Белый билет

Утро пришло серое, липкое, как похмелье после вчерашней адреналиновой встряски. Лилит проснулась не от гудка, а от собственного внутреннего напряжения, сковавшего мышцы ещё до того, как она открыла глаза. Ночь была короткой и беспокойной, наполненной обрывками кошмаров, в которых смешивались холодные глаза Саргаса, тихий голос Воронова и грохот колёс в межвагонье. Она умылась ледяной водой, пытаясь смыть с лица печать усталости и скрытое возбуждение от ночной встречи. Листок с надписью «Библиотека. 14:00» лежал в потайном кармане её юбки, жгучий и опасный, как взведённый курок. Выйдя из купе, она сразу же наткнулась на непривычную картину. Уинстон стоял в нескольких шагах, прислонившись к стене коридора седьмого вагона. Но он не проверял рапорты и не делал замечаний. Он стоял почти расслабленно, со странной, кривой улыбкой на обычно каменном лице, и смотрел на дверь одного из купе — того самого, откуда доносился громкий, наглый смех, гогот и запах дорогого табака, смешанный со спиртным. Дверь была приоткрыта, и из щели лились похабные шутки и хлопки. Лилит остановилась, глядя на него. Её взгляд был вопросом. Почему он просто стоит? Почему не идёт утихомиривать? Уинстон почувствовал её присутствие и медленно повернул голову. Его глаза встретились с её, и в них не было ни прежней строгости, ни вчерашней ярости. Была лишь холодная, отстранённая усмешка и что-то вроде… ожидания. — Твои пассажиры, проводник Келли, — произнёс он ровно, кивнув в сторону купе. — Твои задачи. Я, как было указано, устраняюсь от оперативного вмешательства. У меня собрание у товарища майора. Он оттолкнулся от стены, поправил фуражку, и его улыбка стала ещё шире, ещё более ядовитой. Он наслаждался моментом. Это была его месть, пассивная и идеально вписывающаяся в приказ. «Твоё поле», — говорил его взгляд. «Ну что ж, покажи, как ты на нём играешь». И он ушёл, оставив её одну в коридоре, наполняющемся диким хохотом из того самого купе. Лилит почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это была не проверка Саргасом. Это была ловушка, расставленная Уинстоном. Он знал, кто в том купе. И знал, что она не справится. Она сделала глубокий вдох, подошла к двери и распахнула её. Дым стоял коромыслом. В крошечном пространстве купе на четырёх сидячих местах разместились трое, заполнив собой всё свободное пространство. Они даже не пытались уместиться по правилам. Вито Хофф восседал у окна, как на троне. Его дорогое пальто было расстегнуто, под ним — рубашка с аффектированной жилеткой на шнуровке. Он закинул ногу на ногу, и его взгляд, тяжёлый и самоуверенный, скользнул по Лилит с ног до головы, будто оценивая товар. Серьга в ухе блеснула тускло. Богдан Горак, приземистый и вылощенный в костюме, который стоил больше её годового пайка, сидел напротив. Он снял очки и протирал их платком, язвительная усмешка не сходила с его губ. Славомир Коваль полулежал на соседнем сиденьи, покуривая тонкую сигарету и бросая через дымку вызывающие взгляды. Золотая цепочка на его шее поблёскивала. Они не замолчали при её появлении. Они даже не обратили на неё внимания сначала. Богдан что-то говорил, очередную похабную шутку, и все трое снова захохотали. — Ребята, — голос Лилит прозвучал тише, чем она хотела, но достаточно твёрдо. — Здесь не курительная. И алкоголь на территории этого вагона запрещён. Уберите. Только тогда Вито медленно повернул к ней голову полностью. Его глаза, тёмные и лишённые всякого выражения, кроме скучающего превосходства, уставились на неё. — О, — протянул он низким, бархатным голосом. — А мы и не знали, что детей берут работать на поезд. Нянечку прислали? Или это новая услуга? — Он обвёл взглядом своих приятелей, те хихикнули. — Я проводник этого вагона, — сквозь зубы произнесла Лилит, чувствуя, как дрожь поднимается от коленей. — Уберите бутылку и потушите сигареты. Сейчас же. Богдан, надев очки, сложил ручки на животе. — Милая девушка, мы просто скрашиваем тяготы пути. Ведь Государство заботится о комфорте граждан? Или вы против комфорта? — Его тон был сладким, ядовитым. — Комфорт по правилам, — отрезала Лилит. — Или я вынуждена буду доложить старшему проводнику. Да и вы вообще-то не пассажиры этого вагона, вернитесь в своё купе. Имя Уинстона, которое обычно наводило страх, не произвело на них никакого впечатления. Славомир фыркнул и выпустил струйку дыма прямо в её сторону. — Старший, старший… А мы что, дети? — проворчал он. Вито же неожиданно оживился. Он медленно поставил ногу на пол и наклонился вперёд. — А знаешь что, малышка? Мне тут стало скучно. Раз уж ты проводник — обслужи. Принеси-ка нам чего покрепче. Не эту дрянь. Что-нибудь… импортное. И закусь. И… — его взгляд стал наглым, изучающим, — может, и