«Вина алой розы»

«Прекрасна, как ангел небесный, как демон, коварна и зла».

– В. Афанасьев Лермонтов

«Красота - это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая, а определить нельзя потому, что Бог задал одни загадки»

– Фёдор Достоевский, «Братья Карамазовы»

«И не удивительно; ибо самъ сатана принимаетъ видъ свѣтлаго Ангела. А потому не трудно и служителямъ его»

– 2-е послание Коринфянам.

Sic transit gloria mundi. Эти слова глухим набатом бились в висках Тэхена, заглушая стук копыт по пыльной дороге. Он возвращался домой победителем Тэхен из рода рыцарей, чей герб с алой розой на серебряном поле внушал уважение и страх. Он возвращался с войны, которая должна была очистить его душу, но оставила лишь пепел на языке и тяжесть в груди, будто доспехи вросли в плоть. Бог молчал на чужих полях. Он молчал и сейчас, когда Тэхен проезжал мимо придорожных крестов, увенчанных высохшими венками. Конь, чуткий к состоянию хозяина, беспокойно зафыркал, когда тропа повела их через древний, подступающий к самим владениям Тэхена, лес. Воздух здесь был иным, густым, влажным, полным запахов прелой листвы, мха и чего-то цветочного, сладковато-приторного. Сумерки сгущались быстро, окрашивая мир в сизые, а затем и чернильные тона. И тогда, в самой чаще, где стволы дубов сплетались в готические арки, конь Тэхена резко взметнулся на дыбы: под тонким слоем опавшей хвои скрывалась старая волчья яма, замаскированная хворостом. Тэхен едва успел высвободить ноги из стремян и откатиться в сторону, прежде чем благородное животное, хромая, отпрянуло прочь, уведя с собой часть снаряжения. Он остался один в наступающей лесной ночи. Злость, горячая и привычная, вспыхнула в груди, но тут же угасла, сменившись леденящей усталостью. Подниматься наверх, к замку, пешком, в полном облачении безумие. Нужно было искать обход или место для ночлега. Именно тогда он услышал Пение. Сначала он принял его за шум ветра в высоченных соснах. Но нет - это был голос. Высокий, чистый, пронизывающий, словно струна из луны. Он пел на незнакомом языке, мелодия была одновременно молитвенной и непристойно-нежной, заставляя кровь стынуть в жилах и тут же бежать быстрее. Пение лилось откуда-то справа, из-за стены вековых деревьев. Тэхен, движимый долгом рыцаря или чем-то более темным, что уже начало шевелиться в его опустошенной душе, раздвинул колючие ветви. Он вышел на поляну, и дыхание его остановилось. Посреди поляны стояла часовня. Небольшая, из темного, почти черного камня, она казалась частью леса плющ и дикий виноград оплели ее так плотно, что сложно было понять, где заканчивается камень и начинается растение. Окна-бойницы были пусты, без стекол. Рядом с часовней темнело небольшое озерцо, вода в нем была неправдоподобно черной и неподвижной, словно кусок полированного обсидиана. А на берегу этого озера, у полуразрушенной каменной купели, очевидно когда-то служившей для освящения воды, стоял Он. Тэхен замер, спрятавшись в тени клена. Его воинский разум отметил уязвимость: одинокий человек, без оружия. Но все остальное в нем, каждая клетка, воспитанная на идеалах прекрасного и возвышенного, смолкла в немом изумлении. Юноша совершал омовение, напевая что-то неопределённое, но несомненно прекрасное. На нем была лишь простая льняная сорочка, намокшая и прилипшая к телу, вырисовывая каждую линию, каждый изгиб. Она просвечивала, открывая взгляду бледную, почти фарфоровую кожу, тонкую талию, изящные, но не лишенные силы бедра. Мокрые черные волосы, пряди которых прилипли к щекам и шее. Он черпал воду пригоршнями и поливал себя, вода стекала по его