Риск

      Поздно настолько, что ночной город погрузился в полутьму. Не горят окна в домах, редко проезжают автомобили, и фонари мерцают то тут, то там. В глубине номера бубнит телевизор, сменяя картинки, что пятнами ползут по стенам. Луна спряталась за облаками, но балкон всё равно ярко освещён холодным светом исполинского баннера на соседнем здании. Взгляд сам собой возвращается к нему; на белом фоне чёрные глаза с поднебесья наблюдают за фигурой на балконе. Высокое грузное тело – крошечная точка под гипнотическими очами, будто муравей перед Богом. Один из многих, незначительный перед чужим величием. Это горькое чувство просит залить себя сладким ликёром, и очередной бокал касается губ в прохладном поцелуе. Лёгкий ночной ветер ласкает открытые шею и плечи, ерошит волосы и проводит по щекам, но никогда прежде Тайлер не чувствовал себя более обделённым и чёрствым.       Луи, звеня бутылками, усаживается в плетёное кресло напротив, ставя новые порции алкоголя на столик между ними, и, заметив, куда направлен взгляд друга, смотрит туда же, хмыкая: — Клянусь, ему стоит уйти в модели. Камера его любит.       Тайлер, будто пойманный за чем-то неприличным, неловко отводит взгляд, хмурясь и пытаясь с разбегу придумать другую тему для разговора, но Луи огорошивает его признанием. — Между нами: у меня с ним было.       Воздух спутанным комом застревает в горле, и Тайлер глупо переспрашивает.       Луи слова даются просто, с улыбкой и мечтательным коротким взглядом на баннер: — Я трахнул Чон Чонгука. В Нэшвилле.       Он явно гордится этим, будто это какое-то достижение. Тайлер чувствует прилив отвращения, впервые за все годы дружбы. — Он гей? — Он не просто гей. Ти, ты, конечно, мой друг, лучший друг, поэтому ты для меня всегда номер один, но я не могу отрицать, что Чонгук – один из самых блестящих игроков десятилетия…       Тайлер несдержанно фыркает, но Луи отмахивается от этой реакции: — …Так вот он не просто гей. Он грёбаное совершенство. Во всём, везде, не только в хоккее. — Я не понимаю, к чему ты клонишь.       Видно, что Луи колеблется, будто в нём борются два противоположных желания. С одной стороны, секрет Чона не стоит сообщать кому-либо, тем более его давнему сопернику. С другой, ужасно зудит поделиться. И Луи, отбрасывая в сторону осторожность, выбирает второе, опустив голос до шёпота. — У него нет члена. Прикинь, у него типа вагина. Он интерсексуал.       Алкоголь застывает на полпути к желудку, и Тайлер закашливается, лупя себя по груди. Распахнутые в шоке глаза слезятся, и он отворачивается, чтобы смахнуть влагу с ресниц и удивление с лица. Это точно не то, что он ожидал услышать. Он, вероятнее всего, не отреагировал бы, окажись Чонгук просто геем: в конце концов, тот всегда был «другим», и какой-то частью себя Тайлер знал (или надеялся), что Чон не из тех, кто пускает слюни на фигуристок. Но это… — Только не говори никому. Просто… сделай вид, что не слышал, ладно? — Луи пытается заглянуть Тайлеру в лицо. — Не надо портить человеку жизнь, Ким. Он не такой, как ты рассказывал, совсем наоборот… — То, что его пизда тебя по первому разряду обслужила, не делает его хорошим.       Откуда эта злость внутри? Откуда раздражение от блаженного взгляда друга, скользящего по лицу на баннере? Бездонные глаза Чонгука знающе смотрят на своего соперника; за белоснежным лбом прячутся ответы на все вопросы, и Ким только сильнее бесится, потому что ему их точно не достать.       Он встаёт с места и, облокотившись на перила, ревностно припечатывает: — Ты не знаешь его, как я.       Чон Чонгук никогда не был ему другом – они и говорили от силы лишь пару раз за десяток лет. Но он всегда был рядом, вышагивал тенью, и, сколько бы голов ни забивал за матч Тайлер, он всё равно оставался мерилом успеха. Порой Тайлеру казалось, что он сходит с ума: каждый выигрыш, каждый кубок, каждая газетная статья – всё сравнивалось с тем, что было у Чонгука. Вот только сам Чонгук жил точно так же, по привычке отслеживая каждую новость в ленте со знакомым именем. Тайлер не знал, какое кино любит Чонгук и любит ли вообще, что играет у него в наушниках, когда он занимается в зале, и в какой позе засыпает – но он знал до мельчайших деталей, как искажается его лицо в досаде, каким узлом он завязывает шнурки на коньках и сколько родинок у него на шее. Иногда он гадал, смотрит ли Чонгук, так же, как и он, интервью с ним, запоминая ответы на вопросы.       С ветром на отросшие волосы Кима обрушивается и порыв ностальгии. Воспоминания кружатся в голове, порой сталкиваясь друг с другом, порой исчезая совсем, чтобы залететь внутрь вновь, ярким пятном напоминая о себе.       Им по десять лет, и каждого по отдельности покусывает за красные носы зависть. Лезвия одного скользят по льду быстрее, чем у другого, и за блеском ледяной крошки появляется лицо с самодовольной улыбкой, мало похожее на то, что светит с баннера. Соперники ликуют, неуклюже обнимаются, отбрасывая в сторону свои клюшки, и на плечо опускается тяжёлая рука. — Откатывай лучше, Тайлер, если хочешь в команду. Одной силы в хоккее недостаточно.       