лето! плавки! рок-н-ролл!

Ваня цепляет пальцем каплю кетчупа, упавшую ему на свитер, слизывает её и кусает чизбургер из ближайшей забегаловки, параллельно воротя нос от Егора, который пытается включить ему какую-то свадебную перепевку "Сид и Нэнси". Такого голимого издевательства над музыкой он не слышал примерно с тех пор, как последний раз включал программу "Голос" по Первому каналу. После этого он перестал включать не только Первый канал, но и телевизор в принципе. С русским роком его связывает слишком много, чтобы терпеть это надругательство над классикой. Он наспех запихивает в рот остатки котлеты и, вытерев руки об обивку дивана, вскакивает с места. – Блять, Мел, выруби эту хуйню, не по-божески так изгаляться над музыкой, – он начинает наворачивать круги по гаражу, сцепив пальцы в замок за спиной, – те это вообще кто скинул? Анжелка? Пусть телефон выкинет и не позорится, я на вашей гипотетической свадьбе этого не вынесу. Хенк, ну хоть ты скажи ему. Боря, до этого возившийся под капотом древней жиги, которую ему пригнали на ремонт, выныривает и бормочет что-то из разряда "Да, звучит хуёво", лишь бы Киса, с его обострённой жаждой справедливости и тягой к прослушиванию исключительно годной музыки, от него отъебался. Но, если быть честным, этот кавер правда был дерьмовым. Как будто каждого, кто его услышал, оттарабанили в уши и вставили туда пятидюймовое шило. Егор продолжает монолог то ли о том, как сильно любит Бабич, то ли о том, как ему нравится услышанное. Он нагло врет и себе, и остальным присутствующим ровно до тех пор, пока в него не прилетает пустая полторашка из-под разливного пива. Это заставляет Меленина переосмыслить сказанное и заткнуться. Хоть что-то святое осталось в этом проклятом гараже. Затихают снова все, кроме Кисы, которого эта, как он бы сказал, если бы умел грамотно формулировать мысли, вопиющая пошлость оскорбила и шокировала до глубины души. – Нет, вот правда, даже Мел спел бы лучше, не? Ну никак не ложится это на пианино, прости Господи, – он схаркивает куда-то на пол, размазывая слюну подошвой кроссовок и получая в ответ на этот жест неодобрительное ворчание Хенка, – да я вам отвечаю! Бля буду, давайте к Гендосу завалимся, я вам на барабанах покажу, как это звучать должно. Никто особым желанием не горит, но Кислова, в отличие от Егора, пивной баклажкой, если она, конечно, не полная, заткнуть нельзя. Хенкин бросает усталый взгляд на Мела, переводит его на бушующего Кису и стягивает с рук рабочие перчатки, откидывая их куда-то под верстак. Ему невмоготу сейчас куда-то тащиться, но обилием вариантов они похвастаться не могут. Боря слишком хорошо знает Ваню, его заскоки и неугомонность. Остаётся только обтереть ладони об спортивки и глотнуть трёхдневной тёплой минералки. – Ты нам для убедительности предложи ещё свою группу создать, не зря ж я на басу в пятом классе играть учился, – у Хенка пару раз дергается кадык, и вода льётся мимо рта. Он недовольно мычит и утирает подбородок рукавом Трешера, – меланхолик-вокалист тоже имеется, главное как реальные Сид и Нэнси не закончить. Бросай курить траву, Кис. – Да иди ты, – щетинится Ваня, убежденный в своей способности превзойти не то что говнокаверы, но и сам оригинал. Ладно, до "Lumen" им всем ещё очень далеко, но показать миру, или хотя-бы их скромному Коктебелю, что такое настоящий рок, он вполне готов, – я и предложу, ты уже сам все роли обозначил, попросим Гендоса нам подсобить и поставим за гитару, то-то разъеб будет! Начнем крышевать все бары в нашей дярёуне, а потом станем звёздами: тачки, деньги, тёлки… Ну, а называться будем... – Чёрная весна, – доносится со стороны дивана, на котором всё ещё блаженно и самозабвенно валялся Егор, размышляя о чём-то далёком. – Чёрная весна? – в унисон звучат оба голоса, скептически настроенных к подобного рода названию. – Ага, я в туалете в ДК вычитал. Там вообще цитата была, типо… «Погибнет рыжая лиса, настанет чёрная весна», ништяк лозунг, скажите? Ваня с Борей обмениваются сомнительными взглядами, переваривая предложение друга. Какая-то туалетная романтика, но звучит вроде как не так плохо, как кажется. – Отличная идея, слизать название с параши, красава, Мел, ничё не скажешь, – язык у Вани всегда был гораздо быстрее и острее, чем мозг, но особо он не возникает, так, подтрунивает над товарищем. Это было всяко лучше, чем сидеть и в потугах выдумывать "небанальное" название, когда все приличные уже заняты мировыми рок-гигантами. Хенку, вон, вообще, наверное, не принципиально, как они будут называться. Тяжёлая участь басиста – оставаться в тени и не отсвечивать. Весьма стереотипно, зато Хенкину эта роль и правда подходила. Своим басом он владел неплохо, несмотря на то что брал его в руки последний раз года полтора назад, когда за семейным застольем дядя по отцовской линии уламывал его сыграть "Полковнику никто не пишет", после того, как шлифанул коньяк дедовским самогоном и, прижав пятнадцатилетнего Борю к своей груди, вопрошал: "Вот скажи мне, Борис, в чём сила?". После этого мероприятия гитара отправилась в чехол и куда подальше в шкаф, а Хенк отправился размышлять над заданным ему вопросом. Он неопределённо шмыгает носом, перебирая в голове