себя в придачу? Чтобы скрасить компанию. Лилит почувствовала, как кровь бросается в лицо от ярости и унижения. — Я вас предупредила. Если не прекратите, я вызову Петера. Он разберётся. Имя Петера, наконец, заставило их отреагировать. Но не так, как она ожидала. Вито откинулся на спинку и рассмеялся — громко, искренне, как будто услышал лучший анекдод в жизни. Богдан и Славомир подхватили. — Петера? — сквозь смех выдохнул Вито, вытирая мнимую слезу. — Петю-метлу? О, мы его знаем, милая. Очень хорошо знаем. Он в третьем и пятом тряпкой машет. — Его смех стих, глаза стали холодными. — Я даже удивлён, что у него есть своя… сучка, которая его именем пугает. Он тебе что, защитник? Хозяин? Он резко встал. Его рост в 190 сантиметров навис над Лилит, заполняя собой весь дверной проём. Он пахнул дорогим одеколоном, табаком и опасностью. — Нет, — прошептала Лилит, отступая на шаг, но было поздно. Его рука, быстрая и сильная, как ловушка, впилась ей в предплечье. Он не дёрнул, а потянул на себя, затаскивая в купе. Она попыталась упираться, но её сила была ничтожна по сравнению с его. Славомир лениво поднялся и прикрыл дверь, заблокировав отступление. В тесном, прокуренном пространстве Лилит оказалась зажата между телом Вито и дверью. Он прижал её к себе, одной рукой всё ещё держа за руку, другой упёршись в дверь над её головой. Его лицо было так близко, что она видела каждую пору на его коже, холодный блеск в его глазах. — Пусти, — выдавила она, голос её предательски дрогнул. — А что я такого сделал? — фальшиво-невинно спросил он, его дыхание, пахнущее коньяком, обожгло её щёку. — Просто хочу познакомиться поближе с местным персоналом. Может, поцеловать для приветствия? Или… — он наклонил голову к её шее, будто собираясь то ли поцеловать, то ли укусить. В этот миг рациональность отключилась. Сработал тот же животный инстинкт, что и вчера с Петером, но теперь заряженный чистым страхом и яростью. Не думая, Лилит резко рванула головой вперёд и впилась зубами ему в плечо, туда, где под тонкой рубашкой чувствовалась твёрдая мышца. Она кусала не для предупреждения. Она кусала, чтобы причинить боль, чтобы выжить. Вито ахнул — не от боли (зубы скользнули по ткани), а от неожиданности. Его железная хватка на мгновение ослабла от шока. Он отстранился, глядя на неё с новым выражением — не злости, а почти что уважительного недоумения, как на дикого зверька, который осмелился огрызнуться. Но он не отпустил её. Наоборот, его улыбка вернулась, став ещё опаснее. — Ого, — прошипел он. — Кусачая. Петя тебя, что ли, не докормил? Или… это такой особый вид обслуживания? За его спиной Богдан хихикнул, а Славомир закурил новую сигарету, явно наслаждаясь зрелищем. Лилит метнула взгляд на дверь, но Славомир блокировал её бегство своим телом. Она была в ловушке. И её укус лишь раззадорил хищника. А помощь, если бы даже Петер и услышал шум, могла и не прийти — он знал этих людей. И, судя по их тону, не был для них авторитетом. Вито снова придвинулся, его рука потянулась, чтобы прижать её к двери уже по-настоящему, а в глазах загорелся азарт охоты. Лилит зажмурилась, готовясь к худшему, её разум лихорадочно искал выход там, где его, казалось, не было. Когда его пальцы снова коснулись её кожи у ключицы, холодные и властные, что-то в Лилит щёлкнуло. Страх не исчез, но его затмила слепая, яростная волна отвращения. Её собственная рука, до этого беспомощно упиравшаяся ему в грудь, молнией взметнулась вверх. Пальцы впились в его шею — не в попытке задушить, а с дикой, цепкой силой. Короткие, но довольно острые ногти врезались в кожу, прочерчивая на ней мгновенные, ярко-алые полосы. Вито взревел — не от сильной боли, а от шока и оскорбления. Он отпрыгнул, швырнув её от себя. Лилит не удержалась на ногах, ударилась спиной о край сиденья и грузно рухнула на грязный ковёр в центре купе. Воздух вырвался из её лёгких с хрипом. — Ты… ты сумасшедшая стерва! — прошипел Вито, прижимая ладонь к поцарапанной шее. На его пальцах выступили капельки крови. Его лицо, всегда полное надменного спокойствия, исказила настоящая, неподдельная ярость. — Я на тебя пожалуюсь! Ты нападение совершила! Тебя в восьмой вагон! Лилит, лежа на полу и пытаясь отдышаться, услышала это и… рассмеялась. Сначала тихо, сдавленно, а потом громче. Это был не весёлый смех, а хриплый, истеричный, полный горького презрения. — Жаловаться? — выдохнула она сквозь смех, её голос срывался. — Жаловаться, что тебя… что тебя маленькая девочка избила? Это же… это жалкое зрелище, Вито. Самый высокий, самый дорогой… и царапины от проводницы. Что скажут твои дружки? Она смотрела на него снизу вверх, её глаза блестели от слёз боли и этой странной, опасной эйфории. Она била не физически — она била по его самомнению, по его репутации главаря, который всех контролирует. Это было последней каплей. «Жалкое зрелище». Эти слова, кажется, задели его глубже, чем царапины. Взбешённый, вне себя от ярости, он шагнул вперёд и, недолго думая, пнул её в бок, в район рёбер, острым носком своей начищенной, дорогой туфли. Боль была ослепительной. Белой и жгучей. Воздух снова вырвался из её лёгких, но теперь уже с тихим, хриплым стоном. Она скрючилась на полу, пытаясь вдохнуть, но каждый вдох отдавался огнённым ножом в боку. Слёзы хлынули ручьём, смешиваясь с пылью на ковре. Вито не успокоился. Он наклонился, схватил её за короткие белые волосы у виска и дёрнул, заставляя поднять голову. Он похлопал её по щеке — не сильно, но унизительно, как непослушного щенка. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю, дрянь. Ты поняла, что натворила? Лилит попыталась сфокусировать взгляд, но мир плыл. Боль в боку была всепоглощающей. От удара, от нехватки воздуха, от шока, сознание на пару секунд отключилось. Перед глазами поплыли тёмные пятна, звуки стали приглушёнными. Когда она пришла в себя, то поняла, что её положение стало ещё более унизительным и опасным. Она была на полу, полусидя-полулёжа, прижатая спиной к кому-то. Сильные руки обхватили её запястья, скрестив их на её же животе, и прижимали её плечи назад, к твёрдому, мускулистому животу. Это был Славомир. Он сидел на полу облокотившись о кресла, а она оказалась зажатой между его ног, её спина упиралась в него, а руки были полностью обездвижены. От него пахло потом, дорогим табаком и жестокостью. А прямо перед ней, у её ног, сидел Вито. Он уже не кричал. На его лице была сосредоточенная, холодная решимость. Он расстёгивал пряжку своего широкого, кожанного ремня с массивной бляхой. Металл звякнул. Его движения были медленными, ритуальными. Он смотрел не на неё, а на свой ремень, будто обдумывая, как лучше его использовать. Ужас, леденящий и абсолютный, пронзил Лилит сквозь туман боли. Она дёрнулась, попыталась вырваться, сесть, отползти — но Славомир лишь сильнее впился пальцами в её запястья, прижал её к себе так, что она почувствовала, как её рёбра скрипят от давления. Всё её тело пронзила новая волна боли из ушибленного бока. Вито вытянул ремень из шлёвок. Кожаный язык свисал, тяжёлый и угрожающий. И тогда, в последнем, отчаянном порыве, Лилит собрала все остатки сил. Она не могла двигать руками. Не могла толкнуть Славомира. Но её ноги были свободны. Вито сидел близко, наклонившись. Она резко, с коротким криком, выбросила ногу вперёд, целясь не в пах (он был слишком далеко), а в центр его груди, туда, где под дорогой рубашкой билось сердце. Туфля с твёрдым носком ударила точно в цель. Вито ахнул, но на этот раз от настоящей боли и неожиданности. Он откатился назад, потеряв равновесие, и ударился спиной о противоположное сиденье. Ремень выскользнул из его рук. — Держи её! — прохрипел он, хватая себя за грудину. Славомир, ошеломлённый, лишь сильнее сжал её руки. Но этого мгновения хватило. Прежде чем Вито опомнился, он, уже не сдерживая ярости, набросился на её ногу. Его пальцы, сильные и жестокие, впились ей в щиколотку выше туфли и сжали с такой силой, что Лилит вскрикнула. Казалось, кости вот-вот хрустнут. На белой коже мгновенно проступили тёмно-красные, чёткие отпечатки его пальцев — новое клеймо насилия. Он смотрел на неё, его дыхание было прерывистым от гнева и боли в груди. В его глазах не было уже ни намёка на игру или насмешку. Была только простая, неудержимая ярость, требующая расплаты. А она лежала, обездвиженная, с пылающим боком и щиколоткой, в которой пульсировала адская боль, и понимала, что её отчаянный удар лишь отсрочил неизбежное, сделав его в тысячу раз страшнее. Боль от сжатой щиколотки была ослепляющей, но крик, вырвавшийся из горла Лилит, был порождён не ею. Это был крик чистой, нерассуждающей ярости, копившейся месяцами — против системы, против Саргаса, против матери, против всей этой железной клетки её жизни. И теперь этот фонтан гнева излился на самого доступного цели — на этого надутого, жестокого принца в дорогом пальто. — Жалкий! — выкрикнула она, голос сорвался на визг, но слова лились, острые и отравленные, как осколки стекла. — Ты без своих обезьян, без этих поддакивающих ублюдков — ты никто! Ноль! Ты думаешь, эта серьга и это пальто делают тебя мужчиной? Ты просто жалкий щенок, который боится остаться один, поэтому окружает себя такими же ничтожествами! Ты трясёшься от злости, потому что тебя поцарапала девчонка? Да тебя сам Петер, наверное, презирает! Ты думаешь, он тебя боится? Он над тобой смеётся! Все над тобой смеются, Вито! Потому что ты — пустышка в дорогой упаковке! Она кричала, не думая, выплёскивая