Табачный жиголо

      Химия. Урок до невообразимости скучный и занудный, чему способствовала и Светлана Владимировна — учительница пенсионного возраста со сморщенными руками и круглыми очками, сидящими на кончике носа. Она любила тыкать линейкой в учебник и преувеличенно громко восхвалять органическую химию. Будто бы кому-то это было интересно.       Антон, как и добрая половина класса, даже не старался разобрать бредни седой старушки. Петров уткнулся носом в тетрадь, выводя витиеватые узоры на полях дрожащими руками. Завиток там, завиток здесь, и вот: вся эта картина уже складывалась в серые клубы дыма, обрамляющие химические формулы и свойства ненавистных альдегидов.       — Итак, карбонильная группа…       Антона не интересовала никакая группа. Его пальцы слабо тряслись, и каждая линия давалась ему с непосильным трудом. Он шевелил одними лишь сухими губами себе под нос, высчитывая минуты до конца урока. Пять, четыре…       — Кстати говоря, — голос Светланы Владимировны совсем по-старчески дрожал. — Вы знали, что в табачном дыме содержится более пяти тысяч веществ? Есть предположения, какие именно?       Петров излишне сильно надавил на карандаш. Треск. Грифель сломался, оставляя жирную точку и откатываясь в противоположную сторону листа.       Не было дела, каким образом химичка вышла на разговор о табачном дыме, — у нее свои странности, — разжигал раздражение сам факт упоминания никотина. Антон стиснул зубы, чувствуя, как вздуваются вены на висках. Еще немного. Считанные минуты, и он пулей выбежит из класса, запираясь в мужском толчке и расчехляя очередную папироску. Три, две…       Антон и не помнит, когда у него образовалась эта зависимость — дикая, раздражающая… Помнит, что в шестом классе Ромка Пятифанов, его новый приятель с мерзким оскалом, постоянно совал ему в руки сигарету, предлагая «по-пацански» закурить с ними. Антон отказывался весь учебный год, пока дело не дошло до лета, и ежедневные встречи с бандой хулиганов сократились до минимума, а покидать новых друзей не хотелось — так и вышло, что Антон, после очередного предложения «одну на троих», согласился, делая первую затяжку своей будущей зависимости. Так и пошло по накатанной.       Уже четыре года и продолжается.       Звонок прозвенел оглушительным ревом, окутывая пустые коридоры и врываясь в переполненные школьниками кабинеты. Антона же передернуло словно по щелчку пальцев. Он быстро откинул сломанный карандаш в пенал, распахнул рюкзак и стремительным движением руки сгреб все вперемешку в недра сумки, резким движением запястья задергивая молнию.       Петров вскочил с места. Он едва ли видел перед собой одноклассников, распихивал их локтями и не извинялся, как сделал бы раньше — результат пагубного влияния банды Пятифанова и их крепкой дружбы.       Коридор приветлив не был: скопища народу, в основном младшие классы, толпились кучками и занимали пространство прямиком в центре коридоров, озлобленно скаля свои кислые мины, когда кто-то смел притронуться к ним хотя бы пальцем. Радовало лишь, что мужской туалет находился совсем недалеко отсюда и не был так популярен на большой перемене: в основном все уходили в столовую или выбегали на школьный двор. Так что, к огромному счастью, дверь туалета поддалась с удивительной легкостью.       Внутри было тихо. Точнее, должно было бы быть, если бы гул сердца Антона не застилал весь его слух. С каждым ударом, каждым тяжелым стуком о ребра, в голове, словно роем, суетились беспорядочные мысли: сигаретка, всего одна затяжка, пока никто не видит…       Антон свернул в небольшой тупик между подоконником и туалетной кабинкой, скидывая рюкзак на пол. Дрожащие пальцы тут же потянулись к карману брюк, нащупывая невредимую пачку дешевеньких «Прима», которые продавались в ларьке за соседним поворотом. Рома однажды показал Антону это место, и Петров не зря приметил его тогда: думал, пригодится…       Завидев знакомые белые буквы на красном фоне, с губ сорвался дрожащий вздох. Добрался, наконец! Редко у Антона бывают такие дикие приступы нужды никотина, но сегодня, кажется, что-то вышло из-под контроля. Бросить пытался, называется.       