Ледяной порох

Год назад

Сеул задыхался под тяжелым неоновым небом. Мелкая изморось смешивалась со смогом, превращая город в размытую акварель. В маленьком корейском ресторанчике, зажатом между двумя зеркальными небоскребами, пахло жареным мясом, кунжутным маслом и горьким спиртом. Чимин сидел в самом дальнем углу. Перед ним на встроенном в стол гриле лениво шкварчали полоски свинины, но он к ним не прикасался. Его взгляд был прикован к маленькой рюмке соджу. Он пил в одиночестве, методично и молчаливо, словно выполнял очередную скучную миссию по самоуничтожению. — Ты выглядишь как классический персонаж из дорамы про неудачников, — раздался низкий, чуть насмешливый голос. Чимин даже не поднял глаз. Он узнал этот голос по вибрации воздуха. Чонгук. Его терпкий сандал уже добрался до легких Пака, он невольно вдохнул. Джакс бесцеремонно отодвинул стул и сел напротив, заполнив собой всё пространство. На нем была простая черная ветровка, но даже в ней он выглядел как заряженное оружие. — Я не приглашал тебя, Джакс, — сухо бросил Каэль, опрокидывая очередную стопку. Его голос был чуть более вязким, чем обычно. — А я не спрашивал разрешения, — Чон махнул рукой официанту. — Еще две порции самгёпсаля и три бутылки соджу. И побыстрее. Мой друг сегодня решил утопиться в алкоголе, нужно составить ему компанию, чтобы он не захлебнулся. — Иди к черту, — огрызнулся Чимин, наконец подняв взгляд. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас подернулись мутной дымкой. — Я не «твой друг». Мы напарники по контракту. — Напарники не пьют в одиночку в таких дырах, Пак, — Чонгук взял щипцы и ловко перевернул мясо на решетке. Жир брызнул, зашипел, наполняя пространство густым ароматом. — Ты сейчас выглядишь как законченный пьяница. «Этельгард» гордился бы своим лучшим оперативником. Он наполнил две чистые рюмки до краев. — Пей. Если уж решил пойти на дно, я подтолкну. Омега хотел съязвить, хотел встать и уйти, но тепло от гриля и настойчивый взгляд альфы парализовали его волю. Он молча взял рюмку. Холодное стекло обожгло пальцы. Они выпили одновременно. — Почему ты вкалываешь себе двойную дозу блокираторов, Чимин? — вдруг спросил Чонгук. Тон его голоса изменился — исчезла насмешка, осталась только холодная внимательность хищника. — Ты шпионишь за мной? — Чим замер с поднесенной к губам рюмкой. — Я слышал, как ты рычал в своей комнате вчера. И видел пустые ампулы в твоем мусоре. Двойная доза… — Чон подался вперед, его лицо осветилось багровым отблеском углей. — Ты хочешь выжечь себе нервную систему? Или ты так боишься своего «Омеги», что готов превратиться в овощ? Алкоголь, смешанный с усталостью, наконец пробил брешь в обороне Пака. Он криво усмехнулся, глядя на танцующее пламя под решеткой. — Блокираторы не отключают омегу, Джакс, — прошептал он. — Они отключают память. По крайней мере, я на это надеялся. Он снова выпил, уже без тоста. — Ты знаешь, что такое «товар»? Не в логах корпорации, а