Полон тобой

      Сказать, что Мирон никогда в жизни не ебался столько, как сейчас, — не сказать ничего. Он блядствовал всю свою молодость, мечась от одной девушки к другой — только член успевай из штанов вытаскивать. Ему так хотелось утолить свой голод, что он высушивал себя без остатка. Хуже всего в этой канители из блядей всех мастей то, что он незаметно терял себя, как будто с каждым оргазмом он, как крестраж, терял часть души. Как бы это не было смешно, — секс убивал в нем личность, но он все равно не мог остановиться. Животная ярость, которая взывала из бездной в его душе, заставляла его бросаться на любой объект для ебли, как на мясо. И как только все заканчивалось, его начинало тошнить.       За годы беспорядочных половых связей он огрубел и превратился в некоего сигма альфа бета гамма гигича, который только и делает, что берет свое, и он ни разу не дал кому-либо усомниться в этом. Он добивается своего как в делах, так и на поле сердечном. Это приносило ему удовольствие до тех пор, пока не рассеялась дымка оргазма; он не понимал, что ничего не чувствует. Он не удовлетворен. По крайней мере, не эмоционально. И если бы не Карелин, который каким-то образом прочитал его голову досконально еще до того, как они успели нормально повзаимодействовать, — который нашел все его слабые болевые точки и надавил на них с особым упорством, благодаря чему у Мирона наконец открылся третий глаз (где-то в районе очка). Пожалуй, без этой встречи он бы так и остался в категории «я ночью плачу и дрочу».       Сейчас же мистер Мирон Федоров выебан и удовлетворен как никогда — до сего момента он не чувствовал себя таким живым. Слава ворвался в его жизнь с двух ног и с одной папки, и показал ему все прелести нижнего секса. Как оказалось, Федорову просто нужно было отпустить свое эго и понять, что ему нужна была сила, но совершенно в другом смысле. Когда ты всю жизнь строишь из себя хуй пойми что и с каким-то нездоровым упорством натягиваешь на себя образ доминанта, то в какой-то момент оказывается, что костюмчик тебе мал и жмет в стратегических местах. И Слава весьма доходчиво объяснил ему, что король-то голенький.       Голеньким ему частенько теперь приходится быть. Слава регулярно приходил за добавкой, причем в те моменты, когда Мирону больше всего свербило — он как будто мысли его читал. Хотя, честно говоря, он бы не удивился, если бы Карелин залез к нему в голову с самого начала и теперь вертел бы им как секс-куклой. К его небольшому стыду (стыдом там и не пахло на самом деле) он был бы согласен на такой расклад с самого начала.       Они периодически ебались где попало, пробуя все новые места и поверхности для своего негласного порно-списка, который подразумевал «найти место с самой большой вероятностью попасться на глаза». Банальные места вроде кабинки туалета и его собственного кабинета уже давно стали привычными и родными настолько, что Мирон отчетливо видел, где их уборщица халтурит недомывая (особенно, когда ты почти все время находишься в нижнем партере). Поэтому они перешли к конференц-залам, где присылали друг другу дикпики или голые фотки, или, как однажды сделал Слава — снял ботинок и начал надрачивать ему под столом ногой. Все подсобки были вытрахраны ими еще в первые недели. Однажды они чуть не попались на кухне, благодаря чему Карелину пришлось проявить все свои навыки коммуникации и с горем пополам избавиться от записи с камер наблюдения. Места все копились, а Слава продолжал ему дрочить, сосать, вылизывать задницу и сам не забывал об него дрочить. Всё это укладывалось в их больной, но всё же разумный сценарий.       Все это время в Мироне формировался клубок из размышлений, по ниточке, по крупице, который собрался в одну конкретную, прочную и устойчивую мысль — он не хочет, чтобы это заканчивалось. Вообще. А Слава… Слава, он ведь невероятен в своих действиях, он прост как пять копеек, и при этом Мирон никак не мог прочитать его, как ни старался. Слава действует без подсказок, он знает, чего хочет Мирон, и дает ему это с полной отдачей. Он, блять, учтив до опездения просто, и Федорова от этого переебывает каждый раз. Он дрочит ему, и руки не приносят грубой разрадки, они словно ласкают его душу прямо через член. Он смотрит на него, пока сосет, и в глазах нет похоти, там сплошное невинное вожделение и желание отдать ему все без остатка. Вся эта проскальзывающая нежность в его действиях с каждым разом все глубже пускает корни в мозг Мирона. Есть вещи, в которых сложно признаться даже под дулом пистолета, одну такую тему он прошел не так давно вместе с Карелины, и именно по этой причине он сейчас ломает себя, но все больше начинает думать о том, что что-то чувствует к Славе.