лицу, по длинным ресницам, по губам, розовым и пухлым, как лепестки пиона. Но самыми гипнотизирующими были его глаза. Даже с расстояния Тэхен видел, как они блестят в сумерках. Огромные, темные, миндалевидные. В них отражалось умирающее небо, но за этим отражением таилась бездна, древняя и бездонная. Он был прекрасен. Прекрасен так, как могут быть прекрасны вещи, не принадлежащие миру: закат над полем брани, алмаз в грязи, падший ангел на полотне безумного художника. Юноша закончил омовение и, вздрагивая от прохлады, накинул на плечи что-то вроде рваной сорочки. Его движения были полны странной, звериной грации. И вдруг он повернул голову прямо к тому месту, где стоял Тэхен. Их взгляды встретились через поляну. Испуг? Нет. В тех огромных глазах Тэхен увидел лишь мимолетное удивление, а затем быстрый, как вспышка молнии, расчет. Секунда и выражение сменилось на пугливо-робкое. Юноша отпрянул к стене часовни, прижимая мокрую ткань к груди, словно девушка, застигнутая врасплох. – Кто здесь? – его голос дрожал, но в дрожи была странная мелодичность, та же, что и в песне. – Не тронь меня… Я никому не сделал зла. Тэхен, чувствуя себя грубым нарушителем, вышел из тени. Звяканье его доспехов в мертвой тишине поляны прозвучало чудовищно громко. – Успокойся. Я не причиню тебе вреда, – сказал он, стараясь смягчить обычно жесткий тон. – Я лишь рыцарь, возвращающийся на родину. Глаза юноши, широко раскрытые, скользнули по его дорогому, хоть и пыльному плащу, по эфесу меча, по гербу с розой на груди. Расчет снова мелькнул в их глубине, прежде чем их накрыла влажная пелена мнимого облегчения. – О, благородный господин… – он сделал шаг вперед, и Тэхен увидел, что он бос. Его ноги были измазаны грязью, но сами по себе утонченные. – Я… я испугался. В лесу одни дикие звери да… худшие твари. – Что ты делаешь здесь один, в таком месте? – спросил Тэхен, подходя ближе. Сладковатый цветочный запах, который он почуял еще на тропе, здесь, рядом с юношей, усилился. Это был запах увядающих роз, смешанный с дымом и чем-то медным. Юноша опустил голову, и мокрые пряди упали ему на лицо. Его плечи содрогнулись, от холода или от подавляемых рыданий? – Я беглец, господин, – прошептал он так тихо, что Тэхену пришлось наклониться. – Мое имя Чонгук. Я служил… я был собственностью барона Крегера. Тэхен нахмурился. Крегер был известен своей жестокостью. Говорили, он утопил свою предыдущую жену в пруду за то, что она родила ему дочь. – Он… – голос Чонгука сорвался. Он поднял на Тэхена глаза, полные таких искренних, таких совершенных страданий, что сердце рыцаря, закаленное в боях, дрогнуло. – Он хотел не просто службы. Он хотел… унизить. И когда я отказался от его мерзких ласк, он приказал высечь меня и заточить в башне. Мне удалось бежать. Я бежал три дня и три ночи. Эта часовня… я думал, Бог не оставит меня. Он посмотрел на темный провал двери часовни, и на его прекрасной щеке скатилась слеза. Или это была капля воды от омовения? Тэхен не знал. Он знал только, что перед ним воплощенная невинность, растоптанная жестокостью мира. И красота этого воплощения застила рассудок. – По закону, – медленно сказал Тэхен, – беглого раба следует вернуть хозяину. Юноша вскрикнул, коротко и отчаянно, упал на колени, схватившись за край плаща Тэхена. Его пальцы были ледяными и удивительно нежными. – Нет, молю! Не отдавайте меня ему! Он убьет меня! Или сделает так, что смерть покажется милостью! – он прижался лбом к холодным металлическим наколенникам Тэхена. – Я буду служить вам, господин! Я буду работать! Я буду молчать! Только не гони меня назад в ад! Его