по-настоящему. Мой отец… этот ублюдок… — он сжал руку в кулак. — он не видел во мне сына. Он видел лотерейный билет. Когда у меня прорезался редкий генотип, он решил продать меня. Не «Этельгарду», нет. Перекупщикам с черного рынка Сектора 4. Голос Чимина дрожал. Он смотрел на свои руки — изящные, сильные, способные убить человека за три секунды. Его серебристая челка спала на глаза. — Мне каждую ночь снится один и тот же сон. Скрежет выбитой двери и запах дешевого пластика, в который заворачивают «груз». Снится, что они всё-таки забрали меня. Что я — просто вещь на витрине. И каждый раз, когда я чувствую чужой запах… я боюсь, что я всё ещё там. Что я всё-таки стал товаром. Пак замолчал, опустив голову. В ресторанчике стало невыносимо тихо, только шипело мясо. Он ждал чего угодно: смеха, презрения, холодного анализа. Но Чон сделал то, чего омега ожидал меньше всего. Он протянул руку через стол и накрыл ладонь Чимина своей. Его кожа была горячей, почти обжигающей. Чон неосознанно погладил костяшки Чимина, вырисовывал незамысловатые узоры. — Послушай меня, — негромко, но твердо сказал Чонгук. — Ты — не товар. И никогда им не будешь. Никто больше не коснется тебя без твоего желания. Я не дам этому случиться. — Ты не можешь этого обещать… — Чимин поднял голову, изумленно глядя на него. — Могу. Ты — человек, Каэль. Ты — лучший оперативник этой гребаной корпорации, но для меня ты в первую очередь Пак Чимин. Моя вредная, упрямая… Снежинка. Омега замер. Слово «Снежинка» прозвучало так неуместно в устах этого опасного альфы, что на мгновение абсурдность ситуации перевесила боль. Воздух едва заметно запах ароматом ледяной мяты. Чимин фыркнул, а затем… его губы дрогнули. Впервые за всё время их знакомства Пак Чимин улыбнулся. Это была слабая, неуверенная улыбка, но она преобразила его лицо, сделав его живым. — Спасибо, — едва слышно произнес он. — И… за «Снежинку» я тебя когда-нибудь убью, Джакс. Чон почувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоями кевлара и цинизма, разливается давно забытое тепло. Это было опасное чувство, дефектное для оперативника, но он не захотел его подавлять. — Идет, — Чонгук усмехнулся и снова наполнил рюмки. Они пили еще долго. Разговоры затихли, сменившись уютным молчанием. Алкоголь и тепло гриля сделали свое дело. Голова омеги начала тяжелеть, веки слипались. Он и не заметил, как его плечо коснулось плеча альфы. В какой-то момент Пак просто перестал бороться. Он мягко опустился копной серебристых волос на плечо Чонгука, погружаясь в глубокий сон без кошмаров — впервые за многие месяцы. Чон замер, перестав дышать на секунду. Он чувствовал мягкость волос Чимина у своей щеки и его ровное дыхание. Он осторожно приобнял его одной рукой, защищая от всего мира, и сделал еще один глоток соджу, глядя в окно на тонущий в неоновом дожде город. В ту ночь он понял: он уже не сможет просто выполнять приказы, если они будут касаться этого человека.

