Там, где кончается любовь, начинается гнев

Небесные ярко-красные всполохи на секунду озарили радиовышку, прежде чем погаснуть и снова погрузить Изнанку в ставший уже привычным холодный полумрак. Несколько секунд Уилл смотрел наверх в бескрайнее чёрное небо, когда наконец почувствовал это. Морозный озноб по коже напомнил о близости с непосредственным источником всех его страхов и невзгод. В тот же миг оглушительный грохот разорвал тишину, гул пробился сквозь металл ограждения прямо в его кости, пытаясь высечь дрожь в каждом мускуле. Майк рядом дёрнулся, но не издал ни звука. Только руки его, вцепившиеся в поручни, выдав напряжение: его пальцы сжали холодный металл так, что суставы побелели. Началось. Ещё до того, как Бездна пришла в движение, Уилл ощутил дрожь на своем затылке и холодное, хищное нетерпение. Генри не боялся. Он знал об их плане, но встречал их с ледяным спокойствием. Уилл, стиснув зубы, возносил беззвучную мольбу ко всем силам света: пусть эта самоуверенность его не покинет и сыграет им на руку. Уилл кожей почувствовал победный зуд — то самое предвкушение, что разжигало Генри. Тот не видел угрозы, был холоден и безразличен. «Пусть так и остаётся», — мысленно взмолился Уилл. Пусть Генри не догадывается, что они уже на полпути к его сердцу, в шаге от того, чтобы вырвать из пасти его жертв, отмеряя последние ярды до свободы Холли, Дэрека и других пропавших детей. Векна всегда смотрел на них свысока. Проглядел силу Уилла. Пренебрёг смелостью Макс. Не учел ярость Одиннадцать. На этот раз его высокомерие должно стать петлёй на его же шее. Пока паук, уверенный в прочности своих сетей, ждёт в тени, часы судьбы отсчитывают последние секунды до решающего удара. Однако страх гнездился глубоко внутри, невзирая на все попытки Уилла казаться таким же бесстрашным, как Майк. Тот с самого момента прощения с Эл был до жути спокоен и собран. Даже она, в их последний разговор, не выглядела столь непоколебимой. На её лице, напротив, Уилл разглядел тщательно скрытую грусть — уж он-то знал толк в том, как прятать боль за улыбкой. Тогда ему страстно хотелось спросить сестру, что её гложет, но язык не поворачивался. Это был не его момент. У Майка и Эл и так не было ни минуты покоя, ни шанса на нормальный разговор, а он лишь усугублял этот хаос. Это он был той самой первой костяшкой домино, что рухнула 6 ноября 1983 года, увлекая за собой все остальные. Страх за Эл, за Майка, за маму, Джонатана, за всех друзей — и та яростная решимость уничтожить Векну, что клокотала у него в груди — вот чем были наполнены его последние дни. А теперь на них в придачу неотвратимо обрушивался небосвод. Огромный, пульсирующий, похожий на обугленную кору несущегося астероида, он готов был раздавить их и впечатать в землю. Это и было приближение самого настоящего Апокалипсиса. Уилл и Майк приготовились и вцепились в поручни, готовые к удару. И он пришёл — резкий, сокрушительный толчок, едва не сбросивший их с решетчатой площадки. Вся башня Squawk содрогнулась и завыла на излом. Её игла-мачта пронзила черноту неба, будто раскалённое шило — обугленную корку земли, испещрив её паутиной огненных трещин. Как толстая железная игла пронзает рыхлое обугленное печенье. Одна из таких расщелин и послужит им порталом в Бездну. В момент столкновения сверху донеслись обрывистые, перепуганные крики. Уилл и Майк инстинктивно посмотрели наверх и замерли: с лестничной площадки над ними свешивались две ноги в грубых армейских ботинках. Человек чудом уцепился одной рукой за край, его пальцы белели от напряжения. Когда Уилл узнал в падающем Стива Харрингтона, он застыл в оцепенении. Майк, стоявший рядом, тоже смотрел на это зрелище широко раскрытыми испуганными глазами. Снизу они могли лишь беспомощно наблюдать, как пальцы Стива разжимаются, сустав за суставом, теряя хватку, а в следующий миг между ними и железной решеткой не осталось ничего. Один лишь воздух. Уилл