Слова тренера надолго застревают в голове, скребя по мозгам после тренировки. Горячая вода совсем не согревает продрогшее на арене тело, наполненное леденящим страхом не пройти отбор. — …Тренер сказал, что я рождён, чтобы быть на льду… — слышится под дверью раздевалки, когда Тайлер собирается покинуть спорткомплекс.       Мальчишка, сидящий на полу, подогнув коленки и прижимая мобильник к уху, поднимает взгляд. Его брови дёргаются, будто он вот-вот что-то скажет, но Тайлер как можно быстрее шагает к выходу. Ему нечего сказать Чонгуку. У них не вышло подружиться: Тайлер думал, что точно получится, раз уж они оба азиаты, единственные в группе, но Чонгук всё время был слишком отстранённым, слишком холодным – недосягаемым. Очевидно, считал себя лучше других: ах, ну куда им до гения, вставшего на коньки в три года! Мама всегда говорила Тайлеру, что он был бы идеальным ребёнком, если бы не одна его черта, приносящая им одни неприятности – состязательность. Если у него не самая высокая оценка за тест по математике, то он без присущей его возрасту робости высказывал учителю, что тот проверил всё неверно и стоит пересмотреть работу Тайлера. Если кто-то из кузенов хвастал навыком, то это становилось для Тайлера вызовом показать, что он может лучше.       Но при всех талантах, при всей своей целеустремлённости и смекалистости, Тайлер всё равно катается не так хорошо, как Чонгук… нет, он катается хуже Чонгука.       Поэтому улыбка сама наползает на лицо, когда Чонгук соскальзывает с перекладины. Тренер, поддерживая его понурую фигуру за талию, отчитывает его за слабую форму, наказывает не вылезать из зала, и Тайлер поворачивается к одному из мальчишек, не сдержав язык за зубами. — Атлет из Чона никудышный.       Чонгук слышит. От досады он закусывает губу: до боли обидно, что он явно мельче большинства и что скорость – единственное его преимущество на льду. После грубых тренировочных матчей тело будто не своё, потому что более крупные ребята не то, что не рассчитывают свою силу, – они специально посильнее толкают в борт, выбивая воздух из лёгких. Особенно придурок Ким, который из дружелюбного мальчишки превратился в главного провокатора. Тому везёт: размерами не уступает белым ребятам, в то время как Чонгуку не перестают советовать уйти в фигуристы. Тайлер точно на своём месте, и, как говорит тренер, если отшлифует свои навыки, то уже через несколько лет будет держать в руках кубок Стэнли. Чонгук не так хорошо вписывается в хоккей, как Тайлер… нет, он вообще не вписывается.       Но обоим сильно хочется стать лучше, встать выше. Желательно, на пьедестал с кубком в руках.       Им по пятнадцать, и Чонгук мчит к выходу с арены следом за Тайлером, швыряя шлем с мокрой головы на скамью: — Какого хера ты спасовал через центр?! — Какого хера ты на меня взъелся?! — взрывается в ответ Тайлер, разворачиваясь и швыряя в Чонгука перчатку. — Что, всё пошло не так, как принцу захотелось? — Есть тактика, которой надо придерживаться, а твои финты – это неоправданный риск!       Вся команда собирается вокруг, с интересом и настороженностью наблюдая за перепалкой и готовясь разнимать спорящих, если придётся. А им наверняка придётся – не первый раз Тайлер выделывается.       Ким разводит руками и обманчиво-спокойно поясняет: — Чон, хоккей – это игра, а в ней всегда есть место азарту и риску… — Нет! Я, как капитан, приказываю придерживаться тактики!       Чёрные глаза Чонгука полыхают от ярости, и он тяжело дышит, мокрый и красный после прогона. Тайлер смог пережить то, что благодаря половому созреванию тело Чонгука пришло в «норму» для такого сурового вида спорта и он перестал быть слабаком, которого можно хорошенько пнуть на матче, чтобы он разнылся. Но назначение на должность капитана он так и не пережил, не смирился; ему до сих пор непонятно, почему Чон, ведь он сам ничем ему не уступает: он стал лучше кататься, также быстр, куда сильнее и интеллект что надо. Тайлера любят сокомандники, а Чонгук как был белой вороной, так и остался, так почему же он? — Приказываешь? — Ким свирепеет на глазах, зыркая на капитана из-под мокрой чёлки. Он делает пару шагов тому на встречу и выплёвывает: — Ты не можешь мне приказывать. Ты не мой капитан.       Что удивительно, неуважение и явная провокация вызывают у Чонгука лишь снисходительную улыбку: — Я капитан команды, хочешь ты этого или нет. Твоя зависть – это лишь твоя проблема, и вся команда не должна страдать от твоих психозов.       Так же точно, как и шайбой в ворота, Чонгук попадает словами в самое болезненное место. Парни прячут глаза, не смотрят на Тайлера, потому что, вопреки своей приязни к нему, понимают, что капитан прав – зависть не просто заметна, она заполняет собой всё пространство, когда эти двое рядом. В такой атмосфере тяжело работать, тяжело чувствовать сплочённость, без которой точно не выиграть, ведь раскол среди их команды будет лишь на руку соперникам. Финальный матч совсем скоро, от него зависит карьерный путь каждого из них; с такими профессиональными соперниками им только тренироваться и тренироваться, но, когда Ким воспринимает в штыки каждое решение Чона, а Чон, обычно сдержанный, ведётся и отвечает ему, тогда не может быть и речи о продуктивной работе.       