тело, просвечивающее сквозь мокрую ткань, содрогалось. Тэхен почувствовал прилив странной, мучительной жалости, смешанной с чем-то острым и запретным. Он положил руку на мокрую черную голову. Волосы оказались на удивление мягкими, как шелк. – Встань, – сказал он, и его собственный голос прозвучал хрипло. – Я не верну тебя Крегеру. Глаза, полные слез и немой благодарности, поднялись на него. В их глубине что-то блеснуло, быстрая, холодная искра триумфа, тут же погашенная смирением. – Вы… вы не оставите меня? – Я возьму тебя в свой замок. Ты будешь работать в имении. А теперь… – Тэхен снял свой темно-бордовый дорожный плащ, теплый, подбитый мехом, и накинул его на дрожащие плечи юноши. – Надень это. Нето замёрзнешь. Пальцы Чонгука снова задержались на его руке, когда тот принимал плащ. Прикосновение длилось мгновение дольше необходимого. Оно было как удар током. – Благодарю вас, господин. Я никогда… никогда не забуду этой милости. Тэхен отвернулся, чтобы скрыть внезапный прилив грешных чувств. Юноша, укутанный в слишком большой для него плащ, засеменил за ним. Тэхен не видел, как исчезла дрожь в его плечах, как губы сложились в легкую, едва уловимую улыбку, а в глазах, смотревших в спину рыцаря, загорелся холодный, изучающий огонек. Лишь аромат роз смешался с его собственным сладким запахом и повис в ночном воздухе, провожая их в замок Тэхена. Замок встретил своего господина молчаливым неодобрением. Старый управитель Готфрид, служивший еще отцу Тэхена, смотрел на босоногого красавца в барском плаще с таким выражением, будто тот принес в крепкие стены чуму. – Месье, – сказал он сдержанно, когда Тэхен приказал подготовить для Чонгука комнату в западном крыле, где жила прислуга. – Вы уверены? У него вид… беглого соблазнителя. Крегер не самый приятный сосед но... – Он был жертвой тирана, Готфрид, – отрезал Тэхен, снимая доспехи. Его руки все еще помнили ледяное прикосновение тех пальцев. – Он будет работать. Дайте ему кров и еду. Работать. Это стало первой шуткой, которую замок узнал о новом обитателе. Чонгук оказался бесполезен в любом ремесле. Он ронял кувшины с водой, рвал тонкое белье, а когда его отправили помогать на кухню, едва не устроил пожар. Его красота, казалось, была единственной положительной его чертой, и она требовала особых условий. Но Чонгук не был глуп. Он быстро понял, что сила его не в мускулах, а в умении приковать взгляд. Он отказался от грубой домотканой одежды слуг, склонив голову и робко попросив у Тэхена «что-нибудь попроще, но чистое». Тэхен, к изумлению Готфрида, приказал выдать ему несколько своих старых, но добротных рубах из тонкого полотна. И вот теперь Чонгук ходил по замку, как призрак роскоши. Рубахи были ему велики, они сползали с одного плеча, открывая ключицу и плавную линию шеи, подпоясанные тонким шнурком. Штаны же наоборот выбирал по размеру. Он не работал. он «украшал собой пространство». Сидел у камина в главном зале, подобрав под себя ноги, и смотрел на огонь, а свет играл на его высоких скулах и длинных ресницах. Или стоял у высокого узкого окна, глядя в долину, и его профиль на фоне свинцового неба был так прекрасен, что служанки замирали с корзинами белья, а стражники сбивались с шага. Тэхен старался не замечать его. Он погрузился в дела имения, в отчеты, в бесконечные споры с мелкими помещиками. Но присутствие Чонгука было подобно сладкому, тягучему дыму, он проникал повсюду. Тэхен ловил его запах в библиотеке, в коридоре, даже в своей опочивальне. Видел краем глаза, как тот, проходя мимо, «случайно» ронял яблоко из корзины и нагибался, чтобы поднять его, демонстрируя