Спустя пару лет

      Приближался очередной праздник. Телевидение, интернет, акционные рассылки маркет-плейсов и новостные сводки каналов уже вовсю пестрели тошнотворными красно-розовыми сердечками и надоевшими за много лет мишками Тедди. Отовсюду диким криком кричали «завлекающие» рекламные слоганы вроде «порадуй свою вторую половинку» или «для любви нет ничего невозможного», и от этого настроение становилось только хуже.              Нет, на самом деле Антон не был против весёлого праздника, полного милых сюрпризов и нежных поцелуев. Вообще-то не был. Он любил чувствовать, что живёт в мире, полном добра, тепла, нежности и любви, только…              Обидно, но сам он вот уже пару лет стоял в стороне от бушующего праздника жизни. Пока его давние и не очень друзья влюблялись в красавиц, встречались с ними, делали им предложения, женились и встречали своих любимых уже супруг из родильных домов, смахивая скупые слёзы счастья, Антон оставался тем, кто искренне радуется вместе с ними, но сам похвастаться какими-то сдвигами в личной жизни не может.       Что особенно обидно — ну не урод же! Не дебил. И не бродяга. Высокий статный парень — или уже молодой мужчина — с постоянной и весьма неплохой работой, собственной квартирой и какой-никакой машиной. Не лежебока, не задрот и не зануда. Не жадный, не дурной и не ленивый. Вредных привычек не больше, чем у других. Комплексов — тоже. Ну чем не жених? А невесты как не было, так и нет. И как ни сетовала на судьбу любящая мама, как ни подшучивали, пряча беспокойство за безобидными приколами, друзья, итог оставался тем же. Только поделать с этим было нечего. Ну не может же одно сердце полюбить кого-то ещё, если уже любит…              Пару лет назад — именно так Антон привык очерчивать временную границу, отделившую прежнюю его жизнь от жизни настоящей — в их компании появился новый парнишка. Ну, то есть как «парнишка»…       Арсений уже тогда, будучи старше, чем они все, в шутку был прозван ребятами дядькой. И вёл он себя соответственно: мог поучать без остановки, когда никто вообще-то не просил, мог отругать, когда считал, что кто-то из «его младшеньких» борщит, а мог вдруг превратиться в надменного язвительного козла, если что-то было ему «не по шерсти». И за всё это Арсения не просто не избегали и не сторонились, а только крепче любили. Особенно Антон.              Впервые встретив Арса в комнате, полной друзей и знакомых, Антон на несколько секунд залип, слушая, как заливисто и мелодично звучит его смех. Попов рассказывал какой-то странный анекдот про Ивана Ивановича и два ведра, и сам периодически заходился заразительным смехом. Антон только и смог, что неловко обменяться с новым знакомым несколькими общими приветственными фразами, после чего отошёл, болтая с Димкой о том о сём. И весь вечер ловил себя на мысли, что из общего стройного гула голосов друзей его слух выделяет красивый интересный тембр нового знакомого.              С того вечера прошло много времени. Волею судьбы жизнь и досуг Антона тесно сплелись с жизнью и досугом Арсения. Ну правда, что за совпадения?!       Антон с Димкой, никому не сообщив, приехали на все выходные на турбазу — Арсений с Серёжкой уже там. Ну как тут не устроить совместный поход с вечерне-ночными посиделками? Антон скинул в общий чат кружочек, хвастаясь, что будет смотреть новый фильмец в гордом одиночестве, раз никто с ним не пошёл, и тут же получил кружочек в ответ. Из того же кинотеатра. Прямо из-за собственной спины. И о чём был тот фильм — после сеанса ни один из них не помнил. Антон как-то заикнулся, что давно хотел побывать в Дагестане, поглазеть на местные красоты и напитаться этническим колоритом — через час все вчетвером парни уже бронировали билеты. Активистом, взявшим на себя организацию проживания и экскурсий, стал, конечно же, Арсений, а Антон... Что ж, он навсегда запомнил, казалось, каждую минуту той поездки.              Арсений оказался вообще лёгким на подъём. Стоило Антону внести какое-то бредовое предложение вроде купания в ночном озере во время импровизированного похода или катания в тележке по коридорам супермаркета, как мужчина, забыв о том, какой он вообще-то серьёзный и самодостаточный человек, подкидывался на любую ерунду и с готовностью поддерживал любое начинание.       