ахнул, инстинктивно зажмурился и задержал дыхание, будто пытаясь не вдохнуть сам этот ужас. «Так я и знал, — пронеслось в голове, холодное и ясное. — Мы обречены. Шансов не было с самого начала». Сердце Уилла кувыркнулось в груди, но он всё же сделал вдох и открыл глаза. И тут же выдохнул с облегчением. Стив был жив. Его руку в крепкой хватке сжимал Джонатан, приподнимая и затаскивая его обратно. Сверху донеслись вздохи облегчения, счастливый смех, всхлипы, обрывки фраз, поздравления Стива с новым днём рождения и благодарности Джонатану. Уилл стоял внизу, не зная, что чувствовать. Часть его отчаянно хотела быть там, наверху, — смеяться, обнять брата, раствориться в общем ликовании. Но другая, большая часть жаждала лишь одного: остаться наедине со своим страхом и паникой, без посторонних глаз. Только с Майком. Рядом с Майком ему никогда не было стыдно за свои чувства. По крайней мере, раньше. Майк обернулся, поймав растерянный взгляд Уилла. На его лице тоже светилось облегчение, а следы недавнего испуга тонули в широкой, почти беззаботной улыбке. Уилл невольно улыбнулся в ответ. — Я чуть не обделался, — с нервным хохотком выдавил Майк, доставая из рюкзака бутылку и жадно прикладываясь к горлышку. И правда. Уилл успел проститься со всеми надеждами, уверенный, что гибель Стива станет зловещим прологом к их провалу. Но, видимо, судьба дала им шанс. Уилл закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному металлу перил. Майк оставался рядом, не обращая внимания на удаляющиеся шаги группы. Они опаздывали, но он, кажется, специально тянул время. Он стоял, слегка нахмурившись, будто что-то обдумывал, а затем с той же непринуждённой улыбкой протянул Уиллу бутылку. Уилл охотно принял ее, наплевав на то, что в его рюкзаке имелись свои запасы. Вода была прохладной, но его сознание упрямо возвращалось к одному: к губам Майка, оставившим здесь, на горлышке, незримый след. Представлять себе ощущения тепла его губ на своих губах, воображать, как тепло чужого дыхания щекочет его лицо, как оно смешивается с дыханием Уилла — всё это теперь казалось ещё более неправильным, чем пару дней назад. «Стоп. Прекрати! — мысленно одернул он себя. — Ты сам на это пошёл». Этим глупым, неотвязным фантазиям больше не было места. Они и так слишком долго съедали его заживо все те месяцы, что они жили вместе. Уилл добровольно оградил себя от подобных мыслей, когда принял решение признаться всем, кто он есть. Все эти глупые мысли, которые Уилл пытался контролировать, отныне не уместны. Они и без того слишком долго терзали его больное нутро последние месяцы; когда Майк касался его плеча, беспокоясь, что Векна добрался до него; когда случайно задевал его краем локтя, пока они шли по зелёной жухлой траве, удаляясь от радиостанции все дальше; когда Майк, мокрый с ног до головы, сжимал своими ладонями руки такого же мокрого насквозь Уилла, а вода из трубы неумолимо ударяла им в лицо нескончаемым потоком, который невозможно было сдержать; когда руки Майка так крепко сжимали Уилла в своих объятиях, а его глаза светились от восторга и благоговения перед Чародеем, спасшим его жизнь. Всё это теперь было не к месту и не ко времени. И невыносимо больно — продолжать носить в себе. «Тэмми Томпсон» должна была покинуть его израненное сердце. Но тот, кого Уиллу следовало отпустить ради собственного благополучия, пустил корни слишком глубоко. Они впились крепче любых лиан Изнанки, что когда-то оплетали тело маленького беспомощного ребёнка. Чтобы вырвать их, пришлось бы выдирать с мясом, с кровью, с хрустом ломающихся прожилок. Рвать до тех пор, пока на месте сердца не останется лишь кровавый, пульсирующий комок. А после — лишь смотреть на эту рану и надеяться, что когда-нибудь она затянется и снова станет просто органом, исправно качающим кровь. Уилл отчаянно этого хотел. «Я хочу, чтобы всё это кончилось», — плакал внутри маленький испуганный мальчик, чьей