С чувством глубокого облегчения Антон открыл упаковку, заползая туда пальцами. Слева — ничего. Пальцы скользнули в правую сторону. С другого края — тоже.       Воздух застрял где-то на середине легких. Внутри все опало с оглушительным грохотом. Живот болезненно заныл.       Черт возьми, как он вообще мог забыть?       Ни единой сигаретки не оказалось в давно залежавшейся пачке. Еще две недели назад Антон пообещал себе, что выкурит до конца эту и примется избавляться от вредной привычки. Так и сделал, впрочем: впопыхах спустил всю упаковку за полнедели и уже целых шесть дней воздерживается от навязчивого желания покурить. Только вот из головы совсем вылетело, что обновить пачку Антон даже и не подумал. Да и зачем? Бросить ведь собирался.       Руки сильно дрогнули. Антон сделал шаг назад, упираясь спиной в подоконник и ловя губами судорожный вдох. По спине прошел противный холодок, сердце пустилось в пляс, чеканя знакомый спешный ритм, а в голове роем закопошились едкие доводы: не протянет ведь и дня без очередной затяжки, не выдержит больше…       Антон зарывался в никотине с головой, как страусы в песок при виде опасности: старался избежать проблем, заменить те злополучные таблетки, которые мать пихает ему в горло каждое утро и которые, стыдно признаться хоть кому-то, совсем уже не помогают. Остаться без сигарет — проявить сидящую в глубине паразитом слабость. Проявить слабость — стать чужим среди своих же.       В нос ударил резкий запах табачного дыма. Горький, едкий, сильный запах никотина. Такие тяжелые сигареты Антон редко выдерживал, но наверняка знал, кто именно из его знакомых предпочитает такую продукцию.       Петров прикрыл глаза. На секунду показалось, что это обычная галлюцинация изголодавшегося по наркотику мозга. Вдох поглубже, и стойкий запах табака проник в легкие, но не утолил, наоборот — разжег интерес, вызвал щекочущее противное чувство в глубине грудной клетки.       Голова самостоятельно повернулась в сторону горького запаха. Антон поджал губы, сдерживая вздох, и открыл глаза. Действительно, не показалось: тут, совсем рядом, по правую руку, стоял Ромка, облокотившийся о подоконник на Антонин манер и плотно сжимающий сухими губами фильтр длинной сигареты. Уголек тлел на самом кончике, а сквозь ноздри у Ромы выходил дурно пахнущий дым, вызывающий целую бурю чувств в изголодавшемся мозге Петрова.       Все внутренности Антона сжались в ожидании: вот он, приз! Какое же иногда счастье дружить с Пятифановым — от него пользы ровно столько же, сколько и проблем.       — Рома! — голос показался слишком уж надрывистым и отчаянным даже самому Антону.       Пятифанов медленно приоткрыл один глаз, вскидывая бровь и вновь пользуясь своей любимой эмоцией — надменной заинтересованностью. Черт бы его побрал, но харизма у него и впрямь завораживающая.       — Дай закурить, умоляю, — прощебетал Петров, откидывая пустую пачку на подоконник и всем корпусом поворачиваясь к Роме.       Пятифанов неспешно разомкнул губы и вытащил изо рта сигарету, окончательно открывая глаза и сверля настырным взглядом двух карих бездн переносицу Антона, словно пытаясь найти ответы на все возникшие в голове вопросы. Резкий взгляд на трясущиеся руки, потом на зрачки, затем — на губы. Заговорил:       — Че, Антошка, уже слетел? — сухой смешок слетает с его губ, и Антон нехотя вздрагивает. Рома затягивается и, совершенно бесцеремонно, забывая о всяком подобии снисходительности, выдыхает клуб дыма прямиком в лицо друга. — Бросить же собирался.       Антон непроизвольно отшатывается, но не успевает: нос вбирает побольше воздуха, смешанного с табачным дымом, и все легкие трепещут от неотвратимой жажды наполниться этим запретным плодом. Желудок сжимается, губы вздрагивают, но Петров не отступает:       — Забудь, — мямлит он себе под нос, тупится, но от Ромы не отходит. — Так ты дашь или нет?       