Юная бедовая голова совсем не контролирует порученное ей тело, и изо рта вылетает: — Какой из тебя капитан? Ты пидарас, который даже в душ с сокомандниками стесняется сходить.       У Чонгука учащается дыхание и вздувается вена на лбу. Его круглые глаза изображают будто бы испуг, но это обман зрения – у него подскакивает адреналин, и в следующую секунду он бросается на Кима с кулаками. Это не похоже на их детские ссоры, это настоящая драка. Мелькают удары, болит растерзанная кожа, и на покрытие капает первая капля крови.       Их разнимает тренер. Он за шкирки тащит обоих в сторону своего кабинета, однако у дверей рявкает Чонгуку ждать в коридоре, а Тайлера взашей заталкивает внутрь небольшой комнаты, да с такой силой, что тот напарывается на кресло для посетителей. — Что, Ким, кровь бурлит? Так я её мигом остужу! — морщинистое красное лицо перекошено гневом. Тренер не ждёт, когда Тайлер сядет или хотя бы встанет ровно, он лупит словами наотмашь: — Как только мозгов хватило на капитана бросаться! Тут есть что-нибудь, а?!       Тайлер пытается увернуться от указательного пальца тренера, с силой тыкающего ему в висок: — Он первый на меня кинулся! — А мне похуй, Ким, первый или последний! Ты, сучёныш, понимаешь, что тебя никто к себе не заберёт? Хочешь в НХЛ? А вот хер тебе, раз ты такой конфликтный!       От этих слов кровь и впрямь стынет в жилах, и Тайлер повисает провинившимся щенком в руках тренера. Тот встряхивает его за край формы, брызжа слюной и не отлипая бешеными глазёнками от потного лица хоккеиста. — Свой характер будешь показывать на городском катке со шпаной. А здесь нужен профессионализм. Засунь все свои чувства в жопу и играй, и играй так, как велят тебе капитан и тренер. Понял меня? — Да, сэр. — Чона и пальцем не трогаешь. Понял меня? — Да, сэр. — Чтоб извинился перед ним. — Да, сэр, — почти шёпотом мямлит Тайлер.       Отрезвлённый этим разговором, он еле волочит ноги, когда тренер почти вышвыривает его за порог. Чонгук перед ним ни жив ни мёртв, светя бледным лицом и трясясь от страха, ожидает своей порции «розгов». Но его тренер не хватает и не толкает, лишь кивает и спокойно зовёт: «Проходи». — Уши не грей, Ким, — он сурово велит Тайлеру уходить и не ждать капитана.       Вся команда уже разошлась по домам, поэтому Тайлер может в тишине и без лишних взглядов обдумать происшествие, попутно приводя себя в порядок.       Тренер – это второй отец для каждого спортсмена. Тренируясь почти весь день, с ним Тайлер проводит даже больше времени, чем с родным, потому, хочет он этого или нет, но мнение тренера всегда принимается как авторитетное. Он научил держать клюшку, он научил уверенно кататься, однако, помимо хоккейных премудростей, он также научил Тайлера хоть иногда прикрывать свой рот. Он полноправный его воспитатель, и попадать к нему в опалу – попросту стыдно. Действительно, вряд ли олимпийские чемпионы бьют друг другу морды перед матчем; Тайлеру не будет места среди них, если он не научится держать себя в руках. В конце концов, надрать Чону зад он всегда может на арене или в турнирной таблице. Озарение приходит в тот момент, когда Ким, высушив волосы и собрав сумку, оглядывается на пустую раздевалку: ему нужно направить весь яд, что так отравляет его, прямиком в игру. Пусть вся зависть, агрессия и голод скопятся на кончике его клюшки.       Вокруг спорткомплекса ни души, темно и свежо. В их краях редко какой вечер выдаётся таким тихим, поэтому, ловя момент, Тайлер решает дождаться Чонгука, чтобы здесь и сейчас покончить с унизительными извинениями. Он с ногами запрыгивает на ближайшую скамейку, усаживаясь на её спинку. За время ожидания он успевает замёрзнуть, потому что Чонгук появляется только через полчаса, странно семеня прямиком к Киму; даже подзывать не пришлось, заметил сам. — Долго же он тебя там истязал, — устало выдыхает Тайлер, тут же заостряя внимание на необычной походке. — Ты в порядке?       Чонгук вздрагивает от этого вопроса, и его глаза пускаются бегом по парковке за спиной нападающего, пока мозг пытается придумать ответ. Смятение Чона передаётся и Тайлеру, и он сразу переходит к главной теме разговора, не дожидаясь ответа. — Прости за то, что я сказал сегодня… и вообще за всё, — с трудом выдавливает Ким. Он не то чтобы считает себя до конца виноватым, и не то чтобы искренне раскаивается, но у него было достаточно времени для подбора нужных слов, которые помогут ему держать отношения с капитаном команды на приемлемом уровне. — Я буду играть исключительно по отработанной схеме и больше не буду тебя доставать. Мир?       Протянутая рука всё ещё хранит на себе тепло кармана куртки, но чем дольше Чон колеблется, тем быстрее она остывает. По его лицу бродят нерешительность, недоверие и осторожность, но он всё же вкладывает свою ладонь в ладонь Тайлера, заглядывая тому в глаза.       