единственной целью было прижаться к надёжной материнской груди. Но что толку хотеть? В его жизни это ничего не решало. Решение было только одно: не опускать голову, не терять лица и отсекать любое чувство, грозящее превратиться в потребность. Уилл как умел, следовал этому правилу, придуманному им же самим. Но Майк стоит рядом. И пока он здесь, пока его губы растягиваются в этой глуповатой, ничего не подозревающей улыбке, Уилл не может сделать ни шага. Он застыл на месте. Он снова там — в пекле Неваде, в жёлтом фургоне Surfer Boy Pizza протягивает Майку картину и декламирует глупую сентиментальную речь, полную лжи, сотканной из любви к Майку… и Эл. «Друзья не лгут». Но Уилл уже давно сомневался, имеет ли он право называть себя их «другом». По крайней мере, до тех пор, пока Майк не узнает правду. Правду о том, что он всегда был «сердцем» только для Уилла. Вот только зачем Майку эта правда? По сути, она ничего не изменит. Уилл знал это. Он увидел ответ в глазах Майка вчера, когда все слова, так долго копившиеся внутри, полились наружу вместе с горячими слезами. Сейчас он смутно помнит сам акт исповеди перед десятком людей — эту попытку доказать не столько Векне, сколько самому себе, что он больше не боится. Но взгляд Майка отпечатался в памяти очень отчётливо. Ничего. Абсолютно ничего. Пустота, прикрытая маской удивления. Брови сдвинулись, как будто Майк пытался решить сложную задачу с одним лишь известным условием: «Уилл не любит девушек». Нагружать его новой порцией правды Уилл не собирался. Последнее, что нужно Майку в разгар решающей битвы, — это чувство вины. А оно неизбежно возникнет, в этом Уилл не сомневался. Часть груза с его плеч всё же свалилась, и дышалось немного легче. Этого вполне достаточно. Всё остальное могло подождать. У них с Майком ещё будет шанс поговорить, когда всё кончится. Кроме того, Уилл не мог не заметить, как сильно Майк тревожится за Эл. Она в последнее время выглядела странно подавленной. Причины Уилл не знал, но подозревал, что дело в Хоппере и её новой подруге с суперсилами. Кали, кажется, ее зовут? Хотелось бы понять, что происходит, но спрашивать Уилл не стал. Это тоже подождёт. — Знаешь… То, что ты сказал там, на «Squawk»… — Майк запнулся, подбирая слова. — Я сожалею. Уилл затаил дыхание, не отрывая от него взгляда. — Не о твоих словах! — поправился Майк, ещё больше запутываясь и глядя куда-то в сторону. — А за то… что я не… Уголки губ Уилла предательски дрогнули, выдав улыбку, которую он тщетно пытался подавить. Этот виноватый, неуклюжий Майк был одновременно трогательным и смешным. — Всё нормально. — Нет, я должен был быть рядом с тобой. А я не был. Наверное был так сосредоточен на себе, что ничего не замечал. Я чувствую себя дураком, и я… Извини… Даже сквозь толстый слой вымученного спокойствия Уилл ловил в его взгляде ту самую детскую уязвимость. Растерянность Майка вызвала у Уилла приступ мимолётной жалости, которую он тут же подавил. Никакой его вины тут не было. Угрызения совести Майка — его личное дело, и Уиллу следовало твёрже это усвоить. И всё же… — Тебе не за что извиняться. Ты не дурак. Вовсе нет. «Хотя иногда — тот ещё», — беззвучно отметил про себя Уилл, но произнёс вслух совсем другое: — Просто я и сам себя тогда не понимал. Не понимал так долго… Думаю, всё случилось так, как должно было случиться. Мне нужно было найти свой путь. А главное — ты сейчас здесь. И ты всё ещё считаешь, что мы с тобой друзья? Майк ехидно взметнул брови и ухмыльнулся: — Друзья? Вот нет уж, спасибо. Уилл едва не подавился воздухом, и в голове у него наступила, звенящая тишина — та самая, что повисает в воздухе за миг до громового раската. — Лучшие друзья, — продолжил Майк с той же наивной детской улыбкой. Уилл нервно усмехнулся. Его рот против воли растянулся в ответной улыбке. Уилл чувствовал, как эта улыбка, подаренная «лучшему другу», теперь живёт своей жизнью, автоматически реагируя на каждую