, кто только что сказал «навсегда». Каждый шаг — как торможение в пол. Поздно. Резко. Больно. Он не оглядывается. Запрещает себе. Потому что знает: если обернётся — всё рухнет. Он выходит на улицу. Ночь тёплая. Воздух пахнет асфальтом и морем. Он останавливается. Всего на секунду. Рука сама сжимается в кулак. В груди — знакомое жжение. — Я сделал правильно, — говорит он в пустоту. Льюис ждет ответа. Подтверждения своих слов. Пустота не отвечает. Она никогда не отвечает. Прошли годы. Я выиграл чемпионство и ушел. Я не чемпион без цифры 44. Я думал, что мы расстанемся теперь уже навсегда. Но океан повсюду. Я больше не считаю сезоны по его победам. Считаю по шрамам — на руках, на спине, внутри. Теперь я знаю о тебе еще больше сплетен. Я журналист. Я не знаю о тебе ничего. Самая главная сплетня паддока — наша история. Ты стираешь ее ластиком. Чернила ручки лишь размазываются рядом с кляксой. В одном из интервью я тебя спрашиваю о бывших любимых соперниках и напарниках. Я улыбаюсь правильно. Улыбка — оскал. Мой рот в шоколаде. Ты говоришь выверенные фразы. Не называешь имён. Мои имя стало самым главным на твоей коже. Это клеймо выжженное любовью. Роско. Ты не любишь больше никого. Иногда ночью я просыпаюсь от ощущения, что кто-то стоит рядом. Не прикасается. Просто присутствует. Я не включаю свет. Я знаю, что там никого нет. Пахнет шоколадом. В океане штиль.