гибкий изгиб спины под тонкой тканью. Искушение начиналось тихо, как крадущаяся по камням ящерица. Первое явное столкновение случилось в домашней капелле. Тэхен пришел туда под вечер, когда длинные тени от витражей с изображением святых ложились на каменные плиты. Он хотел молиться, не столько от веры, сколько от привычки и от смутного чувства беспокойства, которое гнездилось в нем с той ночи в лесу. Он опустился на колени перед деревянным распятием, сложил руки, попытался найти в себе слова. И услышал шаги. Легкие, почти бесшумные. Он не обернулся, но сердце его учащенно забилось. Он узнал это присутствие. Чонгук встал рядом с ним на колени. Слишком близко. Тэхен почувствовал исходящий от него холодок и тот сладкий запах. Он ждал, что юноша начнет молиться. Но вместо этого он услышал шепот. Тихий, вкрадчивый, на грани слышимости. Не на общепринятой латыни молитв, а на вульгарной, уличной латыни, перемешанной с какими-то древними, гортанными словами. «…corpus meum libenter dabo…» Тэхен замер. Это были строки из непристойной поэмы, которую солдаты распевали у костров. Он резко повернул голову. Чонгук смотрел не на распятие, а на него. Его губы, розовые и влажные, шептали эти кощунственные слова, а глаза, огромные и темные, были полны невинного любопытства, будто он просто повторял услышанную где-то песню. Его рука лежала на холодном камне пола, и мизинец был в сантиметре от руки Тэхена. – Что ты говоришь? – глухо спросил Тэхен. – Я… я молюсь, господин, – тихо ответил Чонгук, и его ресницы дрогнули. – Разве молитва не должна идти от сердца, какими бы словами ни была? Я прошу… покоя. Прощения. Он наклонил голову, и его плечо мягко коснулось плеча Тэхена. Через слои ткани, через кожу, до костей прошел разряд молчаливого понимания. Чонгук не отдернул руку. Он оставил ее там, и это прикосновение было страшнее и слаще любой молитвы. Тэхен вскочил, словно обжегшись. – Уходи, – прошипел он. Голос звучал хрипло, словно не его вовсе. – Это святое место. Чонгук поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни насмешки. Была лишь глубокая, неземная печаль и… понимание. Он медленно поднялся, его движения были плавными, как у кошки. – Простите меня, господин. Я не хотел осквернять вашу святыню. Он вышел из капеллы, не оборачиваясь. А Тэхен остался стоять перед распятием, чувствуя, как его тело горит лишь от одного прикосновения, а в ушах звучат те самые, греховные слова: corpus meum libenter dabo… Он не молился больше в тот вечер. А соблазн продолжался. Он стал частью повседневности, как дыхание. Чонгук начал появляться в библиотеке, когда Тэхен работал там. Он не просил разрешения, просто садился на низкий табурет у ног барона, подобравшись, и смотрел в огонь. Иногда он брал книгу, всегда некую классику, Овидия или ему подобных, и шепотом читал вслух, акцентируя самые чувственные, самые двусмысленные места. Его голос, тихий и мелодичный, оплетал сознание Тэхена, как плющ. Однажды Тэхен, раздраженный, швырнул перо. – Ты грамотен. Откуда? Чонгук поднял на него глаза, положив палец на строку, где возлюбленный сравнивал груди своей дамы с чем-то прекрасным. – Мой прежний хозяин… у него был капеллан Старый, добрый. Он учил меня, когда барон был в отъезде. Говорил, что красота должна идти в паре с мудростью. – Он улыбнулся, и в этой улыбке была такая горькая ирония, что Тэхену стало не по себе. – Он ошибался, правда? Красота сильнее. Она обезоруживает мудрость. Он снова опустил глаза к книге, но его палец медленно водил по строке, будто ощупывая каждое слово. Тэхен не мог отвести взгляд от его рук, от изгиба его