В какой из этих моментов Антон понял, что влип, он и сам не знал. Знал только, что с определённого времени стал чуть-чуть больше радоваться их совместному досугу, чуть-чуть веселее смеяться над шутками, чуть-чуть внимательнее слушать и всё время хотеть чуть-чуть дольше обнимать при встрече. Или не чуть-чуть...              Поняв со временем, что всё это дело с его стороны откровенно попахивает каким-то нездоровым интересом, Антон на время попытался даже ограничить их общение. Не оборвать все контакты, нет, просто стать в стороне и стараться поменьше обо всём этом думать, надеясь, что сможет сделать всё красиво, и этот его манёвр не будет выглядеть откровенно грубым. Он начал с малого: просто стал меньше писать, меньше звонить, а иногда и меньше отвечать. И кто бы знал, чего ему это стоило…              Как так могло случиться, что взрослый самодостаточный парень по сорок пять раз на дню хватался за телефон, чтобы написать что-то всегда одному и тому же человеку? Как могло произойти настолько тесное слияние их мыслей на каком-то космическом уровне, что в тот момент, когда он с досадой откладывал телефон, напоминая себе, что так нужно, тот весело тренькал, оповещая о новом сообщении? И как возможно было, что мысли о друге постепенно стали мешать ему думать о чём-то другом? А ещё — спать, есть, пить и вообще-то жить. Антон не знал.              Как не знал он и о том, что Арсений очень даже остро почувствовал увеличившуюся дистанцию и решил, что чем-то обидел его. Но адекватные решения никогда не были сильной чертой старшего товарища, поэтому, дабы разобраться, в чём дело, он, вместо того, чтобы просто приехать и поговорить напрямую, как делают обычно взрослые люди, подкараулил Антона в тёмном подъезде. И когда тот ступил на лестницу, выпрыгнул из-за угла и крикнул:              — Стоять, это ограбление!              Таких крепких выражений от Антона соседи прежде не слышали. И такого заливистого хохота тоже. Поняв, что грабить его никто не собирается, он надавал Арсению подзатыльников, крепко обнял и утащил к себе греться чаем с печеньками. Наплевав на все самообещания, необходимые дистанции и добрые намерения. И Арсений не пытал его, как вообще-то планировал изначально. Он просто был. Сидел рядом, пил чай, рассказывал что-то и красиво смеялся.              Мелькали недели, тянулись месяцы. Антон самому себе больше не врал и не отрицал, что попал. "В омут твоих гла-аз..." Как пел некогда Сергей Жуков.       Он даже грешным делом временами позволял себе раздумывать, а что, если то, что он чувствует, взаимно? Вдруг Арсений тоже...       Конечно, он гнал от себя эти мысли — ни к чему хорошему они не приведут. Арс просто человек такой: открытый, добрый, отзывчивый и даже в каком-то плане ласковый.       О, эта его особенная черта временами очень сильно дёргала Антона за нервы!              Несколько раз случалось так, что их многочасовые беседы по телефону затягивались до глубокой ночи. Тогда, осознав, что времени уже вообще-то слишком много, Шаст начинал скомканно прощаться, а Арс...       Он вдруг начинал говорить каким-то необычным, вкрадчивым и ласкающим слух голосом. Наверное, так мурлыкать умеют только большие пушистые коты... и Арсений.       Ничего необычного в его словах не было. Он просто тихо и почти ласково желал Антону доброй ночи, пророчил ему самые сладкие сны и просил как следует укрываться, «чтобы из-под одеяла не торчали пяточки». В такие вечера было сложнее всего попрощаться и сбросить вызов, поэтому с какого-то момента Антон просто замолкал и слушал... Он хотел бы, чтобы этот голос звучал, и звучал, и звучал, пробираясь глубоко под кожу и заставляя фантазии уплывать в каком-то совершенно неизвестном направлении. В такие ночи ему обычно долго не удавалось заснуть.              