самые гадкие, самые унизительные слова, какие только приходили в голову. Она видела, как с каждым словом его лицо багровеет, как глаза становятся стеклянными от бешенства. Она сама была в шоке от этой своей ярости, от этого потока ненависти. Она не узнавала свой голос. Вито слушал, и, казалось, вот-вот взорвётся. Он отпустил её щиколотку, но не для того, чтобы отступить. Его руки, дрожащие от ярости, резко рванулись к её ногам. Он грубо раздвинул её колени, прижав их к грязному ковру. Его пальцы вцепились в подол её юбки и рванули наверх. Леденящий ужас, на этот раз чистый и животный, на секунду заткнул ей рот. Он залез под юбку, его холодные, сильные пальцы схватились за тонкую ткань её трусиков, натягивая их, пытаясь сорвать или разорвать. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Лилит дёрнулась всем телом, пытаясь вырваться из цепких рук Славомира, и со всей силы рванула ногой, пытаясь ударить Вито в лицо, в пах, куда угодно. Но он был готов. Его рука, как капкан, метнулась вперёд и схватила её за коленку именно в тот момент, когда нога должна была достичь цели. Он сжал сустав, не давая ноге разогнуться, причиняя новую, острую боль. Его лицо, искажённое злобой, было в сантиметрах от её ноги. — Думаешь, ты храбрая? — прошипел он, его голос был хриплым, почти нечеловеческим. — Сейчас посмотрим, как ты будешь кричать по-другому. Его другая рука снова полезла под юбку. Славомир за спиной глухо хихикнул, его дыхание стало чаще. Богдан, наблюдавший со стороны, поправил очки, на его лице застыло не то отвращение, не то любопытство. Лилит зажмурилась, её тело напряглось в ожидании невыносимого. В ушах зазвенело от собственного бессилия. Она кричала внутри, но наружу вырывался лишь прерывистый, хриплый стон. Она была обездвижена, унижена, и, казалось, никакая ярость уже не спасёт. Только боль. Только новый, более глубокий слой кошмара. Боль, страх, унижение — всё это слилось в один белый шум. Но где-то в глубине, за этим шумом, застрял холодный, острый осколок разума. Он прорезал панику, как лезвие. Выжить. Выжить любой ценой. Лилит перестала дёргаться. Её тело обмякло в руках Славомира, но не от покорности — от странного, леденящего сосредоточения. Она отвернула голову, уставившись в грязную стену вагона, в точку, где краска отходили, создавая новые узоры. Она смотрела туда, будто это был портал в другую реальность. Её дыхание, до этого прерывистое и хриплое, замедлилось, стало поверхностным и тихим. — Вито, — произнесла она тихо, так тихо, что ему пришлось наклониться, чтобы расслышать сквозь собственное тяжёлое дыхание. Голос её был плоским, безжизненным, лишённым всякой эмоции. — Если ты сделаешь это. Если твой грязный палец или что похуже тронется меня… Я тебе обещаю. Она медленно повернула к нему лицо. Глаза её были сухими и пустыми, как два куска льда. — Я укушу тебя прямо в шею. Не в плечо. В шею. В яремную вену. Или в сонную артерию. И инстинкт подскажет, как, и куда лучше. Я вцеплюсь и не разожму челюстей, пока ты не умрёшь от потери крови или пока меня не оторвут вместе с куском твоего горла. При любом удобном случае. Во сне. Когда будешь пить. Когда наклонишься. Я дождусь. Ты теперь будешь спать с одним открытым глазом до конца этого рейса. Или до конца своей короткой, жалкой жизни. Попробуй. Она говорила это без пафоса, как констатацию факта. Как прогноз погоды. И от этого угроза звучала в тысячу раз страшнее, чем её предыдущие крики. Вито замер на секунду. Его глаза сузились. Он смотрел на это бледное, искажённое болью лицо, на эти пустые глаза, и впервые за весь этот кошмар в его взгляде мелькнуло нечто, кроме ярости — сомнение. Быстрая, инстинктивная оценка риска. Но оно тут же было затоплено волной злости и возбуждения от её сопротивления. — Угрожаешь? — он фыркнул, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он шлёпнул её открытой ладонью по внутренней стороне бедра — жест одновременно унизительный и проверочный. — Милая, после того, что я с тобой сделаю, у тебя челюсти разжиматься будут только чтобы есть из миски. Он, не отрывая от неё взгляда, одной рукой начал расстёгивать свою ширинку, другой стягивая брюки и плотные боксеры ниже. Его движения были резкими, лихорадочными. Он облизнул губы — жест нервный, животный. Затем, всё ещё глядя на неё с ненавистью и презрением, он полез во внутренний карман своего пальто и достал маленькую квадратную упаковку. Презерватив. Яркую, цветную, в блестящей обёртке. Он помахал ею у самого её носа, словно дразня собаку костью. — Видишь? Я даже джентльмен. Предусмотрительный, — его голос снова набрал силу, подпитываемый его жестокой театральностью. — А сейчас, моя дерзкая сучка, я тебя выебу так, что ты забудешь, как