шеи. Еще был случай в розарии. Тэхен унаследовал его от матери аккуратные кусты алых, как его герб, роз. Он пришел туда, чтобы обрезать отцветшие бутоны, и застал там Чонгука. Тот стоял посреди аллеи, держа в руках только что сорванный, идеальный цветок. Он вращал его между пальцами, потом поднес к лицу, вдохнул аромат с закрытыми глазами. Это было так чувственно, так откровенно, что у Тэхена перехватило дыхание. – Их нельзя срывать, – хрипло сказал он. Чонгук открыл глаза. В них не было раскаяния. – Почему? Они слишком прекрасны, чтобы просто висеть на кусте и умирать незамеченными. – Он посмотрел на Тэхена. – Как и я, господин? Я тоже вишу здесь, в твоем замке, как украшение. И медленно умираю от скуки. – Ты должен работать, а не бродить без дела. – Я работаю, – просто сказал Чонгук. Он сжал розу в кулаке. Раздался тихий шелест, и между его пальцев показались темно-алые капли. – Я работаю над тем, чтобы быть красивым для вас. Разве это не самая важная работа здесь? Он подошел, приблизился так близко, что Тэхен почувствовал его запах, смешанный теперь с горьковатым ароматом раздавленного цветка. Чонгук поднял руку. На указательном пальце алела капля крови. – Попробуй, – прошептал он. Его губы были в сантиметре от уха Тэхена. – Это слаще любого вина. Это… вино алой розы. Вино, которого нет ни в одном твоем погребе. Инстинктивно, словно завороженный, Тэхен наклонил голову. Он взял палец Чонгука в рот. Вкус расцвёл на языке сладкий, с горьким послевкусием, металлический. Это был грех. Это было отречение от всего, во что он верил. Он отпрянул, с ужасом глядя на Чонгука. Тот улыбался не робко, не невинно. Его улыбка была медленной, победоносной и бесконечно соблазнительной. Он облизал свой окровавленный палец, не отрывая глаз от Тэхена. – Вкусно, правда? – сказал он просто, повернулся и ушел, оставив Тэхена одного с пульсирующим вкусом греха на языке и жаром во всем теле. Замок шептался. Слуги перешептывались, мол Чонгук не человек. Что по ночам из его комнаты в западном крыле доносятся странные звуки то ли песни, то ли стоны. Что кошки обходят его стороной, а собаки визжат и поджимают хвосты, когда он проходит мимо. Готфрид пытался говорить с Тэхеном, но тот отмахивался, его взгляд стал рассеянным, а решения странными и непоследовательными. Чонгук же только хорошел. Он как будто питался смутой, которую сеял. Его красота стала ярче, опаснее. Он начал носить на шее тот самый шип дикой розы на черном шнурке темный, обгорелый, словно вынутый из адского пламени. Когда Тэхен спросил о нем, Чонгук только улыбнулся: «Напоминание, господин. О том, что у каждой розы есть шипы. И о том, откуда я пришел». Однажды ночью Тэхен не выдержал. Он метался по своей опочивальне, в голове у него пульсировали образы: мокрое тело у озера, палец в его рту, шепот в капелле. Он вышел в коридор, намереваясь спуститься в погреб за вином, чтобы затопить этот пожар. И услышал плеск воды. Он последовал за звуком. Он привел его в маленькую, редко используемую купальню, круглую комнату с каменной купелью посередине, куда из трубы стекала горячая вода из подземного источника. Дверь была приоткрыта. Тэхен заглянул внутрь и забыл, как дышать. Чонгук стоял в купели по пояс в воде. Он был обнажен. Свечи, расставленные по краю, бросали трепещущий свет на его тело. Оно было… совершенным. Не мужественным в привычном, грубом смысле, а изящным, как у античной статуи. Узкие бедра, тонкая талия, плавные линии мышц на животе и груди. Вода стекала с его плеч, с острых ключиц, с соблазнительной груди. Его кожа казалась перламутровой в этом свете, и каждая капля