Зеркало

***

День яркий, как вспышка фотоаппарата. Контрастно черные тени теснятся по углам и под припаркованными автомобилями. Мигрень жарит мозг. На улицах толкутся одни гондоны и невротики. Заламывают руки, блуждают мутными взглядами, плюют мимо урны, обтирают спинами побелку со стен. Какой-то придурок просыпает мелочь у торгового автомата и шипит непристойности. Эндрю не корчит брезгливую мину лишь потому, что уподобляться атмосфере — ниже его достоинства.  Кажется, здесь и сейчас собралась вся пыль мира. Зеркало мыслей или магнитные бури? — мигрень не дает быть объективным. Впрочем, Эндрю никогда не перестает быть фаталистом. Из бара вываливается детская драка: больше улюлюканий и груди колесом, чем свиста кулаков и тем более крови. Толкотня, слюни, кто-то уже не на шутку напуган. Придурок, словно глухой, с корточек собирает мелочь. Будет хуже, но Эндрю закуривает. Сосуды сужены, зрачки тоже. Гало сжигает глаза. Робко, издалека, летит бутылка и попадает аккурат в торговый автомат. Звон стекла откликается спазмом в мозгу, но реакция заторможена, и на ту нет сил. Эндрю позволяет этому пройти мимо, сухими губами обхватывает фильтр сигареты, тянет. Придурок дергает головой, смахивая осколок, застрявший в темных упругих кудрях. Продолжает подбирать монетки. Жалость. Эндрю выдыхает дым. Надоело. Он роняет сигарету, облизывает губы, сует пальцы в рот и свистит дольше и громче, чем думал, что выдержит. Как капли ртути, шпана рассыпается по закоулкам. Эндрю вынимает пальцы изо рта и медленно моргает, оглушенный. Реальность ускользает — и пусть. Слишком это все суетно. Придурок наконец поднимается, ссыпает собранную мелочь в карман свободных штанов и оборачивается. Улица пуста и бела, как мел. Воздух стоит. Время тоже. Он — чудовище. Милосерднее убить. Ясные глаза смотрят взглядом животного, зараженного бешенством. Ни мольбы, ни смирения, ни надежды — только тупое упрямство, последнее, что отделяет от смерти. До неправильного идеальные черты лица рассечены бороздами шрамов — доказательством чьей-то умышленной неряшливости. Диссонанс между красотой и уродством такой сильный, что вызывает глубинное отторжение. Он — ошибка. Эндрю тоже. Он протягивает чудовищу открытую пачку сигарет. Когда чудовище моргает, длинные ресницы отбрасывают острые тени на его щеки. Он делает шаг вперед, берет одну сигарету пыльными пальцами и кладет ее между точеных губ, ожидая огня. — Хочешь, отсосу? — вместо зажигалки предлагает Эндрю. Это кажется уместным. Жизнь — круговорот фиксаций. В случае Эндрю, оральных. Чудовище отлепляет сигарету от губ. — Зачем? — голос тихий, высокий, задушенный контролем. Еще одна ошибка. — Это «нет»? Чудовище наклоняет голову. Иссиня медные кудри падают на блестящий от пота лоб. Взгляд остается безучастным. Ошибка. — Это «зачем тебе мне отсасывать». И Эндрю наконец понимает. — Тебе необязательно знать. — Но интересно. Эндрю мычит, изображая задумчивость, но не скрывая сарказма. — Тебе это не нравится? О, да, это начинает раздражать. Но Эндрю сам обратился к своему отражению в чужом лице, чего еще он ожидал? Меньшего? — Иди на хуй. Да или нет? — Ответь на вопрос. — На какой? — Хоть на один. Выбор невелик, ставки высоки, как никогда, но, взвесив все, Эндрю все-таки выбирает. — Интерес означает, что от меня хотят больше, чем я хочу дать. Это в лучшем случае. Иногда это «могу». Некоторым недостаточно и этого, и они берут у него и то, что он еще не имеет. — Так ли это всегда? — Неважно, пока шанс этого велик. Чудовище катает сигарету в пальцах. Те тоже в шрамах — как исполосованное грошовым канцелярским ножом полотно Боттичелли. Эндрю делает ход конем. — Тебе ли не знать. Чудовище не содрогается, но крылья его некогда ровного носа раздуваются, а сигарета в пальцах застывает. — Не так. Это — слишком. Слишком много расшаркиваний ради одного отсоса. Слишком много праведного гнева в исполнении того, кто пережил не меньше, хоть и, видимо, не такого. Слишком сладостно искреннее непонимание того, как это — так. Эндрю никогда бы даже не подумал: «рад, что ты не понимаешь». Не рад. Плевать. Но вот он здесь. И все совсем иначе, чем он мог себе представить. Эндрю не приручается, хотя это чудовище его и не приручает. Лишь спрашивает. И Эндрю оказывается бессилен перед таким непробиваемым невежеством. Он чувствует себя обнаженным перед обездвиженным слепцом. — Я ответил на твой вопрос. Пальцы снова мнут сигарету. Чудовище смотрит на нее, на образовавшиеся на бумаге заломы, будто не верит, что они появились там не сами по себе. — Ладно. Ошибка. — Да или нет? Чудовище дергает плечом, словно скидывая с него нежелательное прикосновение, и впивается в Эндрю взглядом, полным ярости. Да кто он, черт возьми, такой? — Ты не хочешь этого. Я знаю. — Иди на хуй. — Что-то еще? Эндрю показывает палец. Чудовище показывает палец в ответ. Но не уходит. Никто из них не уходит. Кажется, что больше некуда. Чудовище доламывает сигарету. Эндрю прикуривает новую и сует ему в губы. Он не прикасается, но чувствует тепло, исходящее от чужой кожи, ярче, чем боль в собственной голове. Чудовище не уходит ни докурив, ни вообще. Тяжелое слово «останься» растворяется на языке. Пока. День все еще не перестает быть мучительно белым.

***