ходить. За каждое твоё дерзкий словечко. За каждую царапину. Ты у меня будешь ползать и просить прощения. И Петя твой, когда увидит, только плюнет и отвернётся. Потому что ты после этого уже никому не будешь нужна. Ни ему, ни твоему Саргасу. Только мне. На пару дней. Пока мне не надоест. Он порвал упаковку зубами, не отводя от неё глаз. Звук рвущейся фольгированной упаковки прозвучал в тишине купе оглушительно громко. Богдан отвернулся, делая вид, что смотрит в окно. Славомир затаил дыхание, его пальцы на её запястьях ослабли на долю секунды. Лилит не отвечала. Она просто смотрела на него. На презерватив в его руках. На его обнажающееся тело. Она впитывала каждую деталь, каждое слово, каждое движение. И в её ледяных глазах не было страха. Была только та самая, тихая, смертельная решимость. Обещание, которое она только что дала, не было пустой угрозой. Это была стратегия последнего шанса. И он, похоже, собирался сделать этот шанс реальностью. Лилит наблюдала, как он натягивает презерватив на свой возбужденный член. Движения его были отточенными, привычными, но сейчас в них сквозила демонстративная жестокость, растянутый на публику ритуал унижения. Его взгляд не отрывался от её лица, жадно выискивая в нём признаки слома, страха, просьбы. Но находил только ледяную пустоту и ту самую бездонную решимость, что заставила его на мгновение усомниться. Он тихо смеялся, этот смех был похож на шипение раскалённого металла в воде. Затем его свободная рука рванулась к её лицу. Большие, сильные пальцы впились ей в щёки, заставляя челюсти разомкнуться. Она попыталась сжать зубы, но её сила была ничто против его. Он просунул два пальца глубоко в её рот, мимо стиснутых зубов, настойчиво и грубо, упираясь в корень языка. Рвотный спазм немедленно сжал её горло. Слёзы выступили на глазах рефлекторно. Мир сузился до этого ужасного ощущения инородного тела, насильно вторгающегося внутрь. Она задыхалась, пытаясь отдышаться через нос, её тело напряглось в тщетной попытке вытолкнуть пальцы. Он наблюдал за её мучениями с холодным, клиническим интересом, специально двигая пальцами, доводя её до предела, но не переходя черту, за которой начинается рвота. Он хотел не облегчения, не хаоса — он хотел контроля. Хотел, чтобы она чувствовала каждый миллиметр его власти. Она попыталась укусить, но её челюсти не смыкались достаточно сильно, а её зубы скользили по его костяшкам, не причиняя реального вреда. Он лишь фыркнул. — Кусайся, кусайся, злючка, — прошептал он, и его пальцы глубже вошли в её горло, заставив её глаза закатиться. Затем, так же резко, как и начал, он вынул пальцы. Они вышли мокрыми, блестящими от её слюны. Он поднял руку перед её лицом, медленно, как бы давая ей рассмотреть. А потом, с театральной, игривой жестокостью, развёл пальцы. Тонкие, липкие нити её слюны натянулись между ними, образуя хрупкую, мерзостную паутину. Он удерживал её секунду, любуясь, а потом резко дёрнул рукой, порвав нити. Он приставил мокрые пальцы к её трусикам, к тому месту, где тонкая ткань уже была растянута и порвана от его предыдущих попыток. Ощущение от прикосновения сквозь ткань заставил её дёрнуться. После он сдвинул ткань в сторону. Он начал втирать её же слюну в её кожу, в нежную слизистую, размазывая её грубо и методично. Это было не подготовкой, не смазкой — это был акт глумления. — Вот видишь, — его голос был хриплым шепотом, полным отвратительного торжества. — Ты уже вся мокрая от меня. Вся моя. Изнутри и снаружи. Лилит закрыла глаза. Её сознание, зажатое в тисках невыносимого, начало отступать. Оно дробилось, как лёд. Одна её часть — та, что кричала и рвалась — медленно погружалась в тёмную, глухую воду. Другая — та самая, что дала ему обещание — застыла, как часовой, холодная и неумолимая, собирая в кулак последние крупицы воли. И была третья часть — маленькая, жалкая, испуганная девочка, которая просто хотела, чтобы это кончилось. Внезапно из коридора донёсся резкий, металлический скрежет — звук открывающейся межвагонной двери. Не плавный, а рывком, как будто её кто-то с силой дёрнул. Все в купе замерли. Даже Вито остановил своё мерзкое действо. Его внимание на долю секунды отвлеклось от жертвы. В глазах Славомира и Богдана мелькнула быстрая, неуверенная тревога. Это мог быть кто угодно. Петер. Старший. Саргас. Любой, чьё появление сейчас могло всё изменить, либо же просто другой пассажир. В эту долю секунды пустоты, эту микроскопическую брешь в его концентрации, Лилит открыла глаза. И её взгляд, всё ещё пустой, встретился со взглядом Богдана. Тот сидел, откинувшись на своём месте, его пальцы нервно постукивали по колену. И в его глазах, за стёклами очков, она увидела не отвращение и не похоть. Она увидела что-то