Помни меня

      — Он в порядке?       — Я не знаю.       — Но он приходил в себя?       — Он дышит. Мне большего сейчас не нужно.       Если думать достаточно долго, идея смерти не кажется такой пугающей. Просто забвение. Темнота. Ты перестаёшь существовать, и это неплохо. Еще одна форма жизни, но бессознательная. Эндрю предполагал, что прямо сейчас переживает последние секунды жизни мозга, однако в книгах говорилось, что тело уже не должно ничего чувствовать, а он всё же чувствует. Чувствует жар вокруг, боль в венах, будто по ним циркулирует магма, и нарастающую головную боль. Голоса — знакомые и незнакомые одновременно — эхом отражаются от стенок черепной коробки.       Он пытается пошевелиться, поднять руку, но ничего не выходит. Только сквозь влагу в глазах мелькает размытый огонь. Вьющиеся волосы и завораживающие голубые глаза. Он видел их раньше, точно видел. Воспоминания блуждают где-то поблизости, но выскальзывают из хватки, как бы надежно Эндрю не пытался их удержать.       — Нил.       — Дрю? — прохладная ладонь касается щеки. Эндрю пытается прильнуть к ней, но тело подводит. — Хэй, привет. Я здесь. Мы все пришли за тобой. Скоро ты будешь в безопасности. Обещаю.       — У тебя со сдерживанием обещаний всегда туго.

***

      Голова Нила откидывается назад. Он загнанно дышит, глаза плотно закрыты. Эндрю завороженно наблюдает за тем, как по его шее скатывается капелька пота, прикусывает кожу под кадыком, зализывает след от зубов, впивается губами, не оставляя следов, сдавливает поясницу, с силой прижимает его к себе, заставляя замереть без движения. Нил пытается приподняться, но, когда ничего не выходит, недовольно стонет и сжимается.       — Нил, — Эндрю зарывается пальцами в рыжие волосы и заставляет Джостена посмотреть на него. Глаза пьяные, застеленные похотью и совершенно ничего не понимающие, — Абрам, — он давится воздухом от приступа нежности. Это всегда граничит с болью, со страхом и с ожиданием неизбежного. — Останься.       Нил зарывается носом в ложбинку между его ключицей и плечом и шумно вдыхает запах обнаженной кожи. Его бедра дрожат. Нил разгоряченный, с пунцовыми пятнами на лице, резко выделяющимися шрамами на их фоне, и совершенно бескостный, но в его глубоком взгляде горит тот ответ, который нельзя произносить. Не сейчас, по крайней мере. Это убивает. Каждую секунду, каждую их встречу — это убивает.       Эндрю не дожидается ответа. Он осторожно приподнимает его за бедра, сажает на колени и изо всех сил прижимает к себе. Губы находят в полумраке комнаты шрам от утюга. Нил вздрагивает, срывается на короткий стон и пытается начать двигаться. Из-за тесноты объятий толчки становятся короткими, почти незаметными, но достаточно яркими, чтобы тело вновь наполнилось удовольствием.       — Останься, останься, останься.       — Не могу, — от этих слов хватка Эндрю ослабевает. Он чувствует, как глаза горят от злости, но злость не на Нила, а на мир, правительство, время — всё это раздражает его до предела. Он давится своим отчаянием, пытается не упиваться горем и начинает выцеловывать каждый дюйм веснушчатой кожи перед собой, наконец позволяя выбирать темп. Джостен срывается — он двигает бедрами почти в бешеном ритме, звуки шлепков от соприкосновения тел разносятся по всей темной комнате. — Однажды всё изменится. Обещаю.       — Нил.       — Я обещаю. Обещаю, что покажу тебе другой мир. Мир для нас.