***

      Туалет в офисе — просторное и светлое помещение, которое светится белизной аж до тошноты, лампы стандартные и раскаленные, режут глаза, особенно когда сталкиваются с цветом стен. Дверцы у кабинок темные и немного выбиваются из общего вайба психбольницы, единственный их плюс — они заглушают пространство от пола до потолка, отделяя посещаемого от внешнего мира. Внутри постоянно пахнет либо свежестью моющих средств, либо автоматическим освежителем воздуха, который дает о себе знать раз в час откуда-то со стены. Чаще всего, конечно, здесь разносятся ароматы всяких диффузоров для помещений, которые понатыканы в каждом углу и пахнут, то табаком и Бурбоном, то апельсином и жасмином, и то и другое разъедает ноздри и мозг. Это Мирон выучил за годы пребывания в этом здании.       Федоров видел этот туалет сотни раз и знал его досконально. Однако, впервые в жизни он, находясь в нем, смотрит в потолок мерцающих ламп, сидя на коленях, с членом во рту. Стоит сразу отметить, что это его первый раз, и он в нем абсолютно ужасен, как и положено, но когда это кого-либо останавливало, и уж тем более самого прожженного гигача Мирона Федорова, который лучше сдохнет, чем даст кому-то усомниться в себе.       Он и правда сосет очень неумело, и стараясь взять глубже. Он так сильно сжимает губы, что, когда член бьется ему в щеку или выходит быстро, не достигая стенок горла, — это звучит как-то настойчиво громко, хлюпающе, слюняво и до безобразия пошло. Высовывая язык сильнее, Мирон чувствует вены на члене Славы так же отчетливо, как если бы гладил его сжатую руку (чего он никогда не делает (даже в своих мечтах (это слишком по гейски))). Последний раз он ощущал что-то подобное, когда ненароком начал есть Баунти верхушкой вниз. Только сейчас — приятно еще и морально. Федоров не поднимает глаз намеренно, чтобы не портить момент, он хотел прочувствовать подтверждение, что Славе хорошо только своим ртом, поэтому начал брать с заглотом еще настойчивее. Однако, сдержать ощущение, что он давится им, никак не получается, и глухой звук его гортани разносится кряхтением по всему туалету. Главное — не отвлекаться. Слезы наворачиваются на глаза, и губы немеют; кажется, что вот-вот у него заклинет челюсть, от того как долго он держал пасть открытой, но из последних усилий он проталкивает головку члена Карелина себе в глотку и, наконец, чувствует мощный взрыв эйфории в районе темечка, который щиплет ему каждую извилину мозга, как шипучка. Мирон никогда не чувствовал себя настолько наполненным, настолько цельным, настолько полезным и довольным, как сейчас.       Слава, на которого попросту не обращают внимание весь процесс, смотрит на все это с умилением и легким удовлетворением. Ему забавно наблюдать за Мироном, который сам вызвался ему отсосать, а теперь сидит на коленях в его ногах, как районная давалка, и давится его членом с таким удовлетворением, будто его мучает жажда, а вместо спермы из члена Славы польется последняя вода на земле. Приходится делать над собой усилия, чтобы не дать понять Федорову, что тот перебарщивает с зубами и, что его слюнявые чавканья не делают сцену сексуальнее. Не стоит отбивать желание у человека прям на старте. В какой-то момент над Мироном возобладал синдром отличницы, и он старательно и с упорством просовывал член Славы себе в горло. Самому Карелину начало казаться, что еще немного и он останется без хуя. Однако, видеть моську Федорову, расплывшуюся в блаженстве от достигнутой цели — стоит того. Было это мгновение не долгим, потому что вот-вот и он бы начал задыхаться, а Славе такие жертвы сейчас не к чему, поэтому пришлось прервать этот акт отчаяния.       Карелин протягивает руку к его лицу и берет за подбородок, тем самым привлекая внимание Мирона, у которого уже начали закатываться глаза. Большим пальцем он успокаивающе поглаживает ему щеку: — Ах Мирон, Мирон, ты, конечно, бойкий и ласковый, — Слава гладит ему подбородок еще пару раз, — но мой член из своей глотки вытаскивай-ка.       