другое. Острый, живой, почти панический интерес. И что-то ещё… расчёт? Он смотрел не на её обнажённое тело, а на её лицо. Как учёный на подопытного в критической фазе эксперимента. Звук шагов в коридоре не последовал. Только тяжёлая тишина, нарушаемая грохотом колёс. Кто-то просто прошёл мимо? Или остановился у двери? Вито выждал несколько ударов сердца, его пальцы всё ещё впивались в её бедро. Потом он презрительно фыркнул, снова обращаясь к ней. — Никто не придёт, сучка. Все знают, чем я занимаюсь в этом купе. И все закрывают глаза. Это привилегия. Понимаешь? При-ви-ле-ги-я. Он снова двинулся к ней, его тело готово было завершить начатое. Но что-то изменилось в атмосфере. Миг страха, пусть и короткий, был упущен. Ярость Вито уже не была такой чистой, такой всепоглощающей. В неё вплелась досада, нервозность от этого перерыва. И его взгляд теперь не только требовал подчинения, но и жаждал быстрее утвердить свою власть, доказать её — себе, ей, этим стенам. А Лилит в своей ледяной крепости сделала единственное, что могла. Она собрала всю свою слюну, всю горечь, всю ненависть, что копилась у неё во рту, и, прежде чем он успел прикрыть её рот рукой, сплюнула. Прямо ему в лицо. Тёплая, липкая капля попала ему на щёку, рядом с глазом. Он замер. Казалось, время остановилось. Даже поезд замер в своём беге. Тишина в купе стала звенящей, абсолютной. Потом Вито медленно, очень медленно, провёл тыльной стороной ладони по щеке. Он посмотрел на влагу на своей коже. Его лицо не исказилось гримасой. Оно стало просто… пустым. Как маска. И от этого было в тысячу раз страшнее. Когда он снова посмотрел на неё, в его глазах не было уже ничего человеческого. Только тёмная, бездонная яма, готовая поглотить всё. — Хорошо, — прошептал он так тихо, что это было едва слышно. — Очень хорошо. Его руки снова вернулись к ней. Но теперь в них не было театральности, не было игривой жестокости. Была только холодная, методичная решимость. Он больше не собирался её пугать или унижать для забавы. Он собирался её сломать. Окончательно. И в этот момент Лилит поняла, что её обещание перестало быть угрозой. Оно стало планом. Единственным планом, который у неё оставался. Она расслабила челюсти, позволила телу обмякнуть в руках Славомира, сохраняя в напряжении лишь одну вещь — холодную, стальную пружину собственной воли, готовую выстрелить в нужный миг, когда его шея окажется достаточно близко. А где-то на периферии сознания, за грохотом колёс и тяжёлым дыханием насильников, ей почудился другой звук. Тихий, едва уловимый скрип за дверью купе. Будто кто-то, затаив дыхание, всё ещё стоял снаружи. И слушал. Его вторжение было резким, безжалостным, но не таким шокирующим, как она ожидала. Её тело, помнящее насилие Саргаса в пьяном тумане, где всё было смешано в клубок боли, страха и отчуждения, теперь воспринимало происходящее с чудовищной, предательской ясностью. Физически — было даже легче. Её собственное предательское тело, под воздействием грубой стимуляции, стресса и выброса адреналина, откликнулось насильственной, влажной готовностью, которая вызвала у Вито удовлетворённый хриплый выдох. — Ах, вот ты какая, — прошипел он, начиная двигаться с мерным, жестоким ритмом, при каждом толчке вбивая её спину в тело Славомира. — Молчунья, а уже мокрая. Привычное дело для тебя, да? Боль от движений смешивалась с чем-то другим — острым, постыдным, глубинным спазмом, который зарождался где-то внизу и расходился эхом по всему измученному телу. Это было отвратительно. Это было предательство. Но её нервная система, доведённая до предела, начинала цепляться за любой стимул, даже за этот. Из её горла, помимо воли, вырвался тихий, прерывистый стон — не удовольствия, а сдавленного напряжения, слома. Вито услышал. Его глаза, полные ненависти и торжества, сузились. Он наклонился ближе, его дыхание обожгло её ухо. — Нравится? — ядовито спросил он, не сбавляя ритма. — Говори, шлюха. Кто тебе так раньше делал? Твой верный пёс Петя? Или тот, постарше, с холодными глазами… Саргас? А может, этот ублюдок Уинстон тебя по службе надрачивал? Кто научил тебя так стонать? Каждое имя было ударом, призванным унизить её ещё больше, стереть последние грани личности. Она зажмурилась, пытаясь уйти в себя, но её тело продолжало отзываться на его глубокие, теперь уже целенаправленные толчки. Он уловил её слабую реакцию и, усмехнувшись, опустил руку между их тел. Его большой палец нашел её клитор и начал давить на него грубо, круговыми, безжалостными движениями, не добавляя смазки, только усиливая трение. Это было слишком. Физиология взбунтовалась против воли. Новый стон, громче, протяжнее, вырвался из её груди. В нём было отчаяние, стыд и та самая, непрошенная, животная волна. — Вот! Вот