Следует пауза. Такая пауза, какой Антон раньше не видывал: густая, напряженная, наполненная дымом и неопределимым желанием вобрать побольше никотина.       Петров переминается с ноги на ногу, неосознанно подаваясь ближе к Роме, склоняясь к источнику едкого запаха. Рома видит это и нарочно потешается, отодвигая сигарету подальше от озабоченного друга. Еще минута, и Антон готов поклясться, что набросится на Пятифанова, лишь бы получить эту жалкую затяжку.       Наконец, тишина прерывается:       — За отсос любой вопрос.       Голос Ромы, хриплый и низкий, окутывает погрузившееся в тишину помещение. Не просто окутывает, а прорезает воздух остротой и двусмысленностью брошенных слов. Что он имеет в виду?       Рома издает смешок. Сухой, безжизненный, тот самый, который намекает на тупой сарказм и привычную фигуру речи, но для Антона это почему-то не становится чем-то убедительным.       Отсос?       Петров, задерживая выдох, находит глазами взгляд Ромы. Карие бездны, внутри которых отражается несколько десятков эмоций одновременно: нотка презрения, сталь сарказма, напускная самоуверенность… Но сквозь этот плотный каркас, сквозь холодную оболочку «хулигана» Антон может разглядеть тот тлеющий на задворках зрачков огонек: вызов.       Может, ему мерещится. Может, он окончательно спятил. Но почему-то эта идея не кажется ему сильно отвратительной.       Само представление того, как он опускается коленями на холодную плитку, возится с чужими спортивками и отсасывает другу за сигарету в школьном туалете не кажется ему мерзким или неправильным. Даже, признать честно, наоборот: шевелит что-то внутри, такое скрытое и забытое, что Петров едва ли может дать определение этому чувству. По кончикам пальцев пробегает дрожь. Уже и не разберешь от чего: от желания, наконец, засунуть в рот фильтр сигареты или чужой член.       Антон внутренне ежится от собственных мыслей. Что за чертовщину он продумывает? Он — парень, Ромка — тоже, да еще и живущий «по понятиям». О каком отсосе может идти речь? Да еще и за жалкую сигарету?       Но в мыслях всплывает она: удлиненная, горькая, такая желанная и кислая на вкус. Антон представляет, как дым разливается по его легким, как плавно проблемы отходят на второй план и как пусто становится в голове после первой затяжки, а после второй и вовсе накатывает эйфория и блаженство от облегчения…       В животе все сжимается. Все его существо, вся его разумная мысль протестует этой идее, но та жалкая, животная, трусливая натура выдает с головой: пальцы дрожат и горло сжимается от одной лишь мысли о конечном призе за старания.       Отчего-то вторая часть, подкрепленная исключительной пошлостью, оказывается сильнее всякого рационального мышления.       Антон сглатывает. Выдыхает. Что бы ни имел в виду Рома…       Тело Петрова опускается вниз. Колени касаются холодной плитки. Вдох послушно задерживается на губах, чтобы не выдать свою неопределенность и шаткую решимость.       Глаза Ромы тут же округляются. Антон потерял их из виду, когда опускался на колени, но он уверен: ничего, кроме удивления и приступа отвращения, в них смешиваться попросту не может. Вероятнее всего, сейчас Рома схватит его за волосы и, как минимум, даст крепкой оплеухи за подобные выходки. Впрочем, это уже не так важно.       — Тоха?! — Рома давится сигаретным дымом, резко вжимаясь в подоконник всем телом. — Э-эй, Петров, придержи коней! Я ж пошутил!       Реплика Ромы проходит мимо ушей. Как говорится, в каждой шутке есть доля правды, не так ли? Вполне себе равноценный обмен: Антон доставляет другу удовольствие, пусть и понятия не имеет, как правильно это делать, а Пятифанов награждает его всего-то одной сигаретой за старания. Отчего-то кажется, что такая практика среди старшеклассников — обыкновенное явление.       