Федоров соображает не сразу. Он пялится на него своим затуманенным взглядом рыбки-гуппи, со щеками, на которых начали подсыхать дорожки из слез, и не может выдавить из себя ни звука — не то, что член выпустить. Карелин коротко вздыхает и надавливает тому на челюсть, аккурат в районе между зубов, чтобы тот раскрыл рот. Что удивительно, это тот момент, когда Мирон послушен как никогда, потому что невыкупает ничегошеньки, и поэтому незамедлительно и без вопросов раскрывает его с громким чмоком, который отражается от этих белоснежных, психушочных стен, как и его сопливые старания до этого. Слава вынимает член из его рта, который, ну еще бы, весь в слюнях, в слюнях, которые тянутся следом за членом. У Карелина вспыхивают угли безумия в глазах, и он не может отказать себе в удовольствии пару раз шлепнуть членом по щекам Федорова, размазывая остатки по его лицу. Непередаваемое зрелище, наблюдать за тем, как у Мирона расширяются зрачки, а затем в них разгорается тот же огонек из преисподни, это красноречивее всяких активных согласий.       Карелин, не раздумывая, плюет на руку и перехватывает член покрепче, перемешивая и свою и слюну Мирона в качестве смазки. Движения сначала медленные и сосредоточенные для того, чтобы член чуть окреп, и все еще глаза в глаза. На лице Федорова написано зверино-омежье желание, от взора Славы не укрывает как тот закусывает щеку и старается не моргать, чтобы не пропустить не единой секунды. Как оказалось, Карелину много не надо, и скоро движения становятся рваными и быстрыми, он сжимает его челюсть, продолжая улыбаться, и спускает Мирону на лицо, не отводя глаз.       Это стоило запечатлеть на камеру, потому что в момент оргазма у Федорова чуть искры из глаз не посыпались от увиденного. Пара капель попадает ему на губы, и он медленно, смакуя, слизывает их, непроизвольно закатывая глаза. Слава не может поверить в увиденное, перед ним сидит выдрессированный Федоров, который готов кончиться как личность от одного вкуса его спермы. Он не может удержаться, и наклонившись, шепчет тому на ухо, что он хороший мальчик. И он мог поклясться, что услышал на долю секунды как тот мурчит.       От экстаза Мирон все таки закрывает глаза и погружается в небытие, которое прерывает шуршание штанов и звук застегивающейся молнии. — Давай в следующий раз все-таки в нормальной обстановке встретимся для разнообразия, договорились? Договорились.       Федоров распахивает глаза и хочет крикнуть «схуяли», но вспоминает, что все еще сидит на коленях в туалете офиса весь в слюнях и конче, и, кажется, не только на лице, и поэтому мысленно соглашается и незаметно кивает.

***

      Мирон не может выкинуть из головы взгляд Карелина в момент, когда тот кончал ему на лицо, но, что еще хуже, он не может забыть, какое щенячье удовольствие получил в тот момент. Сам факт нахождения между чьих-то ног уже был для него достижением, которое оказалось оценено по достоинству. Его назвали «хорошим мальчиком», и в этот момент каждый нерв в его организме, казалось, зажмурился, и он бы упал на колени, да падать уже было некуда. Во всех смыслах. Возможно, именно в этот момент он и спустил насухую.       Хуже всего то, что в этот момент он осознал, что ему хочется чего-то большего. Ему захотелось ванили. Не только мимолетных встреч в туалетах и кабинетах, не мучать себя мыслями о том, что может случиться, а почувствовать по-настоящему, ощутить эту эмоцию, название которой он боится дать, ведь это вобьет трещину в его хрупкий мир, которым он все это время прикрывался. Желание такое зудящее, что кожа вибрирует, как только Карелин появляется в поле зрения. Мысли сбиваются на собраниях, когда он поглядывает на Мирона из под своей непослушной челки, и это не прежнее вожделение, а новые необычные чувства, которые совсем забылись за годы блядства и выстраивания стен. Враждебный мир — беззащитный Мирон, но почему-то хочется прыгать и перепрыгивать этим стены, внешний мир начал поблескивать надеждой в глазах Карелина. И это так пугает и одновременно влечет. Хочется заглянуть в голову другому человеку и понять, о чем он думает, совпадает ли это с мыслями самого Федорова, оправдана ли его надежда или это его больная фантазия разыгралась. Так много вопросов и так много если, так хочется получить ответы.       Надо бы позвонить ему и назначить встречу как можно скорее.