воды была как бриллиант. Он мыл голову, запрокинув ее назад, и его длинная шея была открыта, уязвима и бесконечно обворожительна. Тэхен не мог пошевелиться. Он был пригвожден к месту, пленник своей собственной, вздыбленной плоти. Чонгук закончил и, не спеша, вышел из воды. Он не вытерся, просто стоял, позволяя воде стекать по ногам, по бедрам. Он знал, что за ним наблюдают. И это знание было написано в каждом его движении в том, как он провел рукой по мокрым волосам, откидывая их назад, в том, как выгнул спину, потягиваясь. Потом он взял простую белую сорочку, висевшую на скамье, и накинул ее. Ткань тут же прилипла к мокрому телу, став еще более откровенной, чем нагота. Только тогда он повернулся к двери. Его глаза встретились с глазами Тэхена. В них не было ни удивления, ни стыда. Было спокойное, почти ласковое ожидание. – Господин, – тихо сказал он. – Вы не спите. Тэхен вошел в комнату. Его шаги гулко отдавались в каменных стенах. Он подошел так близко, что чувствовал исходящий от Чонгука пар и холодок его еще мокрой кожи. – Что ты делаешь? – Его голос был хриплым от желания. – Омываюсь, – просто ответил Чонгук. Он посмотрел на свои руки. – Не могу уснуть. Кажется, твой замок не принимает меня. Его камни шепчут против меня. – Это тебе мерещится. – Может быть. – Чонгук поднял на него глаза. Вода капала с его ресниц, как слезы. – Или может, я просто слишком одинок. Ты держишь меня здесь, но ты так далеко. Ты смотришь, но не видишь. Он сделал шаг навстречу. Теперь между ними не было и сантиметра. Тэхен чувствовал тепло его тела сквозь мокрую ткань. – Помоги мне, – прошептал Чонгук. Он взял руку Тэхена и поднес ее к шнурку, которым была завязана сорочка. – Завяжи. Я не могу справиться. Мои руки дрожат. Это была наглая, откровенная ложь. Но Тэхен был не в силах ей противостоять. Его пальцы, грубые и неумелые, ухватились за мокрый шнурок. Он чувствовал, как бьется собственное сердце. Чонгук наклонил голову, предлагая себя. Запах роз, меда и чистого, мокрого тела ударил в голову, как хмельное вино. Он завязал узел. Или сделал вид, что завязал. Его руки не слушались его. Они легли на плечи Чонгука, на тонкие ключицы, ощущая под собой кости и кожу. – Чонгук… – прошептал он, и в этом имени была вся его агония. – Я здесь, – ответил тот, и его губы были так близко, что Тэхен чувствовал их движение на своей коже. – Я всегда здесь. Для вас. Их лбы соприкоснулись. Дыхание Чонгука было сладким и ровным. Тэхен знал, что должен отступить. Сейчас. Немедленно. Иначе он потеряет все. Но он не мог. Его руки сами обхватили этот хрупкий стан, прижали это мокрое, податливое тело к своему, к грубой ткани его ночной рубахи. Он услышал тихий вздох не протеста, а… удовлетворения. Чонгук обвил руками его шею, притянул к себе. Их губы встретились. Это был не поцелуй невинности. Это было падение. Это было погребение. Губы Чонгука были мягкими, влажными и безжалостно искусными. Они откликались на каждое движение Тэхена, но вели свою игру, заставляя его терять рассудок. Тэхен впился в них, как утопающий. Он сжал Чонгука в объятиях так сильно, что это могло бы причинить боль любому, кроме того кто стоял перед ним. Его руки скользнули под мокрую сорочку, ощупывая гладкую, прохладную кожу спины, изгиб позвоночника. Чонгук выгнулся в его руках, как лук, всем телом, предлагая себя. Тэхен оторвался, тяжело дыша. Его разум кричал о кощунстве, о грехе, о предательстве всего, чем он был. Но тело, его предавшее тело, требовало большего. – Ты… демон, – выдохнул он. Чонгук улыбнулся. Его губы блестели. – Нет, господин. Я просто ваш. Вы сами это