***

      Нил не думает, что когда-либо в жизни испытывал к морю нечто большее, чем призрение. Он сомневается в причастности Мэри или её тела, похороненного где-то на Материке. Море и до, и после неё было напоминанием о том, как много человечество потеряло и к чему пришло. В Центре Жан называл море примером падения и жертв. Он всегда был склонен к лишней лирике, но трудно с этим не согласиться, видя кровавый оттенок воды. Вода всегда была спокойной. Нил знал о волнах только из запрещенных книг. Тогда приливы, отливы, волны зависели от Луны. От Первой Луны, а не её Черного двойника. Иногда он пытался представить себе Землю до того, как она пала. До того, как остался лишь один материк, а все остальные погрузились на дно. До того, как перестали существовать океаны, а мир заполонило бескрайнее алое Море.       Нил зарывается пальцами в черный песок, больше напоминающий пепел, и закрывает глаза, пытаясь представить рисунок из Энциклопедии о Первой Земле. Голубое море, золотой сверкающий песок, настоящие белые облака, похожие на сахарную вату, и Эндрю рядом. С фантазией у Нила было совсем плохо, но именно этот образ не исчезал под закрытыми веками. Эндрю показал ему эту Энциклопедию. Он показал ему мир, каким тот был до Удара.       — Меня отправила за тобой Элисон, — знакомый голос заставляет вернуться в реальность. Аарон стоит в нескольких футах, скрестив руки на груди, с хмурым выражением лица. — Ты слишком долго находишься за Стеной. Элисон почти подняла панику.       Нил поворачивает голову к 170-футовой Стене за спиной, а затем кивает на Море. Они на острове, черт возьми.       — Куда бы я делся отсюда?       — Я так и сказал ей. А еще сказал, что не твоя нянька, поэтому прихожу за тобой в последний раз. Если еще раз так исчезнешь, мне будет насрать.       Это неправда. За несколько месяцев, проведенных тут, только Аарон регулярно приходил за Нилом на берег, говорил, что за ним его отправили Лисы и заставлял вернуться. Лисы ни разу этого не делали. Они с самого начала знали, что выход за Стену помогал Джостену проветрить мозг. Они не искали — Нил всё равно обязательно вернётся. Он просто не мог не вернуться туда, где был Эндрю. Аарон не умел признавать собственное беспокойство, а Нил позволял ему продолжать этот маленький спектакль.       — Скажи Элисон, я скоро вернусь.       Аарон вздыхает и демонстративно пинает один из камней. Он стоит над ним, как истукан несколько секунд, а затем ещё более демонстративно садится рядом и вытягивает ноги.       — Он очнётся.       — Я знаю. Не нужно пытаться меня убедить в этом.       — Я и не тебе говорю.       Тема Эндрю и его комы была одной из тех, которые больше всего цепляли их обоих, но при этом ни один из них не готов был заговорить. До этого момента.       — Прошло два месяца, но ничего не изменилось.       — Удар уничтожил девяносто процентов населения Первой Земли, — когда Аарон недовольно поднимает брови, Нил лишь пожимает плечами. — Что? Я думал мы обмениваемся общеизвестными фактами.       — Ты можешь, блядь, не быть занозой в заднице хоть немного? Я пытаюсь поговорить о том, что придётся однажды смириться: Эндрю вообще не собирается приходить в чувство. Я пытаюсь убедить себя в обратном, но пора посмотреть правде в глаза. Он должен был очнуться уже давно, и не сделал этого. Он бросил нас обоих.       Слова цепляют Нила слишком сильно. Сильнее, чем он предполагал. Он сцепляет зубы.       — Эндрю очнётся.       — Да? И когда же? Ты сам слышал, что сказала Эбби: чем дольше он в коме, тем меньше шансов.       — Он. Очнётся.       Нил срывается: повышает голос и кричит внутри от того, что Аарон прав. Прав.       Два месяца назад Лисы смогли проникнуть в Центр, — само сердце правительства, — где держали Эндрю, и похитить его. Отвезти в обещанное Нилом безопасное место — на брошенный посреди Моря Остров, какой ни одна система навигации не сможет найти, благодаря блокирующим устройствам Рене. Правительству придется блуждать по Морю вечность, чтобы найти их. Стены, такие высокие, опоясывающие берег, способны защищать всех, кто смог укрыться внутри целого города, выстроенного из руин. Рай для мятежников, несогласных с Системой и законами Центра. Рай, о котором Нил грезил. Рай, в котором ему и Эндрю не угрожала бы опасность, но именно тогда, когда появился реальный шанс здесь оказаться, Эндрю забрали. Эндрю снова стерли.       — Если и очнётся, кем он будет? Однократное стирание воспоминаний несет вред психике, а его стирали трижды. Ты сам знаешь, что это значит.       Стирание — проклятье. После Удара выжившие по крупицам восстанавливали мир, пока не пришли к единой власти, единому языку, единой Столице и единому закону — не любить. За нарушение — стирание. Ты сохраняешь все воспоминания, кроме тех, что связаны с тем, кого любил. Система предупреждает: если повторить нарушение — последует смертная казнь. Она не распространялась на кого-то вроде Эндрю. Он был слишком незаменим для верхушки. И его стирали трижды. Трижды.       — В прошлые разы Эндрю возвращался. Он вспоминал. Возможно, сейчас Центр не успел стереть его полностью, — Нил хочет посмеяться над собой: Центр ничего не делает наполовину. Тот факт, что Эндрю был без сознания и остается до сих пор, о многом говорит, — Он же был под капельницей, когда мы его нашли. Может быть, ему просто нужно чуть больше времени. Может быть, это нормально, если резко вырываешь человека из процесса стирания. Я не знаю, — он не хочет думать. Ему становится страшнее, когда он озвучивает те мысли, что не дают ему спать по ночам, и он готов ударить Аарона за то, как его настроение влияет на него. Как заставляет снова и снова возвращаться к правде. — Я не знаю, придёт он в себя или нет, но знаю, что это моя вина, и я не позволю себе ошибиться снова. Не позволю себе потерять веру в него.       — Это не твоя вина.       — Нет, блядь, моя. Если бы мы не встретились тогда, если бы я не возвращался каждый раз в его жизнь, вынуждая вспомнить обо мне, он был бы в порядке.       — Он был бы несчастен.       Ложь. Правда в другом. Правда в том, что до встречи с Нилом Эндрю был высококлассным инженером в Центре. Хорошая должность, хорошая зарплата. Никакого риска однажды стать неугодным членом идеального общества и попасть во Второй круг города для отшельников, если тебя уважает правительство. А Эндрю уважали. Благодаря его проектам удалось построить фильтрационную станцию, которая очищала воду Моря и делала её пригодной для питья. Жители обоих Кругов Столицы получали неограниченный запас воды для жизни. Впервые за полвека Центр мог перестать ожидать, когда первая система фильтрации даст сбой и никто не сможет её починить — она больше не была нужна. Построилась новая, лучшая, идеальная, и всё благодаря гениальному мозгу Эндрю. Просто, блядь, гениальному. У Эндрю было будущее. Была жизнь. И Нил всё это испортил, появившись в его доме среди ночи с руками, обожёнными до локтей.       — Ты — раздражающий таракан и придурок, но… Нил, я знаю Эндрю почти всю жизнь. Видел его каким угодно, но не счастливым. Твое появление изменило всё. Если собираешься дальше упиваться чувством вины — пожалуйста, наслаждайся мученичеством. Но попробуй подумать о том, что, — Аарон делает паузу, оглядываясь по сторонам, словно их кто-то может подслушать, — Я скажу это только один раз, ясно? Ты, Нил Джостен, тот, благодаря кому нам вообще удалось сбежать от Системы, от Центра, поэтому, когда в следующий раз решишь развести сопли, вспомни о моих словах.       — Осторожно, Аарон. Я могу начать думать, что ты не так уж и ненавидишь меня.       — Да пошёл ты нахуй.       Нил смеется. Невесело, неискренне, но смеется от абсурдности ситуации. Он и Аарон никогда не ладили на Материке, но здесь, на Острове, за Стеной, их объединила тоска по Эндрю. С каждым днём всё больше казалось, что Аарон становится его другом. С каждым днём все больше именно Аарон оказывался единственным, чьи слова не давали утопиться в Море.