он! — торжествующе крикнул Вито, ускоряясь. Его движения стали резче, глубже, выбивая из неё эти постыдные звуки один за другим. — Кричи, сучка! Покажи всем, какая ты на самом деле! Никакая не проводница! Просто дырка! Моя дырка! В её голове всё смешалось: боль в боку, жжение в щиколотке, унизительная влажность между ног, чужое тело сзади и это нарастающее, чёрное, пульсирующее ощущение внизу живота, которое собиралось в тугой, позорный узел. В этот миг животной слабости, когда её сознание поплыло на гребне вынужденного наслаждения, её взгляд упала на его шею. На жилу, пульсирующую у него на виске, так близко. Обещание. Холодное, стальное обещание. Она собрала последние силы, оторвав голову от грудины Славомира, и рванулась вперёд, челюсти сомкнулись в попытке вцепиться в его яремную вену. Но он был начеку. Он резко отпрянул, и её зубы лишь скользнули по его потной коже, оставив неглубокий след. — Ах ты, сука! — рявкнул он, но в его голосе был не только гнев. Был азарт. Её сопротивление, даже такое жалкое, лишь разжигало его. Он не ударил её. Вместо этого его пальцы на её клиторе стали действовать ещё настойчивее, а толчки приобрели финальную, сокрушающую интенсивность. — Ещё! Попробуй ещё! Я тебя до конвульсий доведу, а потом посмотрим, захочешь ли ты кусаться! Она не могла больше сдерживаться. Волна накрыла её, не принося облегчения, лишь умножая унижение. Это было не наслаждение, а физиологический спазм, судорога, выворачивающая её изнутри. Её тело выгнулось в руках мужчины, горло сорвалось на хриплый, протяжный крик, в котором было всё: и боль, и стыд, и истощение. Вито наблюдал за её конвульсиями с дикой, победной усмешкой и через несколько мощных, грубых толчков сам достиг пика. Его тело напряглось, он издал низкий, животный рык, впиваясь пальцами в её бёдра, и замер, изливаясь в недра её тела, защищённые лишь тонкой резиной презерватива. Тяжело дыша, он продержался так ещё несколько секунд, потом медленно, с отвратительным звуком, высвободился. Он отступил на шаг, потянулся, будто только что выполнил тяжёлую работу, и махнул рукой Славомиру. — Отпусти её. Но не давай уползти. Славомир, чьё дыхание тоже было учащённым от возбуждения, ослабил хватку, но не убрал руки полностью, а лишь отодвинулся от девушки. Лилит, лишённая опоры, рухнула на грязный пол, на бок, стараясь не касаться ушибленных рёбер. Она лежала, беззвучно трясясь, чувствуя, как по внутренней стороне её бёдер стекает что-то липкое — смесь слюны, смазки и её собственных выделений. Воздух в купе был спёртым и насыщенным запахом секса, пота и насилия. Вито, снял презерватив, выкинул, поправив одежду, устало опустился на своё место. Он достал пачку сигарет, закурил, глядя на её скомканную фигуру на полу. В его взгляде было удовлетворение хищника, но и усталость. Ярость схлынула, оставив после себя пустоту, которую он привык заполнять новыми развлечениями. Через пару затяжек он кивнул в сторону Лилит, обращаясь к Славомиру, который смотрел на неё голодными глазами. — Я передохну немного. Ты там, смотри, аккуратнее. У неё зубы острые. Используй то, что свободно. Славомир хихикнул, нетерпеливо потирая руки. Он не стал тянуть. Он встал, его тень накрыла Лилит. Пальцы вцепились в её волосы у висков и грубо потянули, заставляя её подняться на колени и повернуть голову к нему. Перед её затуманенным взором предстала уже готовая, возбуждённая плоть. — Открывай рот, проводничка, — просипел он, и его голос дрожал от нетерпения. — Покажи, как ты умеешь чистить "вагоны". Самым тщательным образом. Он не стал ждать согласия. Его рука нажала на её челюсть, заставляя её открыть рот, и двинулся вперёд. Новое насилие, новый уровень унижения, от которого не было спасения. Она поняла, что передышки не будет. Цикл только начинается. А её обещание, её ледяная ярость, всё ещё тлели где-то на дне, под слоями боли, стыда и отчаяния, ожидая своего часа. Но сейчас её мир снова сузился до невыносимых ощущений, до борьбы за глоток воздуха, до звона в ушах и горького вкуса чужой плоти. Глотки воздуха, которые она пыталась ловить через нос, были резкими, шумными, и с каждым движением головы, на которую давила рука Славомира, в висках стучала адская боль. Её пальцы, ища хоть какую-то точку опоры, судорожно цеплялись за складки его дорогих брюк, оставляя на ткани мокрые отпечатки. — Славка, а она хороша? — с фальшивым интересом спросил Вито с своего места, выпуская кольцо дыма. Он наблюдал, полузакрыв глаза, как его приятель пользует её рот. — Или как дохлая рыба? Славомир, с трудом выговаривая слова, хрипло пробормотал что-то похожее на «тугая» и «кусается», прежде чем его тело затряслось в финальных судорогах. Он не стал выходить вовремя. Горячая, горьковатая