𖤐𖤐𖤐

Коридоры жилого блока «Этельгард» напоминали внутренности гигантского ледяного кристалла. Бесшовные белые стены, залитые мягким флуоресцентным светом, поглощали звуки шагов, превращая реальность в вакуум. Чимин шел к своей комнате, чувствуя, как с каждым метром маска «идеального оперативника» Каэля дает трещины. Биометрический замок тихо пискнул, считывая сетчатку глаза. Дверь скользнула в сторону, пропуская его внутрь. Это не было домом. Это был высокотехнологичный аквариум. Комната Чимина дышала холодным минимализмом: кровать, встроенная в нишу, стеклянный стол без единой соринки и панорамное окно во всю стену, за которым ночной Сеул переливался ядовитыми огнями неона. Здесь не было личных вещей — ни фотографий, ни сувениров. Только металл, стекло и запах озона от системы фильтрации воздуха. Пак тяжело выдохнул и прислонился спиной к закрывшейся двери. Тишина ударила по ушам сильнее, чем взрывы в Секторе «Зеро». Дрожащими пальцами он коснулся магнитных замков на груди. Щелчок — и тяжелая пластина тактического жилета упала на пол с глухим металлическим звоном. Чимин начал медленно разоблачаться, слой за слоем избавляясь от брони. Кевларовая ткань, армированные вставки, датчики пульса — всё это ощущалось как вторая кожа, которая слишком долго душила его. Когда он остался в одних тонких компрессионных штанах, он подошел к высокому зеркалу в пол, стоявшему в углу. В отражении он увидел не героя корпорации, а изломанную тень человека. Бледная кожа в синеватом свете мониторов казалась почти прозрачной. Чимин развернулся вполоборота и замер. На правом плече, чуть ниже ключицы, багровела рваная полоса — след от когтей «Химеры». Рана уже затянулась под воздействием регенератов, но шрам остался — уродливый, неровный, он напоминал о том, как близко была смерть. Омега осторожно коснулся рубца кончиками пальцев, и в ту же секунду его прошибло током. *Вспышка боли. Темнота сектора «Зеро». Тяжелое дыхание Чонгука совсем рядом. Его горячая рука, сжимающая это самое плечо, чтобы остановить кровотечение. Тот сумасшедший резонанс, когда их ауры сплелись в одну, выжигая всё вокруг.* Чимина бросило в дрожь. Колени подогнулись, и он был вынужден опереться о холодную поверхность зеркала. Образ Чонгука — его темные глаза, в которых не было ни капли корпоративной лояльности, только первобытная жажда защитить — стоял перед глазами. «Снежинка» — прошептал голос в памяти. — Хватит, — выдохнул Пак, заставляя себя выпрямиться. — Это просто химия. Реакция на стресс. Он подошел к шкафу, достал простую серую толстовку и свободные штаны. Гражданская одежда была мягкой, почти невесомой после брони, но она не давала того чувства безопасности, к которому он привык. Развернувшись к столу, чтобы выключить терминал, Чимин внезапно застыл. В центре идеально чистого стола лежал предмет, которого там не могло быть. Грубый, крафтовый конверт из плотной бумаги — архаизм в мире цифровых кодов. На нем не было ни имени, ни адреса. Только выжженное пятно, похожее на печать. Сердце пропустило удар. Его комната — самое охраняемое место в башне. Сюда не могли войти даже уборщики без его личного присутствия. Он взял конверт. Тот был подозрительно тяжелым. Надорвал край, и на ладонь выпала старая металлическая флешка с потертым корпусом. Рядом на листе бумаги была написана всего одна цифра: его личный идентификационный код, который использовался еще до того, как он стал «Каэлем». Чимин сел за стол, его пальцы заметно дрожали, когда он вставлял флешку в разъем терминала. Экран мигнул, запуская сложный протокол дешифровки. Процентная шкала ползла мучительно медленно: 10%… 45%… 90%… Наконец, монитор заполнился файлами. Это были отсканированные документы двадцатилетней давности, видеозаписи с зернистых камер наблюдения и медицинские карты с грифом «Уничтожить немедленно». Чимин открыл первый попавшийся файл. На экране появилось изображение контракта. В графе «Продавец» стояла размашистая подпись его отца. В графе «Товар» — его собственное детское фото. Но не это заставило его кровь застыть в жилах. Он открыл другой документ семилетней давности, где была старая видео запись. Глаза Чимина расширились, отражая холодный свет монитора. На экране появилась фигура альфы. Омега приблизил изображение и узнал в нем лучшего оперативника того времени «Этельгарда» — Полковник Чон Чжунхён. Чимин подался вперед, и его лицо исказилось от ужаса и осознания грандиозной лжи, в которой он жил все эти года. — Не может быть… — прошептал он, и этот шепот растворился в пустоте его ледяной клетки.