***

      — Получилось?       — Черт, Элисон. Перестань так подкрадываться.       — Просто скажи, что получилось. Я не мылась три дня, и готова уже нырять в Море, лишь бы перестать чувствовать себя бездомной.       — Мы все не мылись три дня. И все хотим наконец-то перестать чесаться. Подай мне крестовую отвёртку, будь полезной.       — Я всегда полезная. К твоему сведению, именно мой суп ты поедаешь с удовольствием.       У Нила скоро взорвётся голова. Раньше он лучше справлялся с фоновым шумом, но именно сейчас чувствует, насколько близко подошел к грани нервного истощения, а перепалки Элисон и Дэн ничем не помогали. Они спорят не всерьёз, но уже три дня система фильтрации на Острове не работает, и ни Дэн, почти получившая на Материке работу заместителем старшего механика в Центре, ни Рене с её гениальным владением электроникой, не могли исправить проблему — они обе совершенно не понимали, что пошло не так. Эндрю разработал чертёж. Если бы он построил фильтрацию на Острове, она бы точно не сломалась, но Лисам пришлось собирать её самостоятельно, опираясь на его схемы, а эти схемы… Нил считал их слишком сложными для понимания других. По правде говоря, не он один.       — Черт! Карлику нужно поскорее проснуться, пока мы не поумирали от антисанитарии, — Дэн рычит, бросая отвёртку на пол. Трубы, механизмы кряхтят, а затем стихают, свидетельствуя о неудаче. Элисон разочарованно стонет. — Почему это настолько проблемно?       — Что если мы подключим электронику?       — Рене пытается придумать, как добавить в разработку Эндрю электрическую технику. Если у неё получится…       …мы больше не будем нуждаться в Эндрю. Эти слова остаются невысказанными. Но все знают, что у Рене не получится. Она всю жизнь занималась робототехникой. Ручные механизмы от неё далеки. Чтобы попытаться применить электричество в изобретении Эндрю, ей придётся сначала понять, какая конкретно деталь перестала работать в их системе фильтрации, а она не может. Никто не может. Единственный способный человек в коме.       — Сколько у нас осталось питьевой воды? — Элисон и Дэн удивлённо оборачиваются, словно и забыли, что Нил всё это время был рядом в техническом подвале. Они обе молчат. Значит, дела плохи.       — Мэтт говорил о консервированном соке в одном из подвалов. Он считает, что нам нужен доброволец, который рискнёт здоровьем его попробовать. Если удача не повернется к нам задницей, протянем на соке подольше.       — Я не собираюсь пить тухлятину. Этой консервации лет сто.       Нил сцепляет руки в замок, перебирая в голове варианты. Их новый дом, Остров, был открыт не ими. Около сотни лет назад неизвестные люди возвели здесь ту самую огромную Стену, построили дома и сохранили в своих подвалах консервацию в виде соков. Ваймак сказал, что всё это «добро» пригодится им, если настанет чёрный день. Лисы знали: всё будет в порядке. У них оставались припасы, а ещё отличная земля, пригодная для выращивания овощей и фруктов. После Удара климат сильно изменился. Больше не существовало дождей и снега. Не приходили сильнейшие холода или засуха. С ними был Кевин, биолог-агроном из Центра, знающий всевозможные химические формулы для ускоренного развития растений. У них было с избытком еды, но именно отсутствие воды вынудило задуматься о худшем.       — Нил, мы справимся. Никто не сдаётся. Я продолжу пытаться починить гениальный механизм твоего мужчины, а Мэтт обязательно найдёт козла отпущения, который выпьет тухлый сок, — Дэн смеётся, похлопывая его по плечу. — Как насчет Джека? Вчера он сказал, что от Кевина воняет, как от дохлого тушканчика. Какого хуя вообще?       Элисон прыскает от смеха.       — Он пахнет не лучше. Хэй, Нили-о, ты уже заходил к нему? Он обещал притащить огромную кастрюлю, которую недавно откопал у западной Стены, но до сих пор этого не сделал.       Нил качает головой. Джек — отвратительный гадёныш, но год назад стал самым молодым старшим археологом в лаборатории Центра. Он был умён и до чёртиков невыносим. Единственная причина, по которой Лисы взяли его с собой на Остров, — поразительная преданность делу. Он напрашивался на крепкий кулак, однако никогда не подводил команду и брался за любую грязную работу. Нил не знал, почему он решил пойти против Системы Центра. Насколько ему известно, у Джека не было близкого человека, как у остальных, за любовь к которому он рисковал жизнью. У него не было очевидной мотивации, и это напрягало. Однажды Рене обмолвилась, якобы у Джека есть причины ненавидеть Центр, но не более. Вероятно, этот секрет тот доверил только ей.       — Я схожу.       Джостен спрыгивает со стола, ощущая, что за несколько часов в техническом подвале успел отсидеть одно место, и даже не заметил этого. Ему нужно занять голову другими вещами. За месяцы жизни на Острове он лучше показал себя в роли «менеджера». Ему доверили контроль за всем, что происходит в их лагере, хотя это было больше похоже на должность посыльного или разночинца. По крайней мере, он был полезен и мог часами заниматься подсчётами провианта, планированием и распределением ресурсов, не думая об Эндрю.       Хорошо, не так много думая об Эндрю.