решил в лесу. Помните? Вы накинули на меня свой плащ. Вы взяли на себя ответственность. Так возьмите же меня полностью. Он взял руку Тэхена и медленно, не отрывая глаз, приложил ее к своему сердцу. Под тонкой кожей и ребрами билось ровное, спокойное сердце. – Я ваш. Моя красота, мое тело, мой грех. Все ваше. Тэхен сорвал с него мокрую сорочку. Она упала на каменный пол бесформенной тряпкой. Он вглядывался в это тело при свечах, в каждую линию, каждую тень. Это было искусство, которое требовало поклонения. И он пал ниц. Он поднял Чонгука на руки, тот был удивительно легким, и понес в свою опочивальню. Он не видел лестниц, не видел встревоженных лиц служанок, мелькнувших в конце коридора. Он видел только полуоткрытые губы, темные глаза, смотрящие на него снизу вверх с тем же выражением покорности и скрытого торжества. В опочивальне он опустил его на свою огромную кровать с балдахином, сбросил с себя одежду. Доспехов на нем не было, но он чувствовал себя более уязвимым, чем когда-либо под вражескими стрелами. Чонгук лежал на спине, разметавшись на темных шелках. Его тело было бледным пятном в полумраке комнаты, освещенной лишь одним канделябром. Он не закрывался, не стыдился. Он был прекрасен в своей откровенности, как жертва на алтаре. – Тэхен, – прошептал он впервые, не «господин», а Тэхен. И в его устах это имя звучало как заклинание. Тэхен опустился перед ним на колени. Он целовал его лодыжки, икры, внутреннюю сторону бедер, чувствуя, как под его губами дрожит это совершенное тело. Чонгук стонал тихо, мелодично, будто пел. Его пальцы вцепились в волосы Тэхена, не отталкивая, а притягивая ближе. – Я… я не делал этого раньше, – пробормотал Тэхен, его губы были у самого источника соблазна, где бедра сходились в грешный треугольник. Чонгук хрипло засмеялся. – А я делал. Много раз. Позволь мне научить тебя. Позволь мне быть твоим грехом, твоим искушением, твоим падением. Он потянул Тэхена вверх, к себе, и их тела слились. Кожа к коже, жар к прохладе. Тэхен ощущал каждую выпуклость, каждую впадину этого тела под своим. Он был грубым, закаленным в боях воином, а под ним лежало существо из шелка и лунного света. – Медленно, – прошептал Чонгук ему на ухо, когда Тэхен, теряя остатки контроля, попытался войти в него. – Я хочу чувствовать каждый момент. Хочу, чтобы ты запомнил, как ты взял меня. Как ты перестал быть святым рыцарем и стал… моим. Он направил его, помог, и Тэхен, сдавшись, вошел. Тесно, жарко, невероятно. Чонгук вскрикнул коротко, не от боли, а от торжества. Его ноги обвились вокруг бедер Тэхена, его руки вцепились в его спину, и его ногти впились в кожу, оставляя следы. Тэхен потерял счет времени. Он двигался, повинуясь лишь животному инстинкту и голосу, который шептал ему на ухо сладкие, но развратные речи: «Да, вот так… ты мой… твой Бог не видит тебя сейчас, он отвернулся… я твое новое божество… молись мне…» Это был ритуал. Падение. Отречение. Чонгук принимал его, обволакивал его, поглощал его, и каждое движение было и наслаждением, и пыткой. Тэхен смотрел в его лицо запрокинутое, с закрытыми глазами, губы полуоткрыты в беззвучном стоне. Он был прекрасен. Дьявольски, нечеловечески прекрасен. Когда волна накрыла его, вырывая из груди хриплый крик, Тэхен услышал смех. Тихий, ликующий смех Чонгука, прямо у его уха. – Теперь ты мой, – прошептал демон. – Навсегда. Тэхен рухнул на него, чувствуя, как мир, который он знал, разлетается на осколки. Он был пленником. Рабом. И в глубине души, под тяжестью греха, он чувствовал странное, ужасное освобождение. Он больше не должен был быть святым. Он мог просто быть.