***

      Взрослый мужчина не может нервничать из-за каких-то мелочей вроде того, чтобы привезти своего ебыря к себе домой, но Мирон и не из-за таких вещей готов был пустить себе пулю в висок от тревожки. Однако, они оказываются в его квартире как-то слишком естественно. Федоров не успевает среагировать, и Слава разворачивает его лицом к себе, успевая при этом захлопнуть дверь ногой. Он притягивает его к себе так близко, что они сталкиваются носами и дышат одним воздухом. Слава заглядывает его у в глаза и больше не может медлить с поцелуем. Он получается глубокий и медленный, как разгон на пустой трассе. Мирон настолько в него погружается, что не замечает, как Карелин сбросил с себя верхнюю одежду, и с него заодно — обувь, чудесным образом — тоже остается у порога.       Слава продолжает ласки уже у стены, он прижимает его к ней, слегка присаживая на бедро, которым он пригвоздил Мирона. В районе паха становится слишком тесно — и не только из-за штанов, — заводиться с пол оборота уже вошло у него в привычку. Карелин запускает руки под рубашку, и длинные пальцы сразу оказывается на ребрах, одно сильное сжатие замерзших рук и Федоров захлебывается воздухом прямо в рот Славе, тот хихикает ему туда же. Мирон хочет грозно посмотреть на него исподлобья, но не успевает, так как закатываются глаза от того, что пальцы поползли по бокам, а затем перетекли на его пресс. Слава не дает ему опомниться и захватывает его приоткрытый рот в поцелуй. Все действия сменяются быстро, и когда Карелин сжимает его промежность через штаны, Мирон со всей дури бьется затылком об стену.       Акты истязания его рта и души заканчиваются как-то слишком быстро, и Слава с усмешкой подводит его к кровати. — Раздевайся, — Федоров тупит, как будто первый раз в своей жизни услышал приказ. Больше всего его в ступор вводит то, что он слышит следом, — Пожалуйста, — это что-то новенькое.       Мирон, озираясь, все-таки подходит и поворачивается к кровати полностью. Деревянные пальцы опускаются на пуговицы рубашки, и он, одну за одной, вынимает их из петель. Розовая рубашка, какая же дурость все-таки, как он умудрился напялить ее сегодня, соскальзывает с его плеч, но не успевает достигнуть пола, потому что в спину Мирону прилетает толчок, а рубашка летит хуй пойми куда. — Блять, ну и нахуя ты это делаешь. Я сейчас встану, блять, и ты вылетишь отсюда, — Федоров мычит ругательства, уткнувшись носом в простыни. Звучит угрожающе, но в них столько же серьезности, сколько устрашения в месячном котенке.       Кровать очень мягкая, собака, и подняться на нее стоит немалых усилий. Когда Федоров становится на четвереньки и начинает ползти ближе к изголовью, Слава дергает его за штанину, и, как в том анекдоте — «вот и нет трусов», — он остается совершенно голым. И вот он лежачий и голый, и просто ебать какой открытый миру и Карелину в том числе, лежит сейчас на своей кровати, начинает краснеть и впадать в бешенство. Правая нога уже готовится лягнуть Славу куда-нибудь в пах, желательно, но вовремя попадает в капкан его рук. — Куда собрался, пупсик, — Мирон оборачивается на него весь бордовый от бешенства, ему хочется зарычать от того, как этот еблан спокоен, и раздражающе нежно поглаживает его ступню.       Слава демонстрирует чудеса ловкости рук: одной придерживает Федорова за щиколотку, а второй сдирает с себя одежду, как дикарь. Наступает этот неловкий момент, когда они впервые оба голые и смотрят друг на друга. Мирон не знает куда деть глаза и руки, потому что для него такое впервые, и поэтому мечется взглядом по голому торсу Карелина, который слегка мягче, чем он ожидал. Он хочет найти ответы на лице Славы, но там как обычно хуй проссышь, о чем думает человек.       Пока умственная деятельность Федорова не завела его в неведомые дебри тревожности, Слава дергает того за ногу и подтягивает к себе. Как обычно, опережая любые возмущения, Карелин наклоняется и затыкает Мирона поцелуем, таким настойчивым, что тот падает на кровать всем телом и растекается на ней как… и в голове всплывает то самое, пошлятское — «как мороженое на июльском солнце», пожалуй, лучше и не скажешь. Слава знает какие чувствительные бедра у него, и начинает именно с них. Если бы мог, Мирон бы приподнял голову, но так как он парализован удовольствием и смущением, все, что он может, это краем глаза наблюдать, как Карелин пробирается по внешней стороне его бедра поцелуями. Каждое прикосновение отдает мелким электрическим разрядом, таким еле заметным, что даже щекотно. Он вот-вот зайдет в зону внутренней стороны бедер, и Федоров больше не сможет не вертеться. Невесомый поцелуй в запретную зону, и у Мирона и мурашки разбегаются по его спине, как разбросанный бисер, ему одновременно щекотно и очень приятно. И тут Слава дует ему на изнеженную кожу, и Мирона прошибает разряд. Он мычит в подушку и весь сжимается. С трудом удается разжмурить один глаз, и, сфокусировавшись, он отчетливо видит коварный и довольный взгляд Славы над его задницей.       