𖤐𖤐𖤐

Тренировочный зал Сектора «А» был залит холодным, почти хирургическим светом. Стены из матового титана поглощали звуки, но даже они не могли скрыть глухие, пушечные удары, разносившиеся по помещению. Чонгук был один. Его торс, переплетение тугих мышц и старых шрамов, блестел от пота. На руках не было бинтов — он хотел чувствовать боль, хотел, чтобы костяшки ныли, отвлекая от того, что творилось в голове. Удар. Еще один. Серия. Тяжелая стокилограммовая груша жалобно скрипела на цепях, отлетая под его натиском. Чон злился. Он ненавидел себя за ту ночь в «Зеро». За то, что позволил животному инстинкту взять верх. Он должен был просто вытащить Чимина, вылечить его плечо и уйти. Но вместо этого он позволил их аурам соприкоснуться. Перед глазами, как заевшая кинопленка, всплывало лицо омеги: запрокинутая голова, лихорадочный румянец на скулах, приоткрытые губы и этот взгляд… затуманенный, молящий и одновременно отчаянный. Чонгук зарычал, вкладывая в последний удар всю свою ярость. Груша едва не сорвалась с креплений. В нос ударил фантомный запах — ледяная мята. Острая, пронзительная, она словно пропитала его легкие, не давая дышать. — Черт бы тебя побрал, Пак… — прохрипел он, упираясь лбом в холодную кожу снаряда. — Убирайся из моей головы. Он отошел к скамье, тяжело дыша. Схватил бутылку с водой и жадно выпил половину, выливая остаток себе на затылок. Ледяные капли стекали по позвоночнику, но не могли остудить жар внутри. В этот момент автоматические двери зала с шипением разъехались. В помещение вошел Чимин. Он выглядел так, словно только что сошел со страниц военного устава: идеально выглаженная форма, серебристые волосы зачесаны назад, ни одной лишней эмоции на лице. Только серебристо-голубые глаза светились странным, пугающим холодом. Он остановился в пяти шагах от альфы, глядя на него сверху вниз. — Вставай, — голос Чимина прозвучал как щелчок предохранителя. — Ты идешь со мной. Сейчас же. Чонгук даже не поднял головы. Он медленно вытирал руки полотенцем, чувствуя, как внутри закипает новая волна раздражения. — Я занят, Снежинка. Иди командуй своими ботами в учебном центре. — Это не просьба, Джакс, — Пак сделал шаг вперед, и запах мяты в зале стал реальным, ощутимым. — У нас мало времени. Чон резко вскочил. Он был выше, шире и сейчас, распаленный тренировкой, выглядел по-настоящему опасно. Он сократил дистанцию, нависая над омегой так близко, что их разделяли считанные сантиметры. — Слушай меня сюда, — прошипел напарник. — То, что произошло в «Зеро»… это резонанс, это была ошибка. Глюк в системе. Животный рефлекс, не более. Иди куда подальше со своими секретами. Я больше не играю в твои игры. Омега не дрогнул. Он смотрел прямо в черные, полные ярости глаза альфы, и в его собственном взгляде что-то надломилось. Холодная маска на мгновение дала трещину, обнажая чистую, концентрированную боль. — Ошибка? — тихо переспросил Чимин, и его голос дрогнул. — Ты думаешь, я здесь из-за того, что произошло между нами? Ты думаешь, мне мало унижения, которое я чувствую каждый раз, когда вспоминаю, как цеплялся за тебя? — Тогда проваливай! — рявкнул Чонгук, разворачиваясь, чтобы уйти. — Это касается твоего отца! — выкрикнул Чимин ему в спину. Альфа замер. Его плечи напряглись так, что кожа на спине натянулась до предела. Он медленно повернулся, и выражение его лица заставило бы любого другого человека бежать без оглядки. Запах сандала стал удушающим. — Что ты сказал? — голос Чонгука стал неестественно тихим. — Не смей… не смей трогать эту тему. Пак шагнул к нему, сокращая расстояние до минимума. Его глаза блестели от невыплаканных слез, но лицо оставалось решительным. — Его смерть не была несчастным случаем при выполнении задания, Чонгук! — выпалил он прямо ему в лицо. — Твоего отца убил не мятежник! Его устранили! И приказ отдал тот человек, которым ты считал вторым отцом. — Ты лжешь… Откуда тебе знать? — Альфа схватил омегу за запястья, сжимая их так сильно, что на бледной коже наверняка останутся синяки. — Флешка, Чонгук! — Чимин почти кричал, игнорируя боль в руках. — В моей комнате был отчет. Настоящий отчет. Твой отец нашел данные о Секторе 4 еще тогда. Он хотел поднять шум, и его стерли. Как системную ошибку. Ты служишь тем, кто убил его! В зале повисла мертвая тишина. Было слышно только, как гудит система вентиляции и как бешено бьются два сердца, оказавшиеся в эпицентре разрушительного шторма. Чон смотрел на Пака, и в его глазах медленно умирал последний проблеск лояльности к «Этельгарду», уступая место первобытной, ледяной жажде мести.