Антон поднимает взгляд, видя, как пальцы Ромы, недавно свободно висевшие вдоль тела, до побеления костяшек сжимают край подоконника. Есть в этом что-то приятное: наблюдать, как хулиган страшится собственной опрометчиво сказанной шутки. Может, после этого Рома станет тщательнее следить за своим языком?       Взгляд зеленых глаз упирается, наконец, на пояс спортивных штанов, спрятанный за тканью футболки. Нужно всего-то поднять руку, ухватиться за резинку и стянуть ее вниз.       — Антон, ты, блять, оглох? — шипит Рома, отчаянно пытаясь всем телом вжаться в подоконник, словно тот мог бы поглотить его с головой и избавить от предстоящего унижения. Тем не менее, никакого физического протеста Антон не ощущает: Рома так и стоит, сжимая в одной руке сигарету, а другой щупая подоконную доску.       Рука Антона дрогнула, когда тот попытался поднять ее. Под ложечкой противно засосало, во рту стало катастрофически сухо — что он делает? После этой минутной слабости перед сигаретой он не сможет отмыться от позора весь оставшийся школьный год. Того глядишь, Ромка вообще возненавидит Антона, разнесет слушок Катьке, а та и окрестит его каким-нибудь жиголо. Да так, что не только вся школа, но и весь поселок знать будет.       И все же… Дым от Ромкиной сигареты, которую он все еще не успел докурить, плотно закладывает ноздри. В затылке встает тупая боль — постоянное напоминание о зависимости. Ему еще полдня сидеть в школе, разве сможет он дотянуть до конца уроков без хорошей дозы никотина? Учащенное сердцебиение и горький привкус на языке говорят, что определенно нет.       Петров сглатывает. За долю секунды в голове складывается яркая, точная мысль: либо сейчас, либо никогда. Затем его мозг, так отчаянно требующий подпитки, переходит в режим бездействия.       Рука Антона поднимается выше, заползает под край футболки Ромы. Пальцы скользят по коже подтянутого живота, и сквозь легкое прикосновение Петров ощущает, как содрогается тело Пятифанова. Чуть ниже, и Антон цепляется за край спортивок друга, подцепляя вместе с ними боксеры, и плавно тянет вниз.       — Антон, сука, какого хуя?! — Голос Ромы срывается.       Грубые пальцы резким движением зарываются в волосы Антона, сжимая их в плотном кулаке и едва ли оттягивая его голову назад. По шее Петрова пробегает табун мурашек, в груди зарождается странное чувство предвкушения. Антон опрометчиво смахивает чувство на боль от зависимости, но ощущение опускается ниже, в полость желудка, расползаясь жгучими пятнами по телу. Дыхание застревает в горле. Пальцы Петрова дергают резче.       Штаны спадают до уровня лодыжек. Антон задерживает дыхание. Рома издает непонятный звук: то ли вздох, то ли всхлип, и резко вбирает воздух.       Перед глазами Антона предстает внушительных размеров полувставший член. Все тело резко напрягается. Горло начинает саднить от сухости и понимания предстоящих действий. Но не это интересует Антона. Куда больший интерес вызывает лишь один вопрос:       Рома уже начал возбуждаться?       Антон плавно выдыхает. Он чувствует, как к щекам приливает кровь, как жалко он, вероятно, выглядит со стороны, готовый отсосать за одну сигаретку в грязном школьном туалете.       Из коридора доносится звон — призыв отправляться на урок. Кажется, у них сейчас должна быть биология или что-то в этом роде, но Антону глубоко плевать. Опоздает, но награду за старания получит.       Рома не говорит ни слова. Его пальцы лишь пуще сжимают волосы Антона, стараясь удержать на месте, но силы будто бы окончательно покинули его. Никакого рьяного сопротивления, никаких протестов — лишь молчаливое, постыдное ожидание дальнейших действий.       Антон облизывает сухие губы, наклоняя голову и осматривая набирающую обороты эрекцию друга. Он никогда не делал ничего подобного — еще бы! — но книжки Петров из чистого интереса читал. Осталось лишь найти теории практическое применение.       