Волоски на коже становятся дыбом, когда Чонгук впервые дарит ему улыбку: — Мир.       Последующий матч оказывается проигран, и после тринадцатого пересмотра записи игры, Тайлер приходит к выводу, что у них был бы шанс на победу, если бы он спасовал через центр, прямо как на злополучной тренировке. Разгром их команды не вызвал в нём злости – только разочарование, и в первую очередь – в себе. Проигрыш настолько его поразил, что после матча он сидел в раздевалке, не имея сил в руках хотя бы разуться, а остальные члены команды с опаской поглядывали на него, ожидая какого-нибудь очередного выпада в сторону капитана или оплошавшего вратаря, но Ким просидел около часа, пялясь в ворсинку на полу и прислушиваясь к звону в ушах. Он не проронил и слова дома, и мать, испугавшись внезапной апатии сына, даже намеревалась отправить его к специалисту, чтобы тот помог оправиться после первой крупной неудачи, – и вот тогда ему пришлось хриплым после долгого молчания голосом уверить родителей, что он в порядке и что ему просто нужно немного времени прийти в себя. «Немного» растянулось на неделю, полную анализа игры по кадрам, ударов шайбой по стенам гаража и убитых часов в спорткомплексе. Нет, он не тренировался там; он сидел на трибунах, слепо наблюдая за тем, как малышей учат стоять на льду, как раз за разом падают фигуристы, как любители неуклюже орудуют клюшкой. — Я виноват.       Чонгук тоже приходил на арену и сидел напротив, на другой стороне. Как давно он перебрался на соседнее сидение, Тайлер не может сказать наверняка. Он бросает косой взгляд на жующего губу Чона, тут же равнодушно возвращая его обратно на лёд. — Не виноват, — понуро заверяет он. — У меня был выбор забить болт на твои слова и спасовать, как хочу. Я этого не сделал.       Почему-то не сделал. Не смог ослушаться. — Нет, виноват! Мне не нужно было загонять тебя в рамки, в конце концов ты лучший игрок в команде, мне стоило прислушаться к тебе…       Тайлера, кажется, подводят уши, ибо не мог Чон Чонгук сказать о нём такое.       Чонгук, осознав, что ляпнул, рдеет и будто бы пытается спрятаться: опускает взгляд, натягивает рукава по самые кончики пальцев, утопает в высоком воротнике свитера и вжимается спиной в сиденье. — Не смотри на меня так. Я вообще всегда тебе завидовал. — Ты мне?! — у Кима вытягивается лицо, и он поворачивается всем корпусом к капитану, показывая, что готов слушать. Чужое смущение он вновь игнорирует, так что Чонгуку некуда деваться, кроме как честно рассказать о своём истинном отношении. — Ты сильный… — Ты тоже. — …Ты ловчее, быстрее, ты играешь каждый раз как в последний. У тебя свой стиль, ты буквально дышишь хоккеем. Лёд – это твоя стихия. У меня поджилки тряслись каждый раз, когда нас на тренировках ставили друг против друга, — Чонгук отпускает смешок, но быстро серьёзнеет. — И у тебя западное имя, так что никто не дразнил тебя, коверкая буквы. — Я ни разу не слышал, чтобы тебя дразнили. — Должно быть, не решались при тебе, ведь ты тоже кореец.       Абсолютно неожиданно, без всяких источников, ледяная корка на сердце Тайлера покрывается влагой, потихоньку оттаивая от открытости и уязвимости Чонгука. Тот краснеет, мямлит, прячет взгляд, невпопад хихикает, но всё равно, превозмогая себя, приоткрывает дверьку в свою голову, позволяя наконец узнать о себе чуточку больше. И Ким совсем не думал, что это будет для него так важно, что ему действительно хочется узнать, что там внутри.       После небольшой паузы, он, собравшись с мыслями, скрипит петлями в ответ: — Тэхён – моё корейское имя. Дома я Тэхён, а здесь – Тайлер.       Чонгук широко распахивает глаза и одними губами повторяет имя, о чём-то задумываясь. Тэхён после такого количества откровений решается на ещё одно. — Я ведь тоже тебе завидовал, знаешь… — Знаю, — Чонгук еле сдерживает улыбку. — Все знают. — Вот чёрт.       Как ни странно, Тэхён знал, что все знают, но Чон всегда был мало вовлечён в коллектив и, по его скромному мнению, был самым настоящим тормозом, поэтому надежда, что он не догадывается о чёрной зависти сокомандника, теплилась внутри. Они делят один смешок на двоих, выдыхая прозрачные комочки пара, растворяющиеся друг в друге, и Чонгук, осмелев, толкает своим плечом плечо Тэхёна. — Да ладно, ты просто более эмоциональный, поэтому это было так очевидно.       Если бы пять лет назад кто-нибудь сказал Тайлеру, что он будет сидеть и по душам общаться с Чон Чонгуком, он бы ни за что не поверил. Тот, кто сейчас сидит рядом с ним и винит себя в проигрыше команды, тот, кто так искренне говорит о себе, совсем не вяжется с тем образом, который за долгие годы Ким выстроил в своей голове. Чонгук не кажется высокомерным или заносчивым, он кажется… обыкновенным? Когда наступает очередная пауза, Тэхён украдкой разглядывает профиль Чонгука: его крупный округлый нос, родинки по контуру лица и отражение катка в глазах. Он всегда был таким… хорошим, или он просто повзрослел? Зря ли Тэхён потратил столько лет на ненависть, или эта самая ненависть помогла Чонгуку вырасти?       