Ep. 7 — Без названия

      Он сдавил ее шею, хотя она совсем не любила удушье. Стоит сказать, ее предпочтения редко когда учитывались. Лицо его покраснело от возбуждения, на ее лбу проступила большая серо-синяя вена — вот-вот, и разорвется. Она зажмурила глаза и медленно выдохнула. Дергаться, хватать руками и уж тем более пытаться вдохнуть в таких случаях лучше даже не пытаться, только силы потратишь.       Ей было душно. Она лежала вся мокрая от пота. Он входил слишком резко и быстро, не жалея ее, не думая. Только противно сопел на ухо и говорил какие-то пошлости. Она попыталась отвернуться, но он тут же схватил ее за подбородок. Она глубоко вдохнула.       — Смотри, — сказал он.       Ее глаза слезились. Живот резало.       — Больно, — хрипло попыталась сказать она и стукнула его по плечу. — Мне больно.       Он словно очнулся: убрал руку, медленно остановился и наклонился к ее покрасневшей шее, чтобы перевести дух, а затем перевел на нее взгляд. Потемневшие почти до черноты серые глаза могли бы напомнить ей глаза Марселя, если бы не были такими ужасными. Шрам под глазом порозовел.       Он отодвинул волосы от ее лица и тяжело прошептал:       — Ты моя красавица.       И снова задвигался — медленнее, аккуратнее. Она подняла глаза к потолку и попыталась сосчитать все трещины. Внизу живота жгло, ей казалось, что она истекает кровью. Он держал ее подбородок и — не целовал, а, скорее, методично пачкал ее лицо. Она постаралась представить, как выглядят женщины, которые действительно его хотят. В голову приходили актрисы с кукольными лицами.       Ее волосы — светлые, не темные; глаза — зеленые, не черные; кожа — белая, не смуглая. Она — коренная француженка с пятном на репутации. Это пятно и влечет сильнее всего.       В этот раз ему было сложнее и оттого приятнее — чем дольше времени в ней, тем экстатичнее конец. Он смотрит в ее пустые глаза — уже не испуганные, не отчаянные.       — А ты представь своего негра, — снова опускается к ее уху и облизывает мочку. — И приятнее будет.       Она сглатывает, закрывает веки, но видит не Марселя, а черноту и желто-красные блики.       — Представила, — шепчет и сжимает простынь, потому что знает, что будет дальше.       Но он не знает, как это выразить. Без оружия — только руками. Так, чтобы запомнила, если выживет. Переворачивает на живот, опрокидывает на колени и входит так глубоко, что ее внутренности, кажется, осыпает расплавленным стеклом, — это все, что он сейчас может. Она сжимает зубы, чтобы не закричать от боли. Он притягивает ее к себе за шею — прекрасно знает, что в этой позе ей еще больнее. Кто же знал, что у нее с негром были только платонические отношения. Кровь у нее сладкая — хоть и та, что капиллярная. Интересно, какая на вкус будет венозная — наверное, немного терпкая, вяжет язык.       Он вылизывает ее шею — она сжимает кулаки, чтобы не чувствовать тремора. Тело трясет, она не чувствует ног. Он может закончить, только глядя ей в глаза, и изливается внутрь нее, когда видит маленькую слезинку на ее щеке. Поддевает языком — соленая, как ее пот, ее тело, ее припухшие губы.       Она не думает о последствиях. Он прижимает ее к себе последний раз, как тиски, и не отпускает, обездвиживает. Ее мокрые волосы прилипают к его лицу, это возбуждает еще сильнее. Она чуть ворочается, и он наконец отпускает ее на кровать и ложится рядом.       Сразу же клонит в сон. Ей хочется в душ и выпить обезболивающее. Она с трудом садится на кровать, тихо шипит и дрожащими пальцами берет стакан с водой, но не может поднять руки. Он поворачивает голову к ней, улыбается, привстает на локтях и помогает — придерживает за подбородок и с упоением, жадным восторгом ждет, пока она выпьет все до дна.       — Тише-тише, девочка, — цокает он. Струйка воды течет из уголка ее губ вниз по шее. — Осторожнее.       Он отставляет стакан и аккуратно проводит языком по скатившейся к ключицам капле. Она не смотрит. Он поднимается к ее обветренным губам и скусывает с них кожицу.       — Вас нужно вкушать, как дороге вино, мадемуазель.       Что-то внутри сжимается. Он снова наваливается на нее, но она не выдерживает и говорит:       — Я больше не могу.       Он разочарованно роняет голову ей на плечо.       — Вечно вы жадничаете.              Еще с десять минут они лежат в тишине: никто из них не двигается. Только когда ему надоедает, он протягивает руку и включает бра. Она не может поморщиться — просто закрывает веки и видит бело-желтое слепое пятно от лампы, наспех выхваченное глазом. Он проводит пальцем по ее щеке и целует в лоб. Она тихо радуется, что не успела открыть глаза.       Ему всегда нужно немного нежности после процесса. Он натягивает брюки, садится в кресло и смотрит на ее измотанное, уставшее, но красивое тело. Она немного поправилась — он отмечает это с учительским удовлетворением. Думал даже, может, забрать ее с собой на Нантакет? Там она будет красиво смотреться.       Она заставляет себя пошевелиться и открыть глаза. На скошенных ногах встает с постели, бросает беглый взгляд на простынь — крови все-таки нет. Идет умыть лицо — голая, даже не надевает халат: уже не стесняется — нечего. Выходит — и снова натыкается на его лицо, как на иголку на полу, и морщится.       — Что-то не так? — наивно заботливо спрашивает он. Она замирает на месте.       — Все болит.       Он подзывает ее пальцем:       — Ну иди ко мне, иди. Я тебя пожалею.       Она тихо выдыхает и делает шаг, но спотыкается об его китель, неаккуратно брошенный на пол. Хочет поднять с пола и швырнуть на кровать, но он вдруг говорит:       — Надень его.       Ей не нужно повторять дважды — ее весомое достоинство, помимо остальных очевидных прелестей. Она поднимает глаза к потолку. Подкладка кителя холодная, прилипает к ее еще немного мокрой спине. Он тяжелый, жесткий — ее плечи опускаются. Рукава безвольно свисают.       — Тебе идет, — улыбается он. Она кривится в ответ. — Возьми-ка, — указывает рукой на фуражку на кровати.       Она вертит в ее руках. На нее смотрит серый металлический череп.       — Дай мне.       Она подходит, и он ловит ее за талию и усаживает к себе на колени. Она успевает только вздрогнуть. Он поправляет ее сбитые набок волосы и торжественно надевает фуражку. Королева приняла власть. Фуражка чуть заваливается на бок — велика. Под сердцем печет, оно бьется некстати, невовремя тяжело, гулко, словно не человеческое, а бычье, из-за неудачного эксперимента встроенное в маленькую грудь. Ее подташнивает.       Он целует, ее губы расслаблены — к этому времени она уже не находит в себе гордости. Он хмурится, думает, смотрит на нее, наклонив голову.       — Ты… — пытается сформулировать и не находит нужного слова. Вспоминает певиц, актрис, проституток. — …любимая.       Она пусто смотрит ему в глаза, кривит губы и больно спрашивает:       — Крыса?       Он хмыкает и улыбается.       — Разве что мышка.       Хватает ее под колени, кладет на себя и склоняет к ней лицо. Смотрит, проводит пальцем по носу — небольшая горбинка, по губам — они тонкие, щекам — немного впалые из-за строения лицевых костей. Череп у нее точно правильного размера, и замерять не надо.       У нее колет под ребрами, и она не сразу понимает, откуда эта боль. Только когда кожа холодеет, ее глаза становятся темнее. Он знает этот взгляд — ей хочется, заводит руку под китель, нежно кладет на живот, будто там его отродье, и спрашивает:       — Еще болит?       Она тихо выдыхает и отвечает:       — Нет, — а затем обхватывает его лицо ладонью и впервые в жизни целует.       У него сердце заходится то ли от неожиданности, то ли от жара, то ли—       от холода.       Нагретый ее кожей металлический лед — родной, немецкий, с гравировкой, — сначала напоминает тонкую иглу.       — Тише, — шепчет она и с мольбой смотрит на его губы. — Тише.       Китель, ее тело, его тело заливает кровью. Она проворачивает и вынимает кинжал (предупредил бы кто, что на это нужны силы), подковыривает пальцем разрез и облизывает — да, кровь терпкая, сладкая, вязкая. Встает с его колен — и засекает время: ему хватает одной минуты и двух секунд. Он даже не падает с кресла — хорошо держится. Мертвые глаза она не закрывает и наконец может получить ответ на самый важный вопрос: значит, все-таки эти голубые вкрапления на радужке ей тогда не показались. Включает настольную лампу и с интересом подносит к его лицу — нет, зрачки не сужаются. Она улыбается.       В кителе становится жарко и неприятно — мокрый, прилипает. Она стягивает его с себя и аккуратно надевает на него — на нем он сидит лучше. Цепляет фуражку на голову и поправляет. А он действительно красивый, и этих женщин можно понять. А еще ему идет темно-красный.

***

      Шошанна хочет отбивные. Маленький топорик, доставшийся еще от Ады Мимье, больше вредит, чем помогает. На это уходит несколько часов. Ночь в Париже темная, без луны и без звезд. Еще счистить кожу, разрезать мясо на кусочки, перемолоть остатки — ей никогда не нравилось готовить. Запах сладкий, манящий, напоминает о голодных временах. Она берет один маленький кусочек и кладет в рот. Это мясо чистое, за него можно не переживать. Голубые крапинки напротив потемнели, их уже не видно на сером фоне, еще и веки приходится постоянно поднимать.       Она отпивает кислого вина, проводит рукой по свежевыстиранному кителю, висящему на вешалке, и недовольно цокает: желтые разводы еще видны. Ланде бы не понравилось, что она испачкала его одежду. Она прижимает китель к груди и зарывается лицом. На секунду показалось, что нос уловил тонкий запах крови, и она поморщилась. Фуражка спрятана на верхнюю полку платяного шкафа. Там же теперь — эта красивая серо-зеленая тень.       Шошанна прикидывает, получится ли сшить из нее платье — цвет действительно ей к лицу, — и целует ледяные губы.