Он тянется к очкам, подхватывает их и опускает на холодную плитку рядом. Зрение размывается, но очертания он все еще видит, так что сильно это на процесс не повлияет. Пальцы Антона, наконец, неуверенно тянутся к члену и нежно, словно опасаясь причинить вред, обхватывают середину ствола.       Рома резко вбирает носом воздух. Его руки дрожат, но с губ не слетает ни слова. Видимо, его шутка действительно имела долю правды.       Страх перед неизвестным отступает на второй план, и Антоном всецело завладевает интерес. Он проводит ладонью вниз, полноценно оголяя головку члена, и придвигается ближе. К счастью или к сожалению, никаких деталей Петров рассмотреть не может, так что он сразу решает перейти к основной части — сильно опаздывать на урок все равно не хочется.       Антон придвигается губами ближе, и его язык несмелым движением проходится по головке, чувствуя вязкую каплю предэякулята на кончике. Сверху доносится сдавленное мычание, и пальцы в волосах Антона ослабевают, уменьшая давление. Рома дышит часто, неглубоко, как загнанное в угол животное, и Антон впервые чувствует подавляющую власть над Пятифановым.       Разлившееся в животе Антона жгучее, назойливое чувство посылает волну жара по всему телу, и Петров шумно вдыхает, подпитываемый уже каким-то другим желанием, совсем не связанным с сигаретным дымом.       Влажные губы приоткрываются. Антон опускает голову ниже, и неумело, руководствуясь собственным шестым чувством, обхватывает ими головку члена, прикрывая глаза и пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах. Рома молчит, терпит, но не отталкивает, и это становится зеленым светом для движимого животными желаниями Петрова.       Слегка солоноватый вкус остается на языке, когда Антон, перебарывая внутренние барьеры, начинает движение. Его голова опускается ниже, губы плотнее охватывают ствол. Горячий, влажный язык проходится по члену, ощущая выступы вздувшихся от возбуждения вен. Движение вышло резковатым, пробным, но действенным: Рома резко выдыхает, его дрожащие пальцы разжимаются, и недокуренная сигарета падает на плиточный пол рядом с коленями Петрова. Пальцы вжимаются в край подоконника, а вторая рука пуще зарывается в копну белых волос.       — Бля-ять, Тоха, — цедит Рома, и голос его звучит до ужаса сорванно. Он откидывает голову назад, пристыженно закрывая глаза и сдерживаясь, чтобы случайным образом не затолкать член Антону по самую глотку — настолько тесно и влажно становится во рту очкарика.       Антон хотел, чтобы преобладало подобие техники, чистая формальность: услуга за услугу. Но по мере того, как толстый ствол члена друга растягивал его рот, как непроизвольно раздвигались колени на плитке туалета, как все прерывистее дышал Рома, становилось труднее закрывать глаза на разливающиеся внутри волны тепла.       Тугие узлы желания связывались в желудке Антона от подобного унижения. Он зажмурился, дошел где-то до середины ствола и остановился. Язык широко мазнул вдоль члена: раз, другой, и Рома таки издал тихий, похожий на жалобный скулеж стон. Петров замер, ощущая, как ноет челюсть от сильного напряжения, как закладывает уши от невообразимо сладких звуков, доносящихся сверху.       Когда челюсть начало сводить, а приступ легкой тошноты подступил к горлу, Антон отодвинулся, с негромким чмокающим звуком выпуская член изо рта.       Приоткрыв глаза, Петров наклонился чуть ниже, кусая покрасневшие губы. Он никогда — никогда, черт возьми — не воображал, что будет отсасывать своему лучшему другу. Он никогда не представлял, что берет член в рот, никогда не грезил о сексе с мужчиной и никогда не трогал себя под фантазии о том, как руки со сбитыми костяшками сжимают его волосы. Он не представлял намеренно, но такое иногда снилось ему в самых позорных, самых глубоких ночных сновидениях.       Антон прошелся языком от основания уже вставшего члена до самой головки, слизывая с кончика горьковатый на вкус предэякулят. Вязкая консистенция на языке вызвала нейронную активацию, какое-то глубокое чувство, заставившее поерзать на месте и глубже вобрать пропахший табаком воздух.       