Собравшись с духом, Тайлер вновь протягивает оливковую ветвь: — Я не буду идти против тебя, но если когда-нибудь я почувствую, что риск оправдается, то я буду действовать так, как считаю нужным.       Чонгук отвечает ему кивком и полуулыбкой. — В конце концов, мы же команда, — Тайлер ждёт, что капитан согласится с ним, но тот лишь снисходительно тянет уголок губ выше, отворачиваясь. Неоднозначный жест он принимает за солидарность.       Им по двадцать, и Чонгук уже два года играет за «Чикаго Блэкхокс». Его заметили ещё пять лет назад, и уже тогда, во время своего последнего разговора с Тайлером, он знал, что, как только придёт время для драфта, Чикаго возьмут его к себе. Они, конечно, не друзья, но Тайлера сильно кольнула обида от того, что он понятия об этом не имел. Сам он оказался в составе «Нэшвилл Предаторз», и безумно гордился этим: нет ничего почётнее, чем играть за клуб из своего родного города.       Ему хотелось бы сказать, что без Чонгука жилось прекрасно – вот только он без него не жил. Чонгук стал появляться всё чаще и чаще на спортивных каналах, в ленте новостей, в тупых утренних шоу, которые Тайлер ненавидел, но всё равно продолжал смотреть за плотным завтраком перед тренировкой, чтобы вслух посмеяться над неловкостью Чона под прицелом камер. Когда он смотрел за игрой Чикаго, зависть всё равно никуда не уходила, но за последнюю пятилетку она явно претерпела некоторые метаморфозы. Она перестала быть желанием превзойти, столкнуть на самое дно; теперь это была нужда оказаться вместе с ним на льду, в одном ряду, плечом к плечу, чтобы четыре их руки держали кубок. И если первая зависть росла из неуверенности в себе, то из чего росла другая – оставалось загадкой, о разгадке которой Тайлеру не хотелось думать.       Он многого мог бы избежать, если бы до совершенства довёл хладнокровность, если бы не затыкал свои чувства и думал над ними тщательнее. Он мог бы избежать опрометчивого порыва затусить в Чикаго с другими игроками НХЛ, когда, наспех нацепив свои лучшие вещи, он прыгнул в такси, думая лишь об одном определённом человеке, которого там увидит. Но он послал самоанализ и самоконтроль к чёрту, влил в себя всё, что только мог удержать в себе его желудок, и загнал Чона в дальний угол чужого пентхауса, куда почти не доносились голоса.       Тайлер не может бредить; Чонгук общался только с ним весь вечер, нахваливал его стиль игры и форму, и даже сейчас не говорит ни слова против, когда его лопатки касаются прохладной стены, а талию сдавливают цепкие пальцы. Но как только губы Тайлера прижимаются к его, он со всей силы отпихивает его от себя, больно ударяя в грудь. Этот испуганный и возмущённый взгляд Ким запомнит надолго, потому что уже через пару дней после происшествия над ним устроят «суд» в штаб-квартире клуба, решая, есть ли гомосексуалу место в НХЛ.

***

louiselou: ты же не убьёшь его? tkim: нет конечно tkim: ну может выбью парочку зубов louiselou: тайлер. tkim: просто скинь мне адрес. обещаю, что ничего плохого не стану делать       Тайлер в Лос-Анджелесе лишь первый день, а у него уже нервы сдают из-за невыносимой жары западного побережья. Город ангелов не предстал перед ним таким же, как тогда, когда он приехал сюда впервые восемнадцатилетним юнцом. Должно быть, за семь лет сердце остыло и не горит так ярко, воспринимая каждую рабочую поездку именно как рабочую, а не весёлое мини-приключение. Завтра снова улетать обратно в Нэшвилл; напиться бы и оттянуться как следует с калифорнийскими красавцами и красотками – однако Луи проболтался, что Чонгук тоже на некоторое время засел в своём доме в Малибу. Разве это не идеальная возможность отомстить за причинённый вред?       Пять невыносимых лет Тайлер провёл, катаясь по чрезвычайно тонкому льду. Ему намекнули уйти из команды, но «Предаторз» были его мечтой слишком долго, чтобы из-за пущенного Чон Чонгуком слуха просто так отказаться от неё, от заветного кубка и многолетних трудов. Отношение к нему в команде изменилось кардинально: с ним брезговали принимать душ после тренировки, его перестали звать пропустить по стаканчику в выходной и его чаще обычного обзывали пидором в стрессовых ситуациях. И даже в его «бороды» никто не верил – как много значит авторитетное слово!       Безусловно, перемирие с Чонгуком было забыто. Тайлер проклинал его каждое утро, а свой блудливый рот – каждый вечер. Но если Луи сказал правду и Чонгук и вправду «мальчик с изюминкой», то Тайлер, наверное, чувствует что-то гораздо сильнее ненависти к нему. Что-то, что заставляет его на матчах, плевав на штрафы, лупасить Чона до кровавого месива вместо лица.       Проходит минут семь, прежде чем экран смартфона загорается от нового сообщения. louiselou: Си Лэйн Драйв, 26015       Не думая дважды, Тайлер покидает отель и на ходу ловит такси. Калифорнийское солнце близится к закату и выжигает глаза, стоит только взглянуть в окно автомобиля; Тайлер прячет мокрые глаза, опустив их на свои дрожащие пальцы. И вот он снова, как пять лет назад, едет чёрт пойми куда без какой-либо заготовки разговора – и это очередная плохая идея. Такси едет, по ощущениям, чертовски медленно, да и в движке что-то странно бухает. Тайлер прислушивается и понимает, что это не деталь машины тарахтит и судорожно бряцает – это у него в груди ржавая деталька завелась от переизбытка эмоций.       «Может, попросить таксиста развернуться?» — мелькает в голове.       Тайлер прижимает руку к груди и делает пару глубоких вдохов, понемногу успокаиваясь, но тут ему на глаза попадается табличка с названием нужной улицы, а за поворотом уже виднеется высоченный забор, и глупый мозг снова путает шанс увидеть Чонгука с ответственным матчем, рассылая по организму тревогу и запал.       Возле глухих ворот не дует ветер, не так печёт солнце, и Тайлер, чуть остыв, давит кнопку звонка.       Проходит около минуты, но ничего не происходит, и где-то внутри закрадывается сомнение, а дома ли Чонгук вообще. Почему-то Тайлер не подумал об этом раньше... ах, да, у него совершенно отключились когнитивные функции мозга по дороге сюда. Он поднимает взгляд на небольшую камеру и вытягивается поближе к ней, так, чтобы точно попасть в кадр. — Чон, это я, Тайлер! Помнишь меня? Ты мне в Бостоне шайбой в лицо зарядил.       После такого приветствия Тайлер бы сам не пустил кого-либо к себе на порог, но, на удивление, раздаётся щелчок, и ворота разъезжаются в стороны, позволяя войти. Ким ожидал увидеть за забором покрытие для гольфа или какой-нибудь помпезный фонтан, но перед домом зеленеет самая обычная лужайка с цветочным рядом вдоль каменной дорожки. Фасад такой же непримечательный, простой и без изяществ – редкость для Малибу, хотя Чонгуку, пожалуй, и подходит как нельзя кстати: тот тоже не любит отсвечивать, выкатывать своё «я» перед всеми. Сам хозяин скромного жилища стоит на пороге, скрестив руки и хмуро глядя на гостя, всем видом показывая, что посетителям не рад... или одному конкретному посетителю вообще? Взгляд Тайлера падает на серые спортивки, и неволей вспоминается услышанное от Луи; до сих пор с трудом верится, что за этой тканью нет члена. — Что тебе нужно? — твёрдо спрашивает Чонгук, когда нога Тайлера опускается на первую ступеньку невысокой лестницы между ними. — Показать, как отлично справился мой стоматолог, — Тайлер как можно шире улыбается, обнажая зубы. — Ты своим ударом подарил ему несколько тысяч баксов.       У Чонгука чуть опускаются плечи и разглаживается морщинка меж бровей: — Я уже сотни раз сказал, что не рассчитал, что шайба отрикошетит тебе в лицо, и мне очень жаль. Ты за компенсацией пришёл? Откуда ты вообще знаешь про этот дом?       Тайлер, наконец, ровняется с Чонгуком и смыкает губы, однако улыбка с его лица никуда не девается – она становится более гадкой. — Один паренёк сказал. Мы с ним всю жизнь дружим, — и, прежде чем произнести имя, Ким с наслаждением впитывает замешательство на лице соперника. — Луи.       Каждый дрогнувший мускул на чужом лице, каждый выдох, каждая эмоция – всё это жадно подмечает Тайлер, изголодавшись по этому круглому лицу. Чонгук, ссутуливаясь, отворачивается и пытается скрыться в доме, но гость следует за ним, загоняя словами в ловушку. — Мы делимся друг с другом всеми секретами. Нет ничего, о чём бы Луи мне не рассказал. Он... — Ты всё знаешь, я понял! — взрывается Чонгук, разворачиваясь и всплёскивая руками. Его лицо горит в последних алых лучах солнца, а глаза до краёв наполнены бешенством, которого Тайлер не видел у него даже в самых потных матчах. — Зачем ты пришёл?! Поиздеваться надо мной?! Шантажировать меня?! — А почему нет? — повышает в ответ голос Тайлер. — Ты же спокойно рассказал всем, что я тебя домогался в Чикаго!       Чонгук теряет дар речи и только и может, что немо раскрывать рот, бегая взглядом по лицу, что отражает глубочайшее к нему презрение. Ярость высыхает в его глазах, оставляя на дне лишь растерянность. — Я никому не говорил... — Да ну? Тогда почему меня чуть не выперли из лиги? — Возможно, кто-то нас увидел, но я никому не говорил, клянусь!       Тайлер порывается сострить, но в надрывном голосе Чонгука слышится искренность, и он тушуется. Он годами жил с уверенностью, что в своём положении стоит винить исключительно Чона, и только спал и видел, как бы отомстить тому. Но он вновь ошибся на его счёт. Он набрался опыта в хоккее, но вот мозг, кажется, не развивался с пятнадцати лет. — Тогда почему ты меня тогда оттолкнул? — вопрос срывается с губ сам собой, и Тайлер даже не уверен, откуда тот взялся.       Точно, просто уязвлённое эго раскрыло рот.       Чонгук выглядит теперь не просто растерянно – он выглядит беспомощно, смотря куда угодно, но только не Киму в глаза: — Что? — Я спросил, — Тайлер делает шаг навстречу, и Чонгук пятится, пока не упирается бёдрами в комод, — почему ты тогда меня оттолкнул, раз тебе нравятся мужчины.       «Что ты делаешь?» — скребётся внутри собственного черепа Тайлер, но эго за пятнадцать лет настрадалось достаточно, чтобы опять пытаться подчинить эмоции себе.       