𖤐𖤐𖤐

Семь лет до событий в Секторе 4

Зал ожидания в Главном штабе «Этельгарда» больше напоминал криогенную камеру, чем помещение для людей. Здесь не было углов — только плавные изгибы бесшовного белого полимера, подсвеченные изнутри мертвенно-бледным неоном. Воздух, прогнанный через сотни фильтров, не имел запаха. Он был стерильным и колючим, как сам страх. Пятнадцатилетний Чонгук сидел на стальной скамье, вросши в нее, словно часть конструкции. Спина — идеально прямая линия. Ладони плотно прижаты к коленям. Кадетская форма, еще немного великоватая в плечах, сидела на нем как вторая кожа, без единой морщинки. В этом здании тишина была осязаемой. Она давила на барабанные перепонки, принуждая к подчинению. В «Этельгарде» не прощали суеты. Суета — это потеря контроля. А потеря контроля — это смерть. Шипение гидравлики разрезало тишину. Массивные двери кабинета Главнокомандующего разошлись, выпуская полоску синего света. Оттуда вышел полковник Ким. Для Чонгука этот человек всегда был монументом — незыблемым, справедливым, вторым отцом, который учил его стрелять раньше, чем завязывать шнурки. Но сегодня лицо полковника было высечено из серого гранита. Взгляд — сухой, выжженный, не оставляющий места для надежды. — Кадет Чон. Зайди, — голос Кима был лишен обертонов. Просто команда. Чону встал. Подошвы уставных ботинок чеканили ритм по композитному полу. В центре кабинета, над полированным черным столом, мерцала голограмма. Пыль и помехи на записи с нательной камеры создавали эффект «зернистости», от чего картинка казалась еще более зловещей. Чонгук узнал эти руины. Сектор 4. Место, где железо гниет быстрее, чем люди. — Полковник Чон Чжунхён был лучшим из нас, — начал Ким, обходя стол и не глядя на мальчика. Его шаги были бесшумными. — Он был образцовым альфой. Но сегодня он совершил ошибку, которая перечеркнула всё. В груди Чона что-то оборвалось. Дыхание стало коротким, но он заставил себя стоять смирно. — Он погиб в бою, сэр? — его голос едва заметно дрогнул, и он тут же возненавидел себя за эту слабость. — Он погиб из-за своего выбора, Чонгук. — Намджун коснулся панели, и видео пришло в движение. — Смотри внимательно. Это последние секунды операции «Зачистка». На экране возникла фигура его отца. Мощный силуэт в тяжелой броне ворвался в полуразрушенную школу. Пыль стояла столбом. В углу, прижавшись к куче тряпья, сидела женщина-омега. Она была истощена, ее лицо — маска из грязи и слез. К груди она прижимала сверток. Полковник Чон навел винтовку. Его лазерный целеуказатель замер на лбу женщины. Альфа подался вперед, впиваясь глазами в экран. Он знал отца. Отец всегда бил без промаха. Но сейчас… Раз. Полковник Чон не стреляет. Два. Его плечи едва заметно опускаются. Ствол винтовки уходит на сантиметр вниз. Три. Секунда «милосердия». Секунда, когда человек в нем победил солдата. В этот миг из-за спины женщины, из темноты, вынырнула тень. Подросток, почти ровесник Чонгука, с безумными глазами и детонатором в руке. Вспышка. Экран залило белым шумом. Звук взрыва был обрезан системой безопасности, оставив лишь высокий, звенящий ультразвук в ушах. — Семнадцать человек, — ледяным тоном произнес Намджун , и его голос в этой тишине прозвучал как смертный приговор. — Одиннадцать элитных оперативников. Пять гражданских специалистов. И твой отец. Все они превратились в пепел только потому, что полковник Чон решил проявить сострадание к врагу. Его «доброта» стала их братской могилой. Чонгук смотрел на белый шум на экране. В его зрачках отражалась пустота. Мир, построенный на рассказах отца о чести, о защите слабых, о том, что «сила дана нам, чтобы хранить жизнь», — этот мир только что взорвался вместе с тем Сектором. — Чувства — это дефект, кадет, — Ким подошел вплотную. От него пахло старым пергаментом и кедром. Он положил тяжелую руку на плечо мальчика. — Твой отец впустил этот вирус в свою систему. Он позволил эмоции перевесить логику. Сомнение — это брешь в броне, в которую залетает пуля. Ты хочешь повторить его путь? Ты хочешь стать следующим, кто подведет своих братьев по оружию? Альфа медленно поднял голову. Слез не было. Они выкипели, оставив после себя лишь едкую соль. В его глазах, когда-то живых и любопытных, сейчас застывал обсидиан. Темный, непроницаемый, острый. — Нет, сэр, — голос Чонгука был плоским, как лезвие ножа. В нем не осталось ни капли от того мальчика, который ждал отца с тренировок. — Я не совершу эту ошибку. — И каков твой путь отныне? — Эффективность выше жизни. Приказ выше морали. Я стану инструментом «Этельгарда», который не знает сомнений. Я стану оружием, у которого нет сердца, чтобы оно не могло дрогнуть. — Иди, кадет. Твое обучение начинается заново. — Ким удовлетворенно кивнул. Чон развернулся и вышел из кабинета. Его шаги стали тяжелее, увереннее. Он шел по коридору, и каждый метр отдалял его от памяти о теплых руках отца, о запахе хвои, о сказках на ночь. Он вырезал эти воспоминания из себя, как опухоль. С этого дня он больше не был человеком. Он стал проектом. Он стал Джаксом — идеальным охотником, который никогда не посмотрит в глаза жертве. Потому что он знал: один миг жалости — и всё, что ты любишь, превращается в белый шум. *** Наши дни. Тренировочный зал. Чонгук сидел на скамье, сжимая в руке пустую бутылку из-под воды так сильно, что пластик жалобно хрустел. Слова Чимина о смерти отца эхом отражались от стен, разбивая ту самую обсидиановую стену, которую он строил семь лет. Если Чимин прав… если всё, во что он верил, было ложью полковника Кима… Чон поднял взгляд на Пака. Его глаза больше не были холодными. В них горел огонь, способный испепелить весь «Этельгард». — Повтори, — прохрипел он. — Скажи это еще раз. И надейся, что у тебя есть доказательства, Снежинка. Потому что если это правда… я разнесу это место до основания.