Со временем и друзья стали что-то замечать и в шутку подкалывать Антона: то он, сам того не понимая, слишком надолго задерживал на Арсении слишком тёплый и слишком внимательный взгляд, то постоянно касался его в разговоре, даже если разговаривал с кем-то ещё, то мелко вздрагивал вдруг, если Арс неожиданно сам дотрагивался до него. Пару раз Антон не слышал вопроса, который задавал ему Арсений, потому что просто залипал на него, не думая ни о ком и ни о чём, кроме того самого Арсения. Вероятно, это бросалось в глаза окружающим, потому что друзья в такие моменты хитро переглядывались и начинали самый настоящий стендап на эту тему. Антон, конечно, быстро приходил в себя, но все следующие за этим шутки в душе переносил довольно болезненно, хоть и старался не показывать, как неприятно они его задевают. А парни и не всматривались. Просто шутили и смеялись. По-доброму, разумеется.       Не смеялся только Арсений. Едва заметив, что после очередной хахайки друг чуть заметно поник или отвёл глаза, он сразу заговаривал на другую тему или переводил огонь дружеского юмора на себя, намеренно что-то ляпнув невпопад, и совершенно, казалось, не волнуясь, что становится мишенью для шуток.              Антон был благодарен ему за всё: за то, что однажды появился в их компании, за то, что оказался таким классным, за их общие интересы, за его готовность всегда оказаться рядом, за тёплую улыбку, красивый смех и мягкий участливый взгляд. Сам он тоже старался быть для Арса хорошим другом. Это было несложно! Вместе гулять по красивым местам, вместе смотреть классный фильм или вместе откапывать заваленную за выходные снегом машину было несложно. Сложно было не совпадать рабочими графиками и прощаться перед сном. Сложно оказалось видеть, как в баре или на вечеринке очередная красотка утаскивает Арсения танцевать. Сложно было делать вид, что его не волнует, что однажды одна из них заберёт у него Арса. И нет, он, конечно, не считал Арсения своим… Ну, своим. Нет. Просто, пока тот оставался сам по себе, как-то и дышалось легче, и виделось ярче.              На втором году тонкая душевная натура Антона дала сбой. Он больше не хотел этого расстояния между ними. Он хотел быть ближе настолько, насколько позволит Арс. Что было особенно странно — тот позволял. Красиво улыбался, соглашаясь съездить на выходные на природу вдвоём. С готовностью собирался на компанейский домашний киномарафон, по странному совпадению из раза в раз проходивший только для них. Предлагал провести вечер вместе ещё до того, как Антон набирался смелости завести об этом разговор. Казалось, компания Шаста ему никогда не наскучивала и не тяготила его возвышенную над бренностью мира душу.              Для чего же делал всё это сам — Антон не понимал. Зачем пытался быть чуть ближе на короткий вечер, если знал, что всю ночь не сможет сомкнуть глаз. Не было ничего удивительного в том, что его интерес к Арсению со временем трансформировался из желания чаще видеться и проводить время в компании друг друга в желание ощущать Арса физически: касаться, обнимать, взъерошивать волосы, похлопывать по плечу, поглаживать, придерживать. И всё это он делал, уже не пытаясь оправдывать себя перед собой же. И всё это Арсений почему-то принимал, как будто так и надо, и все так делают. Антон был согласен продолжать так до тех пор, пока будет возможно. Пока сердце Арсения не окажется занято какой-нибудь весёлой, доброй и милой хохотушкой. Пока в один из таких дней, как этот, которые принято называть днём всех влюблённых Арс не скажет, что проведёт вечер не в их общей компании, а со своей девушкой… Что ж, любовь приходит и забирает в новые уютные семьи по очереди всех его друзей уже много лет. Почему бы Арсу не стать следующим?              Но пока… Пока они привычно собрались субботним вечером четырнадцатого февраля, чтобы вроде как отметить праздник по-холостяцки. Пока Дима и Серёжка бегали в магазин, а после искали какой-нибудь фильм на фон для их посиделок, Антон и Арсений остались в кухне, чтобы подготовить закуски и посуду.              — Во мне мыть это всё завтра, — по-доброму ворчал Шаст, — две телеги посуды, блин. И мусора вагон.              — Так я же останусь, помогу, — ответил Арсений, выглядывая из-за дверцы холодильника. Поняв, что его вообще-то никто пока не приглашал оставаться до того самого «завтра», он поспешил поправиться, — Ну, вечером ещё помоем. Как ребята поедут.              — Ага, — буркнул Антон, расстроенный неожиданно выставленными границами. Арс, получается, тоже уедет…              — Так, а где бокалы у тебя? — озадаченный синий взгляд скользил по полке кухонного гарнитура, где обычно хранилась эта пародия на хрусталь.              — А, в кладовке, — кивнул в сторону коридора Шаст, — убрал после Нового Года. Мешаются они мне тут.              Арсений удалился, а Антон вдруг сообразил, что тот в кладовке может увидеть кое-что, что совсем не предназначалось для его глаз. Вернее, теперь уже не предназначалось.              За неделю до Нового Года Антон в каком-то особенно ярком и продолжительном припадке нежности и меланхоличной тоски по Арсу приобрёл в магазинчике новогодних украшений веточку омелы. Не веря особо в какие-то суеверия и приметы относительно всего этого, он просто купил штуку, под которой влюблённые по всему миру почему-то так жаждут целоваться. Купил и примонстрячил её над входной дверью, зная, что Арс, конечно же, приедет к нему первым гостем. Глупо? Без сомнений. Но ведь так хочется...              Антон ждал, так ждал Арсения, большим беспокойным котом крутясь по периметру прихожей. Он собирался всё сказать, нет, показать. Или просто поцеловать. Чёткого плана у него не было, поэтому, когда промурлыкал звонок домофона, руки его мгновенно похолодели, а сам Антон всеми силами убеждал себя, что всё делает правильно. Что дальше тянуть ни к чему, и сейчас самое время сделать наконец первый шаг. И не важно, чем всё это обернётся. Даже если Арс отреагирует негативно, ну, что ж, он, по крайне мере, пытался.              Но когда в коридоре послышались приближающиеся шаги, Антон понял вдруг, что не готов услышать «нет» или увидеть неприязнь и холод в дорогих сердцу синих глазах. Он кинул быстрый взгляд на дверь, потом на омелу, быстрым движением рванул бедное украшение, сдирая его со стены и, с ужасом увидев, как ручка двери качнулась вниз, а сама дверь приоткрылась, метнулся вправо, распахнул дверцу кладовки и швырнул туда веточку. Арсений с недоумением оглядел воровато притаившегося у кладовки и смотрящего на него испуганным зверьком Антона, который суетливо захлопнул хлипкую дверцу, и вопросительно приподнял бровь.              — А-а, — Шаст быстро перебирал в голове подходящие варианты, — прикинь, показалось, что мышь! Прям в кладовке! А я ж боюсь их до ужаса!              — Тош, — Арсений звонко рассмеялся, сделав вид, что поверил, — всего лишь мышь. Если бы я не знал, как ты их боишься, честное слово, подумал бы, что ты прячешь там любовницу.              Мгновенно осознав, что прямо сейчас Арс всё-таки найдёт то, что не должен был видеть, Антон рванул за ним, не представляя, впрочем, что скажет. Но та самая дверца уже скрипнула. К моменту, когда Шаст вылетел в прихожую, намереваясь не впускать Арса в кладовку, тот уже стоял, держа в руках чуть запылившуюся и надломанную веточку. Антон резко затормозил, глядя на неё. И на Арсения. И снова на неё. И снова на…              — Арс, — он, конечно, не планировал звучать так жалко, — это, бокалы-то… Давай я сам тут…              — Тош, — красивые синие глаза мягко улыбались, — это что, омела?              — Не знаю, — буркнул Антон, опуская взгляд, — омела, не омела. Купил перед Новым Годом ещё. Ветка и ветка, а чья она... Украшение — оно и есть украшение.              — А чего не повесил-то? — Арсений глянул на стенку над дверью, вдруг заметив то, чего раньше не видел — кривоватый самодельный крючок с остатками тех самых листочков, которых не доставало на веточке, — Или повесил…              В глазах Арса вдруг появилось слишком много понимания. Шаст, казалось, слышал тот щелчок, с которым последний кусочек паззла в этой умной голове встал на своё место. Антон больше ничего не говорил. Он коротко и как-то виновато посмотрел на Арсения и, опустив голову, вернулся в кухню. Взяв нож, он принялся как-то слишком уж остервенело шинковать огурец, который до этого собирался порезать аккуратными кусочками.              