Носы практически сталкиваются друг с другом, и Тайлер чуть тише, маскируя обиду в голосе, добавляет: — Чем я хуже Луи?       Впервые за вечер, Чонгук не отводит взгляд: — Луи хорошо ко мне относится. Он замечательный... — Да, замечательно распиздел твой секрет, который может стоить тебе карьеры, — тут же передразнивает Тайлер.       Чон строит до того печальную моську, что его становится жаль: может, ему правда нравился Луи, и предательство больно колет ему сердце. Захлёстнутый волной сострадания, Тайлер склоняется к шее Чонгука, вдыхая чистый аромат мыла и прижимаясь губами в поцелуе к коже, тут же покрывающейся мурашками. — Я никому не скажу, — заверяет он, спускаясь невесомыми поцелуями ниже и ниже, останавливаясь у кромки футболки.       Грудь Чонгука вздымается на каждом вдохе, а сам он дышит через рот, пытаясь выловить взглядом подвох, но его нет: Тайлер правда никому не скажет. Никто не узнает.       Никто не узнает, как мягко Чонгук может отвечать на поцелуи, переплетая свой язык с чужим. Как он может цепляться за плечи, чтобы не потерять равновесие от головокружения. Как он выдыхает, прерывая поцелуй, будто расстраиваясь, что воздух в лёгких не бесконечный.       Тайлер знает, что Чонгук тоже никому не скажет о том, как он умеет дарить ласку, мешая осторожную нежность с нетерпеливой грубостью, то трепетно очерчивая рельеф мышц, то вгрызаясь в них, оставляя свой след.       Чонгук ведёт их в спальню, по пути теряя часть одежды и оставаясь лишь в белье – вопреки ожиданиям, обычные шортики. Тайлер не понимает, почему так хочется медлить, но, с другой стороны, в этом есть смысл – оставить на теле Чонгука столько следов, сколько лет Ким потратил на слепую ненависть к нему. Красное пятно в основании шеи – за первый год обучения, истерзанный под рваные выдохи сосок – за драку на втором году; каждое новое пятно появляется под счёт и под воспоминания о вражде, о зависти и о неудовлетворённом желании сблизиться. Он опускается всё ниже, сгибая колени, и, прижимаясь лицом к мягкому низу живота, тянет бельё вниз. Сердце замирает в предвкушении; Луи не врал: у Чонгука между ног гладкая влажная вульва. Тайлер поднимает взгляд: там – холмы твёрдых мощных мышц, крепкое сильное тело. Здесь – маленькая киска с выглядывающими наружу малыми губами. И этот контраст заставляет вслух ахнуть, поражённо обвести пальцем контуры вульвы, ловя кожей чужую дрожь.       Язык сам собой мелет: — И как давно Чонгукки не целка?       Чонгук зарывается пятернёй в волосы Тайлера, со всей силы сжимая их у корней и вырывая из мужчины болезненный стон: — Ты меня за кого принимаешь? Продолжишь такой базар – и я тебе оставшиеся зубы повыбиваю, понял?       Тайлер с ужасом осознаёт, что от грубости Чонгука у него тяжелеет в брюках, и он стыдливо принимается покрывать поцелуями лобок, не решаясь коснуться желанного места.       Однако вскоре слышится тихое: — С тринадцати... — Ого, — Тайлер даже прерывается на мгновение, шокированно глядя на Чона. — Рановато, не кажется? — Будем болтать или трахаться? — Одно другому не мешает. — Мешает, потому что я хочу, чтобы твой рот был занят другим делом.       Киму не нужно дважды повторять. Он скользит языком между складок, собирая влагу и смакуя её во рту. Кончик быстро находит скромно прячущийся от него клитор, тут же обвивая его и заставляя вылезти наружу, и Чонгук наконец-то дарит Тайлеру первый стон. Мягко и пряно, мокро и жарко, и Тайлер с довольным мычанием присасывается к вульве. Он не эксперт по отлизу, но он вкладывает свой энтузиазм в каждый мазок языка, в каждое движение губ на бархатной плоти, и, судя по тому, как колотит Чонгука и как сладко он выстанывает там, наверху, – он справляется сносно. Два пальца легко ныряют в горячее нутро, и отверстие тут же туго смыкается вокруг них, втягивая поглубже, и Тайлеру хочется, чтобы Чонгук просто здесь и сейчас свернул ему шею своими мощными ногами, потому что болезненный стояк сводит с ума.       Он оглаживает стеночки подушечками пальцев, разводит их в стороны, и, когда Чонгук вскрикивает и сжимается, Тайлер в последний раз одаривает сочащуюся киску поцелуем, поднимаясь на ноги.       Чон, тот самый Чон, что пять лет назад безжалостно оттолкнул его, сам тянет его на себя, целуя мокро и развязно, и Тайлер укладывает покрытую смазкой ладонь ему на поясницу, потираясь пахом о его живот. Чонгук сам расстёгивает ему брюки, путаясь непослушными пальцами в застёжках, сам толкает на постель и залазит сверху; и у Тайлера почти вырываются изо рта слова восхищения его красотой, но губы вовремя затыкают его, не давая и шанса сморозить глупость.       Конечно, глупость, ведь он здесь только из-за задетой гордости. Из одного лишь этого чувства он позволяет Чонгуку объездить себя.       Чонгук не упускает момента поиздеваться и сухо надрачивает и без того готовый разорваться член. Тайлер раздражённо шипит и прикрывает глаза, но, стоит головке погрузиться в жаркое лоно, как с губ тут же слетает стон удовольствия. Кажется, у него на подкорке отпечаталось, как розовые края дырочки Чонгука вбирают его длину сантиметр за сантиметром, пока половые губы, наконец, не касаются паха.       