Алкоголь — зло, родительство — хаос

Ген вернулся домой после тяжёлого дня и застыл на пороге гостиной. Картина напоминала последствия столкновения с небольшой, но очень креативной торнадо. Весь пол был застелен листами ватмана, испещрёнными яркими, хаотичными линиями, пятнами и отпечатками ладоней. В центре этого хаоса, покрытый с ног до головы акварелью и блёстками, сидел Юки с сосредоточенным видом тирана-художника. Рядом, в такой же степени художественного беспорядка, сидел Сенку. На его лабораторном халате (зачем он его надел?!) красовались отпечатки синих и зелёных ладоней, а сам он что-то внимательно замерял линейкой на одном из рисунков. — …интересно, — говорил учёный сыну, — твой «квази-абстрактный экспрессионизм» демонстрирует явную тягу к фрактальным структурам. Смотри, этот мазок здесь и эти брызги здесь — почти золотое сечение. Ты интуитивно чувствуешь математику прекрасного. Юки серьёзно кивнул и шлёпнул кистью, оставив на ватмане (и на щеке отца) идеально круглое жёлтое пятно. — Привет, дом, родные мои вандалы, — слабо произнёс Ген, снимая пальто. — Я хоть могу пройти к холодильнику, или это нарушит целостность инсталляции? — Осторожно! — воскликнул ученый, указывая на «коридор» между листами. — Там сохнет критически важный участок «синей эпохи». Обходи слева, через «гневные зигзаги». Менталист, послушно поднявшись на цыпочки, прокрался на кухню, глядя на эту безумную, прекрасную сцену. Его муж-гений анализировал детские каракули как научный феномен. Его сын-художник создавал шедевры, используя отца как дополнительную поверхность для рисования. А весь их пол представлял собой одну большую, мокрую, блестящую радость. Он вздохнул, доставая тряпку. Уборка займёт часы. Но оно того стоило. Настоящее искусство, как и настоящая наука, должно быть немного беспорядочным.