***

1 месяц, 4 недели, 2 дня. 290°К Джек протёр дыру в кастрюле, пытаясь её очистить. Элисон сказала, чтобы он не лез к посуде.       Нил недовольно морщится, глядя в тетрадь. Бетси посоветовала ему начать вести записи, чтобы перестать сходить с ума. Его злило, что она была права — он сходил с ума, но сранное ведение дневника не могло ему помочь. Он вырывает лист бумаги и рвёт его.

***

2 месяца, 1 день. 288°К Дэн считает, что нашла причину сломанного фильтра. Теперь ей нужна деталь, которой у нас нет. Рене пообещала вырезать её на станке, если Мэтт притащит один из камней с берега.

***

      На мониторе движется ползунок пульса. Нил никак не научится запоминать название всей этой медицинской техники, но ему достаточно того, что она работает. Ему достаточно, что экран показывает — Эндрю жив. Показывает его сердцебиение. Нил хочет прижаться к его груди, но боится. Лицо Эндрю бледное, почти серое. Он выглядит просто спящим, умиротворённым, словно вовсе не заперт в собственной голове. Нил хочет прикоснуться, схватить за руку и прижать к себе. Если бы он мог, если бы разрешил себе коснуться, он бы поцеловал каждую костяшку. Однако Эндрю не может согласиться. Он не может ничего ему сказать.       — Би считает, что вести дневники полезно, — он кладет голову на постель рядом с его бледным запястьем и прослеживает линии глубоких шрамов, — Она говорила тебе? Мне кажется, это полная ерунда. Я попытался. Честно, попытался. Но, чёрт, какой толк от того, что я пишу, как Кевин засунул голову себе в задницу и помешался на семенах? Или что Рене смогла сделать робота, который теперь помогает Элисон готовить? Ты бы знал, как Элисон бесится: ей кажется, будто робот нарезает овощи лучше, чем она. Даже Джереми нарезает овощи лучше. Я слышал, теперь его зовут Ублюдок. Не Джереми, а робота.       На секунду Нилу кажется, словно пульс скачет. Эндрю, должно быть, насмехается над ним даже в коме.       — Тебе бы побриться, что скажешь? — он замечает, что щетина значительно отросла с прошлого раза. Если бы Эндрю был в сознании, щетина могла бы показаться Нилу сексуальной. Он хмыкает от этой мысли, пока в голове не всплывают образы.       — Ты сейчас перережешь себе шею.       Нил смеется, непонимающе глядя на Эндрю. Парень закатывает глаза и тычет пальцем над кадыком, где образовалась маленькая ранка от бритвы.       — Кто тебя учил бриться, идиот?       — Вообще-то, никто. Я умел это делать раньше более искусно, но теперь, — Нил поднимает обе руки, демонстрируя уродливые шрамы от ожогов, покрывающие его кожу до кончиков пальцев, — Мелкая моторика ни к чёрту.       — От тебя одни проблемы. Иди сюда, — Эндрю закрывает за собой дверь в ванную, и Нил затаивает дыхание. Он ждет, что его вновь поцелуют, как бывает каждый раз, когда Эндрю говорит с ним таким голосом, но вместо этого он бегло касается губами его раны и забирает бритву. — Садись.       — Что ты собираешься сделать?       — Сбрить всю твою колкость, пока ты вместе с ней не сбрил себе кожу.       — Не нравится, когда я колюсь?       Он не сдерживает улыбку, наслаждаясь тем, какое влияние оказывает своим вопросом. Когда ему не отвечают, он начинает тихо смеяться и наклоняется ближе, зарываясь носом в ложбинку между шеей и ключицей.       — Заткнись, идиот.       — Можешь попробовать это сделать сам. На меня очень хорошо подействовало, когда ты был внутри меня и…       Лицо Нила вспыхивает огнём. В горле пересыхает, а в груди болезненно бьётся сердце от понимания — это лишь память. Лишь одно из приятных воспоминаний. Одна из тайных встреч Эндрю и Нила на Материке — там, где запрещено любить. Они оба утешали себя тем, что никакой между ними нет любви. Это просто химическая реакция. У них произошел сбой. Попалась просроченная вакцина от чувств, которую ежегодно вкалывают каждому жителю Столицы. Ничего страшного. Любви нет. Им просто… Нравится делать друг с другом некоторые вещи. Нравится целоваться до жжения в губах, обниматься в постели сквозь сон, заниматься сексом, вдыхая аромат кожи, пота и удовольствия и просыпаться рядом. Ничего страшного.       — Дрю, — Нил понимает, что у него щиплет в глазах, — Знаешь, я… — говорить становится тяжело. Что он хочет сказать? Что устал вспоминать? Что копаться в голове, погружаться в прошлое становится невыносимо? Что он безумно по нему… — Знаешь, у Дэн получилось заставить твою фильтрационную систему работать. Правда, не постоянно. Она присоединила велосипед к одному из механизмов, и шестерёнки вертятся, если кто-то крутит педали. У нас снова есть чистая вода. Неидеальный вариант, но мы пытаемся. Будет проще, если ты вернёшься и поможешь. Ты бы смог разобраться. Ты нужен Лисам. Нужен нам.       Нужен мне.