Мирон знает, что в этих подразниваниях уже нет никакого смысла, потому что — хоть слово, хоть звук — и он встанет на четвереньки и выгнется настолько, насколько позволит его дубовая растяжка, лишь бы его наконец разложили на этой кровати по полной программе. Федоров иногда хочет, как бы случайно, спросить, умеет ли Слава читать мысли, потому что именно в эту минуту он просит Мирона встать на четвереньки. По крайней мере постараться, в его то положении. Разнеженность не дает ему собраться полностью, поэтому подъем получаться слегка неуклюжий, но успешный: он все-таки приподнимает свое бренное тело. Карелин взбирается на кровать следом и очень точно пристраивается к нему сзади так, что их голые тела полностью соприкасаются друг с другом, словно идеально подобранные кусочки пазлов.       Все как будто так и должно быть. В нем больше нет смущения, он знает, что сегодня вечером, прямо сейчас, и на этой кровати он получит все, о чем так долго мечтал, все, что он в этих мечтах выдрочил.       Слава целует его в впадины над ягодицами, каждую по отдельности очерчивает языком. Мирон не видит этого, но точно знает, что это самое интимное, что с ним может произойти — а сексуальнее этой интимности нет ничего в его воспаленном мозге. Губы перемещаются на позвонки, и Слава чмокает каждый, периодически ведя щекой по ребрам и оставляя на них смазанные поцелуи. Дорожка до шеи протаптывается с оттягом, Карелин прикусывает каждый шаг, пока не добирается до шеи, где смачно облизывает ее, а потом кусает до одури так, чтобы след остался. Если он собирается его пометить, то у него это хорошо получается. Мирон вскидывает макушку, но Слава тут же хватает его за голову и макает в подушку обратно. Слава сжимает челюсть, пока боль не сменяется мазохистским удовольствием. Когда захват спадает, Карелин чмокает его в бритую голову и возвращается обратно к спине. Что это было — понять трудно, да и не хочется в целом, но Мирон точно знает, что еще немного — и он бы оказался в той реальности, в которой он потек бы как сучка без стыда и совести, что ему уже все равно, что с ним сделают, лишь бы дали кончить.       Слава проделывает аналогичный путь из нежностей по спине вниз. Ему приходится опереться на него всем телом, потому что одной рукой он придерживает Мирона, чтобы тот не свалился в беспамятство, а второй он берет изнывающий член Федорова в руки и проводит первое движение от основания до головки так, чтобы у Мирона глаза завертелись, как на карусели. Тот воет в зажатые зубы, потому что это буквально удар поддых, это запрещенный прием, который Слава намеренно на нем отрабатывает. Он медленно дрочить Мирону, пока у того не рвется стон, смешанный с шелестом простыней и всем вышедшим из него воздухом. Он пуст, и наполнить его сможет только одно.       Поцелуи не останавливаются, и вот уже Федоров чувствует первые прикосновения на своих ягодицах. Это не в первый раз, но в первый — в такой позе, он максимально открыт, а это значит — Слава может делать с ним все, что захочет. Тот не останавливается и продолжает спускаться, прикусывая нежную кожу. В этом месте он оставляет следы больше обычного, видимо, хочет, чтобы Мирон потом ходил с синей жопой. Каждый укус отзывается где-то одновременно в пояснице и в члене. Карелин проделывает знакомый трюк, проводя языком от впадины до сжатых мышц сфинктеры. Мирону хочется накрыться от греха подальше, но Слава вовремя надавливает ему на поясницу, не позволяя дергаться с места. Время для бегства прошло. За первым движением — второе, и вот уже Слава основательно вылизывает ему задницу, заставляя чувствовать себя там влажным и скользким, словно он и правда течет от запаха своего альфы. Слава бы наверняка пах травкой, летним питерским воздухом и немного ирисками. Мурашки бегут по телу, и хочется упасть лицом в кровать от бессилия, потому что колени разъезжаются. Как хорошо, что он с дури, или нет, заранее себя подготовил. Он, конечно, догадывался, что их что-то сегодня ждет, но на такое он не рассчитывал. И именно в этот момент Карелин бесцеремонно просовывает язык ему в очко, максимально глубоко, насколько это возможно, он пытается водить им из стороны в сторону, очерчивая мягкие и податливые ткани, создавая импульсы. Свободной рукой продолжая надрачивать Мирону, не оставляя ему возможностей на осознанность. От скопления чувств везде и сразу Федорова прошибает где-то в мозгах тонкая стрела из удовольствия, которая разрывается, как бомба, выбрасывая в него эндорфины и окситоцин, и еще хуй пойми что. В общем, коктейль не хилый. Он окончательно падает на простыни и кажется превращается в лужу, сливаясь вместе с ними.       В своем беспамятстве Мирон отлетел и не заметил, как тяжесть тела Славы пропадает над ним. Следующее, что он видит одним глазом, который ему удалось открыть с божей помощью — как тот роется в вещах, а в его руках мелькают смазка и презервативы. Карелин замечает, как из кучи подушек за ним следят и как-то очень спокойно улыбается ему. Любопытство и сучесть Федорова берут над ним верх, и он выдает подъеб с самым серьезным видом: — Ты готовился к этому моменту, как будто у доски в своем Гриффиндоре будешь фокусы показывать, — у этого подъеба был бы смысл, если бы не он сам готовился как девственник (кем он и является, в общем-то) к этому моменту и сам бы Гриффиндор, он же Оксфорд, не закончил.       Слава с этого искренне смеется, совершенно не собираясь реагировать на тупую шутку в ответ. — По настоящему, в первый раз все равно будет неприятно, как бы не готовился, потому что это живой человек, а не пальцы, плюс размеры, все дела, сам понимаешь…       Ему не нужно договаривать — Мирон итак все понял. Он тяжело вздыхает и отворачивается, пряча лицо в простыни. Он не был готов, что его так мягко осадят.       