Одной рукой Петров оперся о бедро хулигана, другой придерживал его полностью эрогированный член. Ромка вечно блеял, что он точно-блять-не-педик, а сейчас задыхается, глядя, как из-за неудачно брошенной на ветер шутки тот самый «тихий очкарик» класса отсасывает ему в школьном туалете. И делает это так чувственно, что никакая техника не сравнилась бы с тем, как жадно он вбирает в себя сантиметр за сантиметром, покрывая вязкой слюной член, закрывая глаза и издавая тихие горловые звуки.       Антон вбирает член до половины, как и в первый раз, и осмеливается приоткрыть глаза, поднимая затуманенный похотливой дымкой взгляд на лицо Ромы. Петров ерзает на месте, впиваясь ногтями в бедро Пятифанова, видя, как он выглядит сейчас: запрокинутая голова, глубокий румянец на щеках, приоткрытые губы, которые он то и дело кусает, отлив пота на лбу… Искусная, поистине завораживающая картина, запечатлевшаяся у Антона на обратной стороне глазных яблок. Он точно нарисует это потом. Потом, когда будет вспоминать свой первый отсос и причину этого происшествия.       Привыкая к уже знакомым ощущениям, Антон судорожно сглатывает, подавляя рвотные рефлексы. Он вбирает член глубже, медленно и мучительно, ощущая, как растягиваются губы, а полость рта неизбежно наполняется слюной и вкусом стекающей с головки смазки.       — Сука, чтоб тебя, Тоша… — стонет Рома, вспоминая про руку в волосах очкарика: спустя мгновение пальцы сжимают локоны до боли и недвусмысленно тянут ближе к себе, насаживая горячий рот Антона глубже.       Петров сдавленно стонет, но даже не пытается сопротивляться направляющей его руке. Он жалким образом подчиняется, убирая руку с члена Ромы и впиваясь в другое его бедро.       Тоша…       От уменьшительно-ласкательной формы внутри все необъяснимо сильно и чересчур жарко сжимается.       Резкий толчок руки в волосах — и Антон чувствует, как тупая головка упирается в заднюю стенку его горла, вызывая у Петрова неконтролируемую дрожь во всем теле. Рома жадно вдыхает, удерживая голову Антона максимально близко к своему паху. Гортанный стон срывается с его губ, когда Антон, привыкнув к распирающим глотку ощущениям, задействует свой язык, жадно и по-собственнически облизывая ствол со всех сторон.       В голове чертовски пусто. Так пусто, что Тоша позволяет крепкой руке оттянуть свои волосы назад, и давление с горла пропадает. Проходит всего одна секунда, как бедра Ромы непроизвольно подаются вперед, и рука Пятифанова следует навстречу этому движению. Головка члена грубо ударяется о горло Антона, и бархатистые стенки рефлекторно сжимаются вокруг. Сверху доносится жаркое, почти животное рычание.       В уголках глаз собирается предательская влага, в горле встает ком из рефлексов и унижения, но Антон не смеет даже сопротивляться Роминой грубости.       Антон и сам не знает, как так вышло, что пространство его собственных школьных брюк стало невообразимо узким, влажным, тесным… Он ощутил давление ткани, равноценное давлению в своей глотке, и волна сильного жара окатила его с ног до головы, сходясь порочным узлом внизу живота. Он по-настоящему возбудился от того, что Рома, его озабоченный понятиями друг, трахает его в рот за сигарету. Черт возьми…       Рома расслабил хватку в волосах Антона, когда понял, что очкарик и без того инициирует. Короткий, но мощный толчок бедер вперед — и голова Антона тут же идет навстречу. Петров заглатывается собственной слюной, смешанной с чужой смазкой, но так и тянется к каждому новому толчку. И среди всего происходящего, среди всей этой невообразимой пошлости изначальная мотивация стирается без остатка, оставляя в голове Антона только одно желание: доставить Роме удовольствие, довести его до самого пика…       На каждые три удара сердца приходится по новому толчку в рот и сдавленному шипению Ромы. Слезы начали течь по разгоряченным щекам Антона, оставляя прозрачные дорожки, вызывая резкий контраст жара его тела и прохлады зимнего воздуха.       Когда с губ Ромы начинают слетать слишком частые вздохи, когда хватка в волосах Антона то усиливается, то вновь ослабляется, становится ясно: он на грани. Пятифанов грубо хватает Антона за волосы, отодвигая от себя и заставляя полностью выпустить его член изо рта. Петров подчиняется, выпуская орган из тесного пространства. Между его языком и головкой образуется нить слюны и смазки, и, наверное, именно поэтому Рома тихо стонет, резко и без предупреждения толкаясь в рот Антона по самые яйца.       Антон резко давится, теряет доступ к воздуху и слабо хрипит. И без того плохое зрение размывается от новой волны слез. Рома резко дергается, блаженно постанывая от переизбытка ощущений.       Петров жмурит глаза. Его собственные бедра нервно елозят по полу, член настойчиво пульсирует в объятиях грубой ткани… Всего секунда — и Антон слышит протяжный, низкий стон сверху, а на языке чувствуется густая, горячая, горьковатая жидкость. Рома заставляет Антона уткнуться носом в его пах, не отпускает, пока изливается в горло друга. Или того, кто всего пару минут назад был им.       Антон вздрагивает, но послушно принимает горячую сперму, стараясь не задохнуться от количества ощущений и тяжести происходящего. Он сглатывает все до единой капли, ощущая, как член обмякает во рту, как и все тело Ромы в принципе.       Он сделал это.       Правда отсосал ему…       Рома разжимает волосы Антона, убирая руку. Петров, слизывая остатки спермы, отодвигается от бедер Ромы и выпускает член изо рта.       Антон едва ли переводит дыхание. Щеки горят, горло саднит от грубого насилия, все тело пробирает мелкой дрожью, на языке стоит вкус горькой спермы и чистого унижения…Петров, не веря в собственную безрассудность и реальность происходящего, поднимает затравленный взгляд прямиком на Рому.       Тот смотрит в ответ. Он слабо морщится, явно от отвращения к решению Антона проглотить весь результат их совокупления. Его лицо раскраснелось, наверняка точно так же, как и у самого Петрова, зрачки расширились на животный манер, а дыхание все еще срывается с губ сбивчивыми вдохами и выдохами.       Колени Антона окончательно разъезжаются по полу. Стыд клокочет глубоко в груди, отдается в самом его существе… Что он только что вообще сделал? Придал себя унижению, разрешив другу оттрахать себя в рот ради секундной затяжки?       Вот дерьмо…       Пальцы Ромы, подрагивая, приближаются к лицу Антона. Создается четкое впечатление, что Пятифанов ударит. Даст пощечину, приложит головой о подоконник — что угодно, чтобы привести друга в чувство и напомнить ему, где его место и до какой степени позора он только что опустился. Но, вопреки всем ожиданиям, кончики пальцев Ромы невесомо, почти нежно очерчивают скулу, прослеживают линию челюсти и останавливаются на подбородке. Он приподнимает голову Антона выше, но в его действиях нет настойчивости: слишком уж тот обмяк после недавнего оргазма.       — Ну ты, Тоша, и педик конченый…       Голос Ромы звучит до невозможности хрипло, сдавленно и тихо. На его искусанные губы забирается легкая ухмылка, сочетающая в себе все сразу: удивление, презрение, удовольствие… Он усмехается, и его карие глаза очерчивают Антона с ног до головы, замечая каждую деталь: растрепанные волосы, раскрасневшиеся губы, пылающие щеки, очевидную выпуклость в плотно прилегающих штанах…       Он удивленно выдыхает. Его большой палец завороженно проводит по нижней губе Антона, размазывая слюну и заставляя Тошу смущенно потупиться, отрывисто выдохнуть.       Отсосал Ромке в туалете… Как он теперь в глаза ему смотреть сможет?!       Пятифанов убирает руку, и подбородок Антона безвольно упирается в грудь. В одно мгновение становится ужасно стыдно. Мерзкое, неприятное чувство расползается в грудной клетке, сдавливая легкие. Ком образуется в саднящем горле — что, если Рома сейчас просто уйдет? Унесет эту грязную, личную тайну в коридоры школы и «случайно» проговорится какому-нибудь однокласснику? Расскажет, что Антон полез сам, как и было в действительности, а Пятифанов вовремя успел сбежать от педика-извращенца?       