***

2 месяца, 1 неделя, 3 дня. 290°К Кевин смог вырастить капусту. Мэтт сказал, что будет её есть только под дулом пистолета. Сегодня мне приснилось, как ты снова ругаешь меня за сожжённую сковородку. Я проснулся с ощущением, будто должен ещё раз извиниться.

***

2 месяца, 1 неделя, 7 дней. 290°К Я нашел на пляже ракушку. Вообще-то, я не знал, что это ракушка, пока не вспомнил картинку из твоей Энциклопедии. Не думал когда-нибудь увидеть подобное. Откуда она взялась на берегу? Её не могло принести течением. Знаешь, потому что течений вообще не существует, но я бы посмотрел на них с тобой.

***

      — Моя очередь, — Элисон нанизывает зефиринку на палку и вытягивает её над костром. — Я никогда не пробовала черный напиток.       — Ты шутишь! — Мэтт едва не давится своей кашей, но Дэн заботливо хлопает его по спине, помогая откашляться. — Этого не может быть. Все пробовали черный напиток.       — Только не я. Чёрт возьми, его готовят подпольно во Втором Круге. Я бы ни за что не рискнула такое попробовать.       — Ты потеряла многое. Coca-Cola вкусная.       — Что за Coca-Cola?       — Элисон, — Мэтт протягивает её имя со страдающим выражением лица, — Так назывался черный напиток на Первой Земле. Роланду достался по наследству рецепт. Конечно, части продуктов уже нет у нас, и все же он смог придумать замену. Вряд ли вкус такой же, как был, но тоже отлично. Это, буквально, лекарство.       Жан холодно прыскает, привлекая к себе внимание:       — Не будь дураком, Мэттью. Химическая отрава не бывает лекарством.       — Лекарства и есть химия, — вступается Джереми, получая укоризненный взгляд. Похоже смотрел Эндрю, — Coca-Cola — лекарство. Её изобрел фармацевт ещё в середине двадцатого века по старому календарю.       — Джереми, ты начитался неправды.       — В книгах времен Первой Земли правда.       — Конечно, и жирафы тоже существовали.       — Жирафы существовали!       — Так, хватит, иначе заставлю вас пересесть друг от друга подальше, — Дэн сворачивает руки и имитирует мегафон. — И Джереми прав, жирафы настоящие.       — Как могут быть настоящими животные с шеей, длиннее туловища?       — А как могут быть настоящими тигры с сумками?       — Волки, а не тигры.       — Они полосатые.       — Зебры тоже были полосатыми, но они не тигры.       Нил не понимает, почему начинает смеяться. Смех пробивается сквозь ураган его мыслей и оседает горечью на языке. Джереми и Жан были первыми, кто тоже умел любить — и первыми, кого он встретил. Центр их ни разу не поймал и не смог проследить за ними. Нил завидовал их удаче, и завидует до сих пор: они прошли все испытания, не теряя друг друга, и оказались в целости и сохранности в безопасном месте, а Эндрю... Эндрю, который как никто другой заслуживал покоя, лежит в коме почти три месяца.       Какие к чёрту жирафы, тигры, волки и зебры?       Настолько ли Джереми и Жан остались целыми?       Жан сбежал из Центра.       Эндрю тоже хотел сбежать.       — Даже ребёнок согласен со мной, — Жан едва улыбается, а Нил смотрит на огонь, глотая обиду, смешанную с разочарованием.       — Можем просто остановиться на том, что никто наверняка не знает, какие из этих животных правда жили на Первой Земле? — Рене предлагает мир тихим голосом, на который откликаются все, кивая и улыбаясь. — Я бы хотела увидеть акул. У Эндрю была Энциклопедия о Первой Земле с иллюстрациями. Акулы были почти как рыбы, но больше и без чешуи, а их зубы занимали несколько рядов сразу.       — У тебя есть эта Энциклопедия? — глаза Ники загораются, — Почему я не знал о ней? Эндрю ни разу не рассказывал, а ведь я его кузен. Мелкий хорёк.       Кузен — одно из новых слов в лексиконе Ники. Он узнал о нем, когда Эбби и Ваймак впервые рассказали о понятии семья и родственных связях. В реальном мире были лишь родители и близнецы: братья, сестры.       — Эндрю никогда не отдавал мне Энциклопедию. Я видела только из его рук.       — Нил, ты не находил в его вещах подобное?       Укол жадности ударяет в самые ребра. Энциклопедия была одной из первых тем для разговора. Их маленький символ. Способ узнать нечто о далеком прошлом, а затем повторять в плохие дни, как заученную мантру. Разумеется, Нил её сохранил. Лисы так много сделали для него. Стали его поддержкой. Он должен поделиться с ними. Никто ведь не обязывает отдавать?       — Нет, он не показывал.       И никто не обязывает показывать. Нил чувствует себя ревнивым ребёнком. Это всего лишь книга. Нет, не всего лишь. Это нечто только для них. Аарон улавливает ложь, но ничего не говорит — в согласии, едва заметно кивает.       — Думаю, мы можем попытаться приготовить его здесь, — Кевин пожимает плечами, откусывая кусочек зефира с некоторым недоверием, а затем морщится и пытается всучить палку с нанизанной сладостью Нилу. Его пробирает дрожь от одной мысли о том, чтобы получить подобную дозу сахара. Эндрю бы понравилось. О чем вообще сейчас Кевин? — Что? Я имею в виду ваш чёрный напиток. Я пробовал. Сложнее будет его сделать газированным, но…       — Кев, если жирафы и существовали, то ты был одним из них. Знаешь, вряд ли они с высоты своей головы могли вмиг услышать, что говорили внизу, — Ники хохочет с собственной шутки. — Ладно, не пытайся испепелить меня взглядом. У тебя это не получится, но ты будешь нашим спасением.       У Эндрю всегда получалось. Нил был знаком с его взглядом: пронзающим насквозь, подобно рентгеновскому излучению. Золотые глаза Миньярда бросали вызов, намекали на противостояние. Нил много спорил, много говорил, однако у него ни разу не было желания всерьез идти против слова Эндрю, каким бы оно ни было. Это ведь Эндрю.       