Размеренные покачивания вытрясли из Чонгука всю скромность: из него бесконечным потоком льётся не только влага, но и стоны. Они самые разные, от коротких на выдохе до грудных и долгих, перетекающих в крики. Поддаваясь наваждению, Тайлер укладывает руки на ладони Чонгука на своём торсе, ведя ими выше и выше, привлекая внимание к этому движению. Он доводит их до своей шеи и прижимает к нужным местам, и тогда Чонгук понимает, чего Тайлер хочет. Он поудобнее оборачивает руки вокруг его шеи, поддушивая, чувствуя, как член дёргается внутри него. Тайлер приоткрывает рот, пытаясь вдохнуть немного воздуха, закатывая глаза от удовольствия и готовясь к подступающему оргазму. — Тэхён... — мажа своими губами по его губам, стонет Чонгук, и это окончательно срывает все тормоза.       Чонгук помнит, как его зовут. Прошло десять лет, но он не забыл.       Тэхён переворачивает их, вбиваясь под новым углом, сгибая ноги Чонгука в коленях, а тот обвивает руками его шею, стукаясь своим влажным лбом о его и смотря вниз, туда, где хлюпающе соединяются их тела, бормоча под нос сквозь стоны: «Тэхён, Тэхён, Тэхён...» Они кончают одновременно, сталкиваясь носами и губами, и Тэхён еле успевает вовремя высунуть, сливая Чонгуку на лобок, потираясь членом о раскрытую киску, разбрызгивающую влагу по постели. В ушах звенит, и все вены достигли такого напряжения, что кажется, будто они вот-вот лопнут, а Тэхён просто умрёт прямо здесь, между ног Чон Чонгука. Не самая худшая была бы смерть.       Тэхён валится сбоку от Чонгука и делает вид, что не замечает, как тот придвигается к нему поближе. Осознание произошедшего вдавливает обоих в матрас стальным одеялом, и никто из них не знает, как дальше быть. Стоит ли говорить что-то, стоит ли попрощаться и разойтись? Тэхён не знает, как быть, никогда ещё в жизни ему не было настолько странно. Одновременно хорошо и плохо. Хорошо – напряжение снято, а рядом красивый мужчина; плохо – это не просто мужчина, а Чон Чонгук. Его недосягаемый идеал. — Кто бы мог подумать, да? — первым подаёт голос Чонгук. — Да... — Тэхён неловко смеётся и медленно скользит ладонью по мятой простыне, касаясь костяшкой пальца обнажённого бедра Чонгука. — Дружить со мной ты в детстве не хотел, зато во взрослой жизни... — Это не так, — перебивает Чонгук. — Я хотел. Пойми, Тэхён, что мне всю жизнь вдалбливали в голову, что мне нужно быть аккуратнее с людьми. Не все поймут и не все примут кого-то вроде меня.       Ким поворачивает голову и натыкается взглядом на разглядывающего его Чонгука. Их пальцы переплетаются, и что-то внутри даёт трещину. — Наверное, это было очень тяжело. — В детстве – не очень. Быть застенчивым ребёнком и подростком – нормально, а вот взрослый мужик, который не может с другими переодеться в раздевалке – это странно. Так что сейчас я просто задерживаюсь на индивидуальные тренировки. Жду, пока все уйдут. — Ты крут, — Тэхён подбадривающе сжимает руку Чонгука. — Не сдаёшься, добиваешься своего.       Однако Чонгук не разделяет его восторгов. Знакомое выражение мелькает на его лице, но в этот раз он не замалчивает правду. — Я думаю, что это мой последний сезон. Я не могу так больше... Слишком высок риск.       Тэхён выискивает хотя бы отблеск сомнения, но очевидно, что Чонгук настроен решительно. Он давно всё обдумал, и ничто не сможет повлиять на него.       «Но тогда я тебя больше не увижу», — хочется сказать, но Тайлер не позволяет себе так обнажиться. — Кто у тебя был первым? — спрашивает он вместо этого, неожиданно для себя самого.       Чонгук, ожидавший явно не этих слов, лопочет: — Какая разница? — Мне интересно. Всё-таки тринадцать лет – это очень рано. Я в тринадцать думал только о хоккее.       Чон молчит, его рука выскальзывает из руки Тайлера. — Тебе жалко сказать мне? Я всё равно вряд ли знаю этого человека. Или ты больше двух секретов в сутки не раскрываешь?       Чонгук вскакивает с кровати и, подняв с пола брюки Тайлера, швыряет их в него: — Не твоё собачье дело, Ким! Чтоб, когда я выйду из душа, тебя тут не было, понял? Проваливай.       После такой сцены даже изящная спина не радует глаз, и Тайлер, чертыхнувшись, встаёт следом, ища по комнате свою одежду. Он понимает, что брякнул глупость, что невпопад спросил о явно болезненной теме, но ему всё равно обидно, что Чонгук выгоняет его так просто. Они, возможно, больше не увидятся! Не будет совместных матчей, званых вечеров, лица Чонгука не будет на рекламных баннерах, и он перестанет мелькать по телевизору. И ему самому плевать?..       Тэхён находит на столе под окном листок и карандаш и, прежде чем уйти, ровным почерком оставляет Чонгуку послание.       Тот выйдет из душа с надеждой, что Тэхён ещё не ушёл, но расстроится, увидев пустую спальню. На листок он обратит внимание только следующим утром, с румяными щеками читая: «Прости. Я больше не буду совать нос не в своё дело и давить на тебя. Мир?»       Уже в Нэшвилле Тэхён ответит на звонок с неизвестного номера, услышав в трубке знакомый голос: «Мир».