Карелин взбирается обратно на кровать, укладывая все приблуды где-то сбоку, и поглаживающим движением просит Федорова приподняться. Мирон с опаской, но отдирает тело от кровати. В своих влажных фантазиях он представлял подобный исход, но там его брали грубо, раздирая вещи и используя слюну вместо смазки, ебали как сучку на том злополучном столе. Однако он не думал, что до этого дойдет всерьез и что это будет настолько нежно и умиротворенно. Слава пристраивается к нему сзади и берет тюбик смазки в руки. При комнатной температуре он успевает чуть согреться, поэтому, когда он выдавливает ее себе в руку, на ее разогрев уходит немного времени. Первое прикосновение к отверстию заставляет Мирона вздрогнуть — стало неестественно и прохладно-влажно, а от последующих за этим мягких поглаживаний захотелось одновременно закрыться и подставляться еще активнее.       Постепенно поглаживания приобрели настойчивость, и вот пальцы водят уже не только по сжатым мышцам, но и выше, и ниже по уздечке, и до начала яиц, это становится приятно-щекотно до такой степени, что задница Федорова начинает вибрировать и потеть от нетерпения. Он издает непроизвольный смешок, но штуки заканчиваются в тот момент, когда он снова чувствует пальцы на своих сжатых мышцах и как они настойчиво надавливаю. Он замирает, не зная, куда себя деть. Момент истины, так сказать, настал. — Постарайся расслабиться и выдохнуть весь воздух, — шепчет Слава где-то сзади, а затем целует его во взмокшую ягодицу.       Щелчок смазка, и пальца возвращаются ко входу. Слава поглаживает его по бедру и не действует, потому что, видимо, ожидает сигнала. Мирон по настоянию все-таки делает глубокий вдох и медленно выпускает из себя весь воздух, стараясь вместе с этим опустошить и голову. И именно в этот момент он чувствует, как в него входит одна фаланга пальца — его первая реакция — рефлекторно сжаться. От этого становится только хуже, и он бы хотел расслабиться, но его как будто переклинило. Помощь приходит сразу же — учтивые руки Карелина оказываются на его члене, он нерасторопно водит по нему, концентрируя все внимание. Это немного помогает, и уже через пару минут Федоров отпускает себя, позволяя Славе продолжить. Миллиметр за миллиметром палец входит уже на вторую фалангу. Карелин двигает им медленно, чтобы лишний раз не навредить, и когда он начинает входить более плавно, проталкивает его до конца. Для Мирона это уже ебать какая победа. Если бы пару месяцев назад ему кто-то сказал ему, что его будет ебать в жопу его подчиненный, он бы в драку полетел незамедлительно. А сейчас это кажется самым правильным, что происходило с ним в жизни.       Тем временем за первым появился и второй палец. Это было все еще дискомфортно, но уже не так болезненно, как с первым. Ощущение наполненности было таким правильным, что психологически Федоров уже давно был готов и расслаблен, осталось подчинить тело. Слава продолжал надрачивать ему, что определенно способствовало получению кайфа и таянию его тело под ним. До этого сиплые выдохи, которые выходили из него во время поступающих движений, резко сменяются протяжным стоном, который вырывается у него из груди, настолько неконтролируемым, что в ахуе остались бы и соседи. — Джекпот, — все, что доносится до ушей Мирона от Карелина, который придвигается к нему ближе, целует в плечо, а затем произносит, — а теперь наслаждайся.       Как оказалось, Слава добрался до его простаты, потому что, как только он начал ритмично двигать рукой в нем, с губ Мирона стали срываться рваные стоны. Слава не давал ему передышки, поэтому рот Федорова просто не закрывался — он стонал как умалишенный, заливая капающей слюной простыни. Карелин, видя это безобразие, решил оказать ему помощь и заткнул его рот своим, слизывая слюну с его щек и прикусывая свисающий язык зубами. Его, что называется, ебали как Сидорову козу. Мирон не замечает, как в моменте начинает подмахивать и сам насаживаться на пальца, а из его нутра начинают доноситься умоляющие хрипы о большем. И если честно, Карелин бы и дальше растягивал Федорова для верности и чисто поиздеваться, но понимающе хмыкает и ведется на поводу. У него у самого сейчас яйца лопнут от ожидания.       Резко все вокруг и внутри Мирона исчезает, ему становится холодно и неестественно пусто. Он начинает вертеться и замечает, как Слава за ним натягивает презерватив и пристраивается к нему обратно. — Я вынужден предупредить тебя еще раз, что в первый раз все равно может быть больно, даже после растяжки.       Но Федорову уже все равно. Он смотрит на Славу затуманенным взглядом, на дне которого зреет абсолютно дикое животное желание, чтобы его поскорее заполнили во всех смыслах. Он хочет чувствовать себя цельным, и чтобы Карелин заткнулся уже наконец. — Сделай глубокий вдох, а потом снова выдохни, — Федоров послушно это делает, и, как только он чуть-чуть расслабляется, Карелин незамедлительно входит в него.       Этот стремительный мув позволяет Славе войти где-то наполовину, и именно в этот момент Мирон, очнувшись от шока, начинает снова сжиматься, да так, что Слава того гляди останется без члена, так и не кончив. Ситуация очевидна, но не найдя ничего лучше, Карелин спрашивает: — Больно? — Еще как, блять! — злобно и сквозь зубы цедит Мирон. Он не ожидал таких острых, в прямом смысле, ощущений, но сам про себя думает, что все правильно и как и должно быть. Он чувствует себя цельным и на своем месте. — Потерпи чуть-чуть, Федоров, скоро ты привыкнешь, — Слава медленно входить, наращивая движения, пока Мирон не позволяет себе расслабиться и впустить его полностью.       