волчьи святки

      красивая. ни о чем другом Энид, тихонько смиряя Уэнсдей взглядом исподлобья, думать не может. она вся такая в апломбе, а Энид бесстыжая и, кажется, сумасшедшая. рядом с ней ей хочется только бормотать – так, без смысла, лишь бы только заполнить пространство своей речью, выжечь любую мысль, которая в голове ютится злостным зверем, кусающим быстро бьющееся сердце.       о моногамии дифирамбы петь не ей. уже забыты и затерты её воспоминания о тех, кому она доверчиво вверяла свою нежность, а потом обжигалась лишь чтобы на те же грабли наткнуться через шаг. одно сказанное ненароком слово вскользнет острой гранью под ребро и подрежет доверие к себе и к миру и без того хрупкое; Энид щурится, будто в ожидании удара, когда вспоминает о том, как она целовала и её целовали. это её маниакальное желание любви росло из отчаянной потребности в валидации, зреющей еще с малолетства. быть желанной приятно, но редко когда долгосрочно.       не принято как-то в обществе оборотней расходиться. мать ненавидит отца, а отец – бесполезный подкаблучник; для Энид такая ролевая модель отношений пусть и стала нормой, но не примером к стремлению. ей всегда мечталось о любви, искренней и долгой, на подспорье нежной дружбы выстроенной. Энид не знает, зачем она целовала парней, с которыми знакома меньше недели. Энид не знает, почему она не целует Уэнсдей во всю силу своей маленькой и бесконечной жизни.       ей не тревожно, когда о н а рядом. в животе нет бабочек тревожных, по шее не течет ледяной пот. сентиментальный порыв податься вперед, коснуться, вылизать душу одним строгим взглядом купируется. а волчья шерсть мягкая, по пальцам струится, и морду Энид вытянет охотно, чтобы широким лбом о ладонь стукнуться; она выслуживается, милуется, красуется перед милой своей. объект ужаса всеобщего – не больше, чем перепуганный влюбленный зверь, взращенный с желанием обладать и принадлежать. и на святки она готова за неё сразить кого угодно; натянуть фату кружевную на волчье рыло и пойти под венец прямо так, дикой, скалящейся и живой от любви.       и Энид даже как-то не знает, что ей сказать, когда её туша перед перепачканной землей Уэнсдей в лунном свете сияет. даже присутствуй физическая возможность – слова бы в бессмысленном потоке, далеком от красивой финальной фразы, вылились. любовь, нежная и щемящая, все мысли в пустой волчьей головушке путает, когда она в испуге по чащобам рвется, обдирая бока о кусты.       только Богу ясно, зачем она это делает. ей, может, стыдно. и за клыки свои, и за толстые лапы. и за свой глупый, такой глупый страх обо всем начистую сказать, а дальше пусть судьба поведет. и был бы алтарь, и был бы священник, и был бы. . .        но какая свадьба без похищения невесты?