Дэн радостно хватает Дэя за плечо и трясёт:       — И ты, Эли, должна стать дегустатором. Эй, Кев, где зефир? Тебе не понравилось?       — Я не собираюсь есть тухлятину.       — Черта с два! Я купил пачку на Материке и привёз сюда как раз для одного из таких вечеров, — Мэтт тянется через Дэн и щёлкает Кевина по лбу. — Мы, все вместе, у костра. Сидим, разговариваем и не думаем о Центре.       Утопичная мечта, ставшая реальностью. Может быть, не в полной мере, но Нил не имел права даже мечтать о большем.       Центр — штаб-квартира правительства, где принимаются решения. Огромная территория с кучей комплексов, зданий и лабораторий, будто свой маленький город внутри Первого Круга.       Центр — место, где желает работать любой ребёнок, выросший в идеальном обществе. Идеи Центра закладываются с самого рождения — ещё в Доме начала и развиваются дальше.       Центр — ядовитый плющ, разрастающийся повсюду. Центр калечит людей, лишая их настоящего выбора. Лишая возможности принимать решения. Против него Лисы шли. И от него сбежали.       — Ни слова о гадюшнике сегодня. Это запретное слово ночи, — Дэн толкает парня в плечо. — Разрешённое слово ночи: семья. Я предлагаю выпить за то, что мы стали семьей. Возможно, первой со времен Удара.       Она поднимает свою чашку с вином и делает большой глоток.       В Энциклопедии Эндрю была глава о чем-то, называющемся семьёй. Два партнёра, воспитывающие ребёнка. Обычно — мужчина и женщина, при этом женщина рождает ребёнка мужчины. Они живут вместе и вкладывают силы в развитие нового человека. А обширнее: люди, связанные кровью. Родственники. Эбби и Ваймак говорили иначе: семья — не только кровь. Нечто дикое и далёкое от понятий Центра.       — Я никогда не хотела записываться в Программу продолжения рода, — Уайлдс немного кашляет, стирая с губ остатки алкоголя. — Я не думаю, что вынесла бы это странное чувство, когда в твоём животе кто-то развивается.       Нил привык: дети появляются методом искусственного оплодотворения у женщин, заполнивших заявку на Продолжение рода и прошедших отбор по здоровью. Они получают улучшенные условия жизни, дополнительную страховку и приличный чек.       «Просто ходишь беременной девять месяцев, рожаешь, восстанавливаешься неделю в больнице, а затем возвращаешься к привычной жизни,» — Мэри объясняла Нилу, потому что он не знал. Мать не видит ребенка после родов. Его сразу забирают и переводят в Дом начала — место, где воспитывается каждый от рождения и до совершеннолетия, пока правительство не выдаст ему небольшую квартиру в Первом Круге. Условно, Первом, а географически, между Первым и Вторым, между богатством и нищетой. Мэри пошла против правил: она похитила Нила ночью после его рождения и сбежала. Он никогда не называл её матерью. Она оставалась той, кто родила и пыталась спасти жизнь. Хотя только позже он узнал, от кого.       — Я понимаю тебя, детка, — Ники прыскает от смеха. — Когда я впервые попробовал еду во Втором круге, мне показалось, словно во мне развивается новая жизнь в виде червей.       — Чёрт, это омерзительно, — Аарон издает звук, будто собирается блевать. Он недовольно морщит нос, посылая в грудь Нила болезненные импульсы — иногда они с Эндрю так, блядь, похожи, что дышать становится больно. — Думаю, мы пойдём спать.       Кейтлин, склонившаяся на его плечо, сонно кивает и улыбается. Кажется, она дремала последний час. Эрик тоже прощается со всеми и говорит, что будет ждать Ники в их доме, но тот быстро решает присоединиться к нему.       — Отдыхайте. Я планирую завтра приготовить соевые шницели в томатной пасте, — Элисон хихикает, и Нил замечает, что её щеки слишком розовые от вина, — О, нет. Соевые шницели в томатной пасте будут в День Принятия.       — Чего? — Джек выплескивает из ведра кровавую воду Моря на огонь, лишая источника света.       — День Принятия, дубина.       — Эли имеет в виду праздник в честь победы разума над чувствами, — Рене встревает в разговор мягко, — Столица ежегодно…       — Я не отсталый. В курсе, что такое День Принятия. С чего нам праздновать это дерьмо?       — Смеха ради. Пусть Столица думает, что хочет, а мы теперь свободны.       Джек машет на них рукой и растворяется во мраке. Рене прощается с Нилом долгим взглядом, который всегда заставляет поёжиться, и уводит Элисон в сторону их дома. После смерти Сета полгода назад Рейнольдс стала тенью себя, но не перестала бороться. В ту ночь секретное логово Лисов во Втором Круге обнаружили правительственные солдаты. Элисон, Рене, Робин и Сет были единственными, кого удалось застать. Лишь Робин смогла без тяжести рассказать: Сет довел их ко входу в подземные туннели, а затем захлопнул дверь и побежал навстречу солдатам, чтобы увести их подальше. Его тело бросили там же, где расстреляли — посреди улицы.       «Я теряла любимого, Нили-о. Но Эндрю жив, у тебя есть надежда. Не теряй её,» — это было первое, что сказала Эли, когда нашла Нила на пляже через неделю после прибытия на Остров. Хотел бы он быть достаточно сильным, как она, но не считал себя борцом. Лишь беглецом. Сейчас, глядя на то, как она восстает из пепла, он пытается поверить и в себя.       С приходом тьмы пустота внутри Нила открывается с новых сторон. Она ощутима сильнее и ярче по ночам. Одиночество никогда не было проблемой даже после смерти Мэри, но, стоило ему только узнать, каково это — засыпать с ощущением веса второго человека на кровати, и вернуться к прежним привычкам не смог. Даже зная, сколько прошло времени с момента его последнего пробуждения рядом с Эндрю, он все ещё просыпается и надеется увидеть белокурую макушку.