Федорову все еще болезненно на входе, но уже не настолько, чтобы заорать от неожиданности. Карелин набирает темп, но не настолько, чтобы начать трахать Мирона в полную активность. Вскоре этого становится мало уже самому Мирону; весь его разум сосредотачивается в заднице, которой он активно начинает вилять и двигать навстречу Славе, сам того не замечая. Поэтому, когда тот впервые проезжается по простате, Федоров непроизвольно выдыхает с тихим стоном куда-то в простыни. Он перешел на такие высокие ноты, что на секунду ему стало стыдно. Для Славы это очевидный сигнал к действию, поэтому он больше не стесняется, начиная трахать Мирона по-серьезному, выбивая из него уверенные и четкие стоны неподдельного удовольствия от происходящего.       Через пару толчков мир Мирона вдруг начинает вертеться, когда Карелин произносит «иди-ка сюда» и одним точным движением переворачивает и роняет его на спину. Слава не теряет ни мгновения, пристраивается между ног, и схватив за бедра, входит сразу же, как по маслу, так что у Федорова спирает дыхание и замирает вся жизнедеятельность в организме. Он в ахуе смотрит в потолок, не зная, куда себя деть. Он не ожидал, что в первый раз удостоится таких акробатических трюков. — Смотри на меня и дыши, — Карелин хлопает его по щекам, фиксируя лицо между ладоней. Он звучит предельно четко и властно, и все внутри Мирона отзывается и льнет к нему так, что ему ничего не остается, кроме как подчиниться и делать, как он сказал.       Когда Слава начинает чувствовать смирение в глазах Мирона, то возобновляет движение в нем. Федоров разработан и открыт, и его искренняя покорность, ахуеть как умиляет. Он не брыкается и не спорит, и это заводит Славу до такой степени, что у него вспыхивают пламенем глаза от безумия. Движения начинаются как плавные и волнообразные, такие чтобы на первое время доставить максимальное удовольствие и возбуждение. Слава не в силах сдержаться, и его руки перетекают с бедер на живот, а затем и на грудь. Он оглаживает тело Мирона, которое будто создано именно для этого момента и именно для него. В Федорове так много эмоций, что он не выдерживает и прерывает зрительный контакт, зажмуриваясь и выпуская из себя стоны, который уже сам не может контролировать.       Стоны сливаются с неразборчивым шепотом, который Карелин разбирает как просьбу двигаться быстрее, и ни секунды не думая, выполняет требования принимающей стороны, ускоряясь и вбиваясь в изнеженное тело Мирона. Через продолжительные точки они настраивают свой ритм, действуя как отбойный механизм, в унисон, и на одной волне удовольствия. Лицо Мирона искажается в экстазе, и он непрерывно стонет, оставаясь где-то на грани себя и там, где начинается блаженство, но вместо баунти — твердый и весь в крупных венах член Карелина. Это зрелище для Славы пизже любого «лирического» прихода, и он не может отказать себе в удовольствие хватать эти стоны прямо с губ Федорова, делясь с ним своим воздухом. — Мирон, — он не реагирует, и Слава кадет ладонь ему на щеку, поглаживая ее большим пальцем, — Мирон, открой глаза и ни за что не закрывай.       И Федоров их распахивает, он смотрит осоловело, пытаясь сфокусироваться, а на дне его зрачков тлеют угли. Карелин расплывается в улыбке от удовольствия и склоняется совсем близко к лицу Мирона, фиксируя его взгляд на себе. Между ними пара сантиметров, глаза в глаза, так близко, будто сейчас сольются в одно целое. Первый толчок — Мирон дергается, хватая дыхание, но глаза не отводит, лишь незаметно кивая, и для Славы это становится спусковым механизмом. Он вбивается в него со всей силы, не оставляя пощады его простате, так, что тишину комнаты нарушают лишь спертые дыхания и звук шлепков яиц о задницу. Федорову так хорошо, что кажется врата Рая уже светят ему в конце туннеля, его так распирает, что он кончится как личность, и от него останется лишь память о его выебонах и о том, как он все время сопротивлялся столь важному и ахуенному. Ему хочется закричать имя Славы так, чтобы услышал весь дом, но слышно, к сожалению, только в его голове. Воздуха больше не существует в его мире, он жив только пока его ебет Карелин — и больше ему, видимо, не надо. — Карелин, — Мирон щурит глаза с легкой улыбкой, — ты ебешь меня так, будто хочешь, чтобы я залетел от тебя поскорее, — он всматривается ему в глаза и хихикает. — А это возможно? — воодушевление искрилось в зрачках Славы, освещая комнату.       Оказалось, что это был просто разгон, потому что после этой грязной шутки Слава решил выебать из него всю душу, не оставляя ему и шанса на передышку. Федоров окончательно отпускает себя и стонет уже непроизвольно и нечленораздельно, потому что все его тело, и внутри, и снаружи — один оголенный провод.       На мгновение, как перед смертью, сознание Мирона приходит в ясность, и по его щекам скатывается пара слезинок. Он, не выдержав, кончает, запрокинув голову и издав оглушающий стон. Пока сперма капала ему на живот, а мозг возвращался на свое законное место, Карелин добивал его и себя заодно. С истошным рыком, не выходя из Федорова, он кончает в него, но, к сожалению, в блядскую резинку, а хотелось бы в самого Мирона.