жидкость хлынула ей в горло, заставляя снова и снова сглатывать, чтобы не захлебнуться. Когда он наконец отстранился, она рухнула на пол, давясь и кашляя, её тело содрогалось от рвотных позывов. — Фу, неряха, — брезгливо поморщился Вито. Он потушил сигарету о столик и лениво взглянул на неё. — Ладно. Убирайся. Приведи себя в порядок. Ты же ещё работать будешь, проводник Келли. Он ухмыльнулся, глядя, как она, не поднимая глаз, шатаясь, поднимается на ноги, поправляет растянутые трусики, тянет вниз юбку. Её руки тряслись так, что она с трудом справлялась с пуговицами на блузке, поправляя их. — И не думай жаловаться, — добавил он уже без улыбки, его голос стал низким и опасным. — Это было только начало знакомства. Я ещё вернусь. Вечерком. Мы продолжим. У меня много идей, как можно… улучшить твою работу. Лилит не ответила. Она выскочила из купе, в коридор, захлопнув за собой дверь, будто пытаясь отсечь целый пласт ада. Воздух в вагоне, обычно спёртый, показался ей ледяным и чистым. Она сделала несколько шагов глядя в пол, опираясь на стену, чувствуя, как подкашиваются колени. И тогда она подняла голову. Он стоял там же, где и утром. Прислонившись к стене в нескольких метрах. Уинстон. Его лицо было каменной маской, ни капли эмоции. Он смотрел на неё. Смотрел на её растрёпанные волосы, на синяк, проступающий на щеке, на разорванный ворот блузки, на её дикий, невидящий взгляд. Он всё видел. И ждал. В ней что-то оборвалось. Последние остатки рациональности, страха перед ним, перед системой — испарились. Её накрыла слепая, белая ярость. Она бросилась к нему, не думая, подняв сжатые кулаки. — Ты! — её голос сорвался на визгливый шёпот, полный такой ненависти, что, казалось, воздух должен был загореться. — Ты знал! Ты всё знал! Ты сам меня сюда привёл! Твоя пассивность, твоё «твоё поле»! Ты отдал меня им! Ты! Её кулаки, слабые, дрожащие, обрушились на его грудь, на плечи, на живот, фуражка, которую он даже не попытался поправить, немного съехала на глаза. Она била его, как могла, выкрикивая обвинения, смешанные с рыданиями. Она била его за унижение, за боль, за свою беспомощность. За то, что он, обладая властью, просто наблюдал. Уинстон не сопротивлялся. Он стоял неподвижно, как скала, принимая её удары. Его лицо оставалось бесстрастным. Только глаза, холодные и пустые, наблюдали за её истерикой. Он ждал, пока первый порыв истощится, пока её удары станут слабее, а крики — хриплыми всхлипами. Только тогда он двинулся. Быстро, точно, как механизм. Его руки, сильные и цепкие, схватили её запястья, резко прекратив её бесполезное нападение. Он притянул её к себе так близко, что она почувствовала запах его униформы, табака и чего-то металлического. Он наклонился к самому её уху, и его голос прозвучал низко, чётко, без единой дрожи, как приговор. — Иди. Пожалуйся майору. Беги. Расскажи, как тебя обидели плохие пассажиры. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в её сознание. — Только вот… А где доказательства, что я был к этому причастен? Я, как и приказано, устранился от вмешательства. Твои пассажиры. Твои задачи. Не справилась? Он придавил её запястья чуть сильнее, заставив её вздрогнуть от боли. Его дыхание обожгло её кожу. — А этих парней… их трогать из-за тебя не станут. У них другой билет. Понимаешь? Белый билет. Богатенькие родители, которые тебя с потрохами сожрут... — Он произнёс это с ледяным презрением. — А ты… ты просто проводник, который не смог обеспечить порядок в своём вагоне. Который, возможно, сама спровоцировала конфликт. Или, того хуже… оказала услуги пассажирам за пределами регламента. Добровольно или нет — кто разберёт? Свидетелей-то нет. Он отпустил её запястья так резко, что она едва устояла на ногах. Он поправил фуражку, смахнул невидимую пылинку с рукава там, где она его била. — Так что соберись, Келли. Приведи себя в порядок. У тебя смена. И вечером… — он бросил на неё взгляд, полный отстранённого любопытства, будто наблюдал за интересным, но не особо ценным экспериментом. — …постарайся быть сговорчивее. Может, тогда отделаешься лёгким испугом. Или найдешь себе… более уютное место в этой игре. Он развернулся и пошёл прочь по коридору, его шаги были мерными и неспешными. Он оставил её одну посреди вагона — избитую, униженную, с рвущимся на части сознанием и с леденящим душу пониманием: помощи ждать неоткуда. Система, в которую она пыталась вписаться, не просто отвернулась. Она сама подтолкнула её под колёса. И теперь единственный выбор, который у неё оставался, — это как именно ей быть сломленной. Но Лил поклялась себе в одном, сначала она отомстит Вито, а после отнимет у Уинстона единственное что у него осталось — его звание, место на поезде и уважение майора.