Челюсть стискивается до хруста. Краем глаза Антон замечает, что Рома натягивает штаны обратно. Сейчас уйдет. Развернется, бросит какую-нибудь колкую фразу, и на этом их трудно выстроенная дружба разрушится навсегда.       Антон вновь чувствует легкое, ненавязчивое давление на подбородок. Он, перебарывая острый стыд и разрастающиеся в груди страхи, поднимает голову. Лицо Ромы все еще размыто для него, но общие очертания он видит: сведенные к переносице брови и плотно поджатые губы дружелюбным его не делают.       — Только попробуй рассказать хоть кому-то, — цедит Ромка сквозь зубы. Его голос казался бы самым обыкновенным, излюбленным им угрожающим тоном, если бы не легкая дрожь и сильная хрипотца. — Хер тебе оторву, понял?       Антон глубоко вдыхает, задерживая дыхание, и слабо кивает на вопрос Ромы. Он промолчит. Он никому не расскажет. Разумеется, не станет. Но вот что будет делать Ромка — это уже другой вопрос.       Другая рука Пятифанова, которую Антон успешно игнорировал все это время, приближается к губам Петрова. Он ощутил настойчивое давление холодного фильтра на свои губы, почувствовал слабый запах табака и понял почти моментально: сигарета. Точно. Он уже и забыть успел, что должен был получить за подобные… предоставленные услуги.       Антон шумно выдыхает, приоткрывая сделавшиеся сухими губы, и плотно сжимает сигарету зубами. Рома сдержал обещание. Вот только легче от этого не становится, а курить уже и почти не хочется.       — Я бы и так дал тебе, придурок, — тихо, беззлобно говорит Рома, задерживая пальцы на подбородке Антона.       Петров слабо усмехается, запуская руку в карман в поисках зажигалки. Он вынимает сигарету изо рта дрожащими пальцами.       — В рот или сигарету?       — Заткнись, олух! — восклицает Пятифанов. Его рука, только что лежавшая на подбородке Антона, перемещается ему за голову и дает несильный, но ощутимый подзатыльник. — И с колен встань, а то смотреть на тебя жалко.       На губы Антона непроизвольно забирается слабая, дрожащая улыбка. Он вновь зажимает сигарету губами и подносит к ней найденную в кармане зажигалку, поджигая ножку.       Рома задерживается всего на несколько секунд. Он оглядывает дрожащее тело Антона на полу с головы до ног пару раз, явно что-то прокручивая в голове. Тихо ругаясь себе под нос, он достает новую сигарету, удаляясь из общества Петрова, оставляя его наедине с жалостью к себе и той никчемной наградой, которую очкарик так яростно добывал своим ртом.       Антон облокачивается спиной о подоконник, полноценно оседая на пол. Делает сильную, долгую затяжку, чувствуя невероятно горький вкус во рту, который в корне отличается от того солоноватого привкуса спермы, и резко закашливается. Никотин разливается по организму, ударяя по центрам удовольствия, которые и без того сейчас перевозбуждены: стояк, кстати, никуда не делся и вызывает у Антона не меньше смущения, чем все только что произошедшее.       Еще одна затяжка, и Антон чувствует невообразимый, сильный приток удовольствия от возвращения излюбленного наркотика. Он запрокидывает голову, выдыхая тот самый табачный дым, который активировал в нем это странное, выворачивающее наизнанку чувство нужды.       Петров морщится. Он ощущает ноющее чувство в области паха, чувствует саднящую боль в горле, терпит легкое головокружение от никотина и давится горечью излюбленной Ромой марки сигарет… Его жизнь, наверное, полное дерьмо.       Нащупав на полу очки, Антон встает с пола и делает третью затяжку, которая становится последней. На большее почему-то сил не хватает. Он тушит ее о поверхность подоконника и отбрасывает туда же, накидывая на плечо рюкзак.       Урок биологии еще не закончился. Нужно поторопиться, пока Ольга Сергеевна не поставила ему прогул.