другие возможные варианты для названия, но на ум ничего не приходит. Уроки с Ольгой Васильевной пошли насмарку. – Весна, так весна. Мы, вообще, в какой момент перешли от истеричных разгонов Кисы к серьёзному осмыслению этого вопроса? – граница шутки и действительности размылась незаметно, глаза Вани успели загореться ярким пламенем, а Егор прикидывал их репертуар, хотя одно было ясно точно – играть они будут рок. Добротный, русский рок в его истинном, нетронутом виде. Все трое взращены в Генкином кабинете в Доме Культуры, где на протяжении шести лет их встречала барабанная установка, пару гитар и синтезатор. Для троих мальчишек-пятиклассников не было развлечения лучше, чем наведаться туда, где себя они могут отдать музыке без остатка. Именно там Ваня впервые взял в руки палочки, отбивая ритм "Трёх полосок" и кивая кудрявой головой во все стороны. В тех стенах его клеймили кошачьим погонялом из-за его "кислой" фамилии. Он был страшно горд, причисляя себя к стае дворовых котов. В том же пятом классе он заявил маме, что хочет свои собственные барабаны, на что Лариса устало качала головой и уверяла его, что соседи такому сюрпризу рады не будут. Мальчишка быстро-быстро хлопал длинными ресничками, морща нос от обиды. Но мама виновата не была, это всё глупые соседи. Ничего не смыслят в хорошей музыке, только и могут на своём охрипшем бумбоксе попсу всякую слушать. Всё это не мешало Кислову музицировать в то время, когда мать уходила из дома. По сути своей, никаких законов он не нарушал, поэтому с одиннадцати лет свободно устраивал вредной тётке, живущей сверху, концерты, во всю глотку исполняя то Агату Кристи, то Наутилусов. Гена окончательно и бесповоротно заразил их этой страшной болезнью – страстью к музыке. Первым из них, получившим свой личный музыкальный инструмент, стал Боря. На день рождения в двенадцать лет он получил дорогущую, по тем меркам, "Cort Аction PJ", комбик и наставления по использованию. Детской радости не было предела – маленький Хенк вовсю изучал прелести баса, который слышно было по всей квартире. Бедный усилитель был выкручен на полную и надрывался от низких нот. Благо, из квартиры были слышны только вопли, еле-еле походящие на пение. Константин Анатольевич уже было пожалел, что своими собственными руками породил этого монстра, но деваться было некуда – сын есть сын. После школы, когда родители ещё были на работе, а мальчишки уже освободились от занятий, все трое дружно шествовали до квартиры Хенкиных, где сначала пускали по кругу несчастную гитару, пытаясь бренчать на ней какие-то незамысловатые мотивы, а затем, ясно поняв, что особым даром наделён только Боря, они распределяли роли иначе: Егор своим тоненьким, ещё не сломавшимся, голосом подвизгивал в унисон с Сашей Васильевым из "Сплина", а Ваня переворачивал все кастрюли тёти Марины и превращал их в барабанную установку, от души стуча по ним ложками. Все окружающие явно были "в восторге", когда из распахнутых настежь окон слышали то ли собачий вой, то ли пулеметную очередь. Однажды на них вызвали ментов, и Константину Анатольевичу пришлось ехать на вызов в свою же квартиру. Отгребли они тогда знатно, но таскаться к ним домой продолжали ровно до тех пор, пока Боре не пригрозили тем, что лишат его инструмента. Музыка заняла особое место в сердце каждого из них. Егор, наслушавшись лирики братьев Самойловых, пытался даже сам что-то написать. Особенно он расцвел тогда, когда осознал, что свои стихи и песни может посвящать единственной и неповторимой Анжеле Бабич. Привычка таскаться за ней, как пёс, и писать в открытках на четырнадцатое февраля строчки из песен всё той же "Агаты Кристи" ушла корнями глубоко в землю, да так, что он даже в десятом классе вырезал своими руками сердечко и максимально осторожно выписал на нём: «Я тебя люблю за то, что ты не любишь меня». Самой Анжелке его одержимая, но очень романтичная любовь была ни к селу, ни к городу. Она не разделяла ни его чувств, ни, тем более, вкуса в музыке. Девушка стабильно и очень долго считала его просто лучшим другом – ничего более. Но всё-таки личность Егора не ограничивалась одной лишь неразделенной любовью. В тринадцать он впервые послал свои стихотворения на какой-то межрегиональный конкурс и вышел в тройку лучших. За второе место ему выслали небольшой гонорар и набор непонятного писательского мерча, который до сих пор пылится где-то на шкафу. А ещё грамоту, которую отец бережно хранит в рамке над кроватью. Их трио при любых обстоятельствах было неделимым, и неважно, чем они заняты: дружно помогают Мелу склеить валентинку для Бабич и подобрать строчку из песни, которую они также коллективно туда впишут; безуспешно умоляют тётю Ларису купить Ване барабаны, чтобы у них был полноценный музыкальный ансамбль; покрывают Борю перед Константином Анатольевичем, уверяя, что он вообще к гитаре не прикасался и это всё Меленин с Кисловым. Музыка их связала. – И ничё это не истеричные разгоны, заебал, давай уже вытирай свой мазут и пошли к Генке, буду вас, дурачков, умру-разуму учить, – гордо подытоживает Киса и показывает Хенку средний палец, который ему тут же сгибают так, что он начинает вопить от боли. – Всё, Кис, проехали, пошлите уже.