***

2 месяца, 3 недели, 6 дней. 288°К Ты снился мне сегодня. Это была та ночь в Райских сумерках. Помнишь, в конце позапрошлого октября? Ты сказал, что это не свидание, а я назвал тебя лжецом. Только сейчас задумываюсь — мы ведь правда были на свидании, как в той книге про девушку, умершую на рассвете, «когда сила жизни слабее всего». Тебе придется напомнить название. Рене сделала у северной Стены что-то вроде кладбища. Это можно назвать кладбищем, если нет трупов? Они с Мэттом на её станке выточили из камня надгробные плиты, добавили имена и установили в землю. Она сказала, что это просто символ. Место, где можно ощутить связь с близким. Думаю, она сделала это только для Элисон, потому что там только плита Сета.

***

2 месяца, 4 недели, 1 день. 292°К Кенотаф. Я узнал название могил, где никто не похоронен. Рене сказала, хотя я её не спрашивал. С каждым днём я все больше понимаю, почему именно она была твоей лучшей подругой. У нее есть чутьё.

***

      В конце января Нил просыпается от панической атаки. Простынь под ним мокрая от холодного пота, а голова раскалывается на части. Он перестал вести счёт дат, но теперь понял — за окном девятнадцатое число. День рождения Натаниэля Веснински. Мэри ни разу не поздравляла его. Он понял, что значит праздновать, только когда был с Эндрю. Они не праздновали в общепринятом смысле, и не девятнадцатого января, а тридцать первого марта. Вечером Эндрю просто затащил его в свою квартиру, повалил на кровать и сказал на другом языке те слова, которые не нуждались в переводе. Смесь нежности, желания ответить и интенсивность оргазма от первого секса с проникновением заставила мозг расплавиться. Больше всего Нил сожалел, что так и не признался. Он не знал как. Чертовски тупо. 3 месяца, 2 недели, 3 дня. 283°К Ты мне нужен.       Этой ночью боль особенно пронзительна.

***

      — Итак, День Принятия. Соевый шницель в томатной пасте и булгур. Что скажете?       Нил вздрагивает от громкости голоса Элисон, но, осматриваясь, понимает, что он единственный так отреагировал. Робин и Жан спокойно сидят за столом и продолжают нарезать капусту Кевина. Накануне Ники так взбесил вид капусты, что он, словно шкодящий ребёнок, перевернул бочку с ней. Дэй был вне себя.       — Ну же, зануды. Мне нужно принять решение.       — Ещё есть три недели. — Робин напевает.       — Всего три недели. Мы собираемся праздновать, ясно? И я не хочу видеть на празднике ваши кислые мины. Детка-Нил, поддержи меня.       — Нет, детка-Нил, поддержи нас и помоги нарезать салат.       Нил смотрит на свои ладони и впервые радуется тому, что шрамы искалечили его. Он и с вилкой справляется с трудом. Робин понимает свою оплошность и почти начинает извиняться. Эндрю бы не проявил бесполезную жалость.       Джостен не видит смысла в Дне Принятия, но не спорит. Дэн предполагает, что Элисон пытается таким образом справиться с потерей Сета. Нил не уверен, связаны ли эти вещи. В период, когда Сет погиб, он ещё не до конца осознавал, насколько мало времени у него осталось с Эндрю. Он думал только о том, что наконец помог ему вернуть память о себе.       Элисон поэтому торопит? Ей тоже страшно не успеть? Даже в такой мелочи.       — Как Эндрю?       Нил уходит, как только слышит вопрос Робин.

***

3 месяца, 3 недели, 2 дня. 290°К Кевин называет Эбби мамой. Он всегда так делал?

***

      Перемены начинаются, когда Нил видит, что Эбби отключает Эндрю от искусственной вентиляции легких. Его нутро разрывается на части. Он в панике хватает её за запястья и останавливается, только услышав болезненный вскрик — он едва не свернул женщине руки. Кровь кипит.       — Он жив!       — Нил, Нил, спокойно. Дыши. Я просто хотела сменить ему кислородную маску, хорошо? Старая останавливает следы на его лице, видишь?       «Не будь идиотом,» — он почти слышит голос Эндрю в своей голове, но не может успокоиться. Сердце загнанно бьётся от страха, что Эбби действительно могла отключить его от аппарата. Абсурд. Она бы ни за что так не поступила.       Тогда почему ему так страшно?       — Милый, иди сюда.       И Нил идет. Он опускается на колени, чувствует тошноту и желание взвыть. Эбби обнимает его, гладит по волосам и убаюкивает, шепча слова поддержки. Всё будет хорошо. Не будет. Не будет. Не будет, не будет, небудет, небудетнебудетнебудет.       — Не будет.       — Нил, мы должны верить. Ради Эндрю.       В тот день он на грани желания прикоснуться к нему.

***

3 месяца, 3 недели, 5 дней. 290°К Верить ради тебя. Что насчет меня, Эндрю? Ты поверишь в меня? В то, что я здесь. Ты, блядь, должен прийти в себя. Ты не можешь меня бросить.

***

3 месяца, 3 недели, 6 дней. 290°К Я не должен был писать то, что написал. Ты не виноват.

***

      Ему снится очередной кошмар. На этот раз новый, но удивительно, что он не приснился ещё раньше. Во сне Эндрю умирает. Генераторы энергии сдыхают. Запасные дают сбой. И запасные запасных. И запасные запасных запасных. Все генераторы перестают работать, а железное легкое, работающее на механике, ржавеет и разламывается напополам.       Нил бежит. Он оббегает остров по кругу. Воздуха не хватает. Он не может дышать, не может остановиться, а ночной холод пробирает до костей. Больно, больно, больнобольно, почему так, блядь, больно?       Он впервые понимает, насколько Центр был прав в решении запретить любовь. Если бы на него действовала ежегодная сыворотка, если бы у него не было к ней иммунитета, все могло быть по-другому. Все могло быть проще. Если бы Мэри не похитила его, он бы вырос в Доме начала, стал нормальным человеком, получил бесплатную квартиру от правительства и, возможно, получил образование. Эндрю не узнал бы его. Эндрю остался бы одним из выдающихся инженеров. Эндрю…       Эндрю вырос в Доме начала.       То, что он перенёс, не пожелаешь никому.       — Это не то, чего ты хотел.       Нил падает на колени перед постелью Эндрю Миньярда и всхлипывает. Он ненавидит плакать, ненавидит чувствовать себя таким разбитым, ненавидит быть в безопасности без того, ради кого столько времени боролся. Ненавидит, ненавидит.       — Если ты не очнешься, я перестану приходить, слышишь? Я больше так не могу. Не могу.       Стабильный ровный пульс спокойно прыгает на мониторе.       Нил всегда собирал себя по кусочкам самостоятельно. Без чьей-либо помощи. Он зашивал открытые раны иглой и ниткой, поливая их водкой. Мэри только смотрела и била его по рукам, если стежок получился неправильным. Сложно угодить, когда перед тобой не ткань, а собственная огрубевшая кожа.       Когда Натан Веснински нашел их и убил Мэри, когда Нил бежал и бежал с её телом на руках, когда закапывал в песок, а затем вновь безуспешно бежал, когда в один момент просто упал и позволил себя схватить, когда его руки опустили в кипяток и заставили кожу отслоиться, — он сам собирал себя по кусочкам. Когда он не мог держать вилку в руках, когда боль была невыносима, а ноги едва шли — он собирал себя. Кирпич за кирпичом выстраивался обратно, зная, насколько на самом деле разрушен.       А теперь был Эндрю. Был Эндрю, отдавший ему ключи от своей квартиры. Был Эндрю, который первый прикоснулся к нему без желания навредить. Эндрю, чьи пальцы залечивали раны, а по ночам заставляли кричать в подушку от наслаждения. Эндрю, показавший ему запрещённое чувство. Эндрю, державший его во время панических атак и целовавший веснушки на плечах. Эндрю, взявший осколки его существа и поставивший их на места. Эндрю, ставший для него целым миром. Нил подсел на возможность не быть один. Зависел от этого. Не мог насытиться. И вот — снова один.       — Не поступай так со мной.       Он сдаётся. Голова падает на край кровати. Нил не контролирует руки — они тянутся к единственному источнику тепла — к рукам Эндрю. Накрывают костяшки, а губы начинают невесомо покрывать дюймы кожи поцелуями. Это облегчение и потеря. Это молитва. И это…       Пульс на мониторе повышается. Сквозь тишину раздаются утробные хрипы и срабатывает сигнализация Эбби, заставляющая её спуститься со второго этажа вниз. Нилу не нужно смотреть, чтобы понять. Он чувствует: Эндрю крепко хватается за его руку.