выходку Майка. — Ладно, погнали. Нам ещё планету ловить, — сказал Майк и первым шагнул к лестнице. Уилл кивнул и двинулся следом, но мир перед ним поплыл, расплывшись в мутном двоении. Удары сердца участилось: неужели снова, как тогда в лесу? Он замедлил шаг, вцепившись в холодную металлическую балку. В глазах всё плыло и двоилось. Головокружение. Оно вернулось. Он резко остановился. — Уилл? Голос Майка заглушал совсем другой голос. Прямо в голове. Никогда прежде он не звучал так оглушительно громко, так нестерпимо близко, будто его череп стал резонатором. Казалось, это не Генри говорил с ним — это они с Генри говорили одним голосом. «Я предупреждал тебя — не пытайся сопротивляться. Я сильнее, чем ты можешь себе представить». — Нет! — сдавленно вырвалось у Уилла. Он схватился за голову, зажал ладонями уши, хотя знал, что это бесполезно. Голос шёл не извне, а изнутри. — Нет, уходи! «Я говорил, что твоим друзьям не выиграть эту битву. Всё уже предрешено. Даже Одиннадцать не сможет остановить то, что грядёт. Она лишь способна отсрочить неизбежное». — Замолчи! Тебе не победить нас всех. Ты говоришь мне всё это, потому что ты в ярости. Эл уже сорвала твои планы, я это знаю. Ты снова растерял свои сосуды, и поэтому ты злишься. Мир двоился, боль в висках сверлила череп, но это был шанс — шанс заглянуть «за кулисы». Он видел сознание Генри в реальном времени. Видел, как Эл, Макс и Кали сражаются там же. И если картина перед ним была правдой, то Эл сделала это — разорвала нити, связывающие Генри с двенадцатью детьми, чьи умы были сплавлены в один, скрепляя две реальности. Уилл вслепую шарил рукой по воздуху в поисках лестницы, чтобы крикнуть Майку о том, что он видит. И тут — прикосновение. Тёплое, твёрдое, родное. Та самая соломинка, за которую его всегда вытаскивали. — Уилл, что такое? Он резко распахнул глаза. Майк Уилер стоял прямо перед ним, крепко сжимая его трясущиеся запястья. Странно знакомое чувство из далёкого прошлого. Но такие детали давно стёрлись из его памяти. Не изменился ни капли с той встречи в лаборатории Хоукинса три года назад. Все тот же «щенячий» взгляд (как метко заметила Нэнси, в чьей голове ему также довелось побывать). Все тот же глупый, бесполезный балласт, что тянет с его доски две самые ценные фигуры. Ничтожная пешка, которую следовало сбросить с доски в первую очередь, а он даже не удостоил её вниманием. Семья Уилеров давно попала в поле его зрения. Идиллическая нуклеарная ячейка, исправно соблюдающая все навязанные обществом правила, покорно внимающая мнению большинства — идеальная открытка «американской мечты». И, конечно, прогнившая изнутри, как и все прочие. Как прогнила и его семья. Именно поэтому Холли должна была стать первой из двенадцати. Первым избранным сосудом. Поэтому в прошлом году он выбрал Нэнси и явил ей ужас грядущего возмездия за их лживое существование. Поэтому он позволил Карен выжить в схватке с демогоргоном — он помнил ту глубокую тоску в её глазах, что видел через призму Билли Харгроува. За маской добропорядочной хозяйки скрывался безмолвный крик о помощи. И только он мог исполнить её желание и положить конец страданиям, если бы она только попросила. Не так давно он видел, как она кричала, с отчаянной храбростью вонзая разбитую бутылку с острыми, «лепесткообразными» краями в пасть чудовища, который также раскрывал ей навстречу свои лепестки в обрамление острых зубов. Как она боролась до последнего вздоха. Её дети, Нэнси и Холли, представляли для Генри неподдельный интерес. Но этот… В нём не было ничего. Ничего, что оправдывало бы такие усилия со стороны Одиннадцать. И со стороны Уильяма Байерса. Что они находят в этой серой, заурядной оболочке, чего не видит он? Что ж. Будь у него чуть больше времени, вероятно, он бы попробовал разгадать эту загадку. Но сейчас идёт игра. И пешки отправляются в отставку. Уилер, что стоит на пути, станет следующей. Генри делает свой ход.