К его спине вдруг прильнуло сильное тело, а рука с красивыми длинными пальцами мягко, но уверенно забрала нож. Арсений осторожно положил голову на его плечо и тихо заговорил.              — Не было никакой мыши, да? — в голосе не было слышно ни осуждения, ни насмешки. Только привычное тепло и что-то ещё. Какой-то искренний интерес.              — Не было, — хотел сказать Антон, но из-за нервов голос отказался подчиняться, и у него получилось только нервно кивнуть, тряхнув кудряшками.              — А снял почему? — странно, но казалось, что Арсению действительно важно услышать ответ, — Передумал?              — Нет, — буркнул Шаст, — испугался.              — Испугался, — повторил мужчина тихо, разворачивая Шаста к себе.              — Арс, слушай, — начал оправдываться Антон, но на его губы лёг указательный палец, призывая к молчанию.              — Если ты сейчас собираешься сказать, что всё это ерунда, и ещё извиниться вдобавок, хорошенько подумай, — голос его был мягким, но с ноткой строгости.              — А что я должен сказать по-твоему? — несколько офигев от такого выпада, уточнил Шаст.              — Ну, — Попов сделал вид, что задумался, — раз с омелой мы припозднились, тогда можешь сказать, например, что у тебя есть для меня валентинка!              — Н-нет, — мысленно Антон уже ловил свою нижнюю челюсть где-то в районе пола, — нет у меня валентинки.              — Ну вот, — наигранно печально улыбнулся Арсений, — никакой романтики. Хотя, — он поднял веточку, помахав ею, — мы можем ненадолго вернуться в Новый Год. Вернее, в Рождество. Под веточкой омелы влюблённые целуются на Рождество, — синие глаза внимательно изучали Антона. Арс видел, как тот дрогнул и безотчётно для себя мазнул взглядом по его губам.              — Влюблённые? — загипнотизировано переспросил Шаст.              — Влюблённые, — кивнул Арсений с улыбкой и поправил его непослушную кудряшку.              — А мы… Да? — Антон снова смотрел на его губы, не веря в происходящее. И спрашивал, конечно, не о них обоих — за себя-то он прекрасно всё знал.              — Мы да, — приблизившись вплотную, шепнул Арс в его губы, прежде чем легко и нежно коснуться их своими. Антон чувствовал, как земля ушла из-под его ног. Такие желанные, такие вкусные губы Арсения трепетно касались его собственных, лаская, обещая. В его осторожных движениях чувствовалось волнение — ответит ли Антон?       И он отвечал. Растерявшись в первое мгновение, в следующее уже жадно скользил по губам Арсения без стеснения и сомнений. Его пальцы с силой сжимали тонкую ткань футболки на боках Арса, притягивая его ближе. Заполучив в свои руки этого мужчину, Антон не собирался больше отпускать его. И был, казалось, намерен это продемонстрировать прямо здесь, в этой кухне. Пальцы Арсения скользнули в мягкие кудряшки и сжали их, дразня и обостряя ощущения. Это простое, но такое собственническое движение заставило Антона сильнее вжаться в Арсения и тихонько простонать в поцелуй.       В следующую секунду в прихожей послышались тихие неторопливые шаги, и в кухню вошёл Дима. Мужчины как по команде отпрыгнули в стороны, испуганно глядя на него. Оба смущённые появлением Димы и распаленные неожиданным признанием друг другу. Оба с лихорадочным блеском в глазах и покрасневшими от жарких поцелуев губами. Поз оглядел их, увидел в руке Арсения омелу и хихикнул.              — А вы, это, праздник-то не перепутали? — спросил он, смущая друзей ещё больше, — Сегодня ж не Рождество.              Арсений, видя, что Антон поник, приготовился съязвить в ответ.       — Чего говоришь? — донёсся из комнаты голос Серёжи, — Не слышу.              — Шампанское открывай, говорю! — повернулся в сторону комнаты Дима под удивлёнными взглядами Арсения и Антона. Кажется, друзья давно догадывались о том, о чём сами они умудрились поговорить лишь спустя пару лет, — Пацаны тут между собой разобрались, — забрав тарелку с закусками, он улыбнулся опешившим парням и усмехнулся на выходе себе под нос, — наконец-то!