***

      Постель бы стоило поменять, но они валяются в ней как ни в чем не бывало, на мятых простынях, которые похрустывают слегка от всех с ними манипуляций, и запинав одеяло куда-то вниз. Это был энергичный заезд, который Мирон еще не скоро забудет — его разложили и растрахали до состояния желе, наверное, ни один массаж на него так не действовал, как хороший трах. А хороший трах с человеком, который изучил тебя вдоль и поперек и точно знает, что делает — это просто предел мечтаний. Несмотря на разнеженность, что-то внутри Федорова начинает брыкаться: пока его ставили в позу покаяния, он был не в себе и отключался, периодически отдавая тело во власть удовольствия и непрерывно греша, и поэтому в его голове не было места мыслям. Сейчас же, когда рассудок начал возвращаться к нему, он стал припоминать то, о чем непрерывно думал последние несколько недель. Его привязанность к Карелину перешла на другой уровень без его ведома, и вот он находит себя, думая о том, чем сейчас занят Слава, и не хотел бы он посмотреть с ним фильм, например… Какая глупость, и так делают только парочки… Абсолютная глупость, которая снилась Мирону во снах, где он чувствовал себя любимым человеком, и после которых просыпался разбитым и пустым, как будто чего-то все-таки не хватало. Каждый раз, глядя на Славу, у него замирало сердце, и желание раскрыть рот начинало чесаться под кожей, — и впервые не для того, чтобы послать его нахуй, а чтобы сделать предложение, за которое он сам себя загрызет. Сказать то, что он хочет сказать, это оказаться в уязвимом положении, хотя не этим ли он занимался последние месяцы. Так чего стоит одна фраза, чего стоит попозориться еще чуть-чуть напоследок? Но что если?… Сказать или не сказать?… Сказать или не… — Я бы хотел, чтобы мы виделись чаще… — Мы и так видимся довольно часто, — на автомате отвечает Карелин и поворачивается всем телом на Мирона, привлеченный вниманием. — Ты, — запинается Федоров, — ты не понял…       Слава всматривается в лицо Мирона, ища там подсказку своим домыслам, и читает написанное прямым текстом в глазах, приправленных искренностью и надеждой. Именно то, чего он ждал все это время. — Я думал о том же самом.       Федоров отворачивается, не произнеся ни слова, и Карелин повторяет его движение секундой спустя. Они сидят в тишине, уставившись в пустоту какое-то время, счет которому они уже не ведут. — Я думаю об этом с тех пор, как тогда связал тебя в кабинете, — произносит Слава, продолжая смотреть перед собой, — видя твою покорность и искреннее желание, которое ты все пытался скрыть за бравадой. — Мирон отмерев, фыркает, на что Слава снова поворачивается к нему, — Но я ждал, когда ты сам на это решишься. — Этот день, наконец, настал, — произносит Федоров, впервые спокойно и умиротворенно, как будто сбросив непосильный груз с плеч.       Морщина между его тучных бровей разглаживается, и Слава дотрагивается до нее, поглаживая и мягко улыбаясь. Он наклоняется к нему и касается лбом, давая понять, что он тут и никуда не уйдет. Мирон повторяет его движения, давая обещание в ответ. И им не надо ничего больше произносить — они смогли прочувствовать друг друга, и это самое важное.       Про себя же Мирон думает, что он наконец-то, и теперь окончательно, чувствует себя там, где и должен был быть, и с тем, кто ему всегда был нужен. Он впервые чувствует себя самым счастливым человеком на свете, и это совершенно не хочется приуменьшать. Он заслужил.       Теперь точно.