***

— Уилл! Уилл, ты слышишь меня? Ты меня узнаешь? Майк взволнованно тряс Уилла за плечи, вглядываясь в его затуманенный взгляд. Глаза Уилла были открыты, даже радужка виднелась. Они казались почти нормальными. Почти. Если бы не один нюанс — радужка потемнела. Даже в полумраке Майк заметил разницу. В памяти шевельнулось смутное воспоминание, и когда догадка наконец пронзила сознание, он обхватил лицо Уилла ладонями. — Уилл, что бы он тебе ни говорил — это ложь! Пожалуйста, ответь мне. Я знаю, ты слышишь! — в отчаянии умолял Майк, глядя в потемневшие, ставшие почти карими глаза напротив. — Посмотри на меня! Но Уилл смотрел сквозь него. Его здесь не было. Прямо как тогда, в сарае, когда Уилл был привязан к стулу, и каждый по очереди взывал к его самым светлым воспоминаниям. Тогда у них получилось. Тогда Майк рассказал ему про день их первой встречи в детском саду. О самом смелом поступке за всю свою жизнь. Теперешний Майк больше никогда не сможет быть настолько храбрым. Тот ребёнок интуитивно знал, что делать: как подойти, заговорить и выбрать человека, который пройдёт с тобой весь путь. Тот мальчик был совсем непохож на нынешнего Майка, который лишь беспомощно наблюдал, как сознание его лучшего друга угасает. Сверху донеслись встревоженные крики. Друзья заподозрили неладное, но они были ещё слишком высоко — чтобы спуститься, потребуются минуты. А у Майка время на исходе. — Уилл, ну же! Вернись к нам! Вернись ко мне… Тёмная пелена на миг расступилась, как рябь разгоняет мутную плёнку на воде. Отблеск зелени — его настоящий цвет — дрогнул в карих глазах. Но быстро исчез. — Вернуться? — Глубокий, утробный шёпот звучал не около, а внутри. Он исходил прямо из Уилла. — Куда ему возвращаться? Он там, где должен быть. — Нет, отпусти его! — яростно выкрикнул Майк, вцепившись в Уилла так, будто тот мог сорваться и убежать. — Уилл, пожалуйста, вспомни, зачем мы здесь! Ты можешь с ним справиться. Помнишь, как ты победил трёх демогоргонов? Помнишь, как я говорил, что ты настоящий чародей? Сконцентрируйся на этом снова! Пожалуйста! «Уилл» растянул губы в кривой усмешке, и его взгляд стал ледяным. — Думаешь вернуть его силой воспоминаний? Вынужден разочаровать, но они больше не помогут. Теперь даже самые светлые из них искажены одной простой истиной: это всего лишь прошлое. А настоящее слишком уродливо, чтобы в него возвращаться. Здесь его ждёт только боль бессмысленного существования. Пока все движутся вперёд, строят свои фальшивые жизни, он движется только назад. К тому дню, когда впервые попал ко мне в руки. Ему тут нечего ждать и нечего терять. Ты забыл его, оставил в прошлом. Так скажи, зачем ему возвращаться? Майк сначала отшатнулся, словно от удара. Потом его лицо исказилось от ярости. — Да что ты знаешь обо мне и о нас?! Я никогда его не забывал! И не собираюсь! И как бы ты ни промывал ему мозги, ты не заставишь его забыть друзей. Уилл Мудрый всегда найдёт способ защитить свою партию и рискнёт всем, чтобы уничтожить таких, как ты. А если… даже если он забудет, я буду помнить за него. Я никогда этого не позволю! «Уилл» в ответ лишь фыркнул и театрально закатил глаза. Этот спектакль давно пора было заканчивать. Громкие слова, пылкие обещания, пустые, как выдох, наивная вера в светлое будущее и героический флёр. До боли знакомое легковерие. Оно вызывало лишь оскомину. И всё же Генри понимал Уилла, цеплявшегося за этот балласт, что тянул его на дно. О, как он понимал. Много лет назад в его собственной жизни была такая же фигура. И в своё время она должна была пасть. Эту пешку необходимо сбросить со сцены. И когда она канет вниз, она утянет за собой все оставшиеся ограничения. Все цепи, что ещё держат его здесь. — Вот как, — невозмутильно отметил «Уилл». — Тогда это весьма прискорбно. Для тебя. Несколько шагов — и он вплотную перед Майком. Он пристально взглядывался в темные глаза стоявшего перед ним мальчика, словно хотел выжечь в памяти этот глупый, безрассудный взгляд. — Уилл! — Майк снова коснулся его дрожащей руки. Ладонь была тёплой. Это касание стало искрой, приведшей к попытке Уилла, затаившегося где-то глубоко в подсознании, переехватить контроль обратно. Генри почувствовал ярость. Казалось, несколько часов в библиотеке, лицом к лицу с его величайшими кошмарами, должны были сломить Уилла. Заставить смириться. Но нет. Если Уилл всё ещё не понял, если Эл всё ещё верит, что может что-то изменить, значит, пора заканчивать игру в угрозы. — Мы друзья… ты ведь помнишь? — голос Майка потерял твёрдость, но не надежду. Слова, точно нож, вошли в самое сердце Уилла и провернулись. Идеальная, зияющая рана. Ирония в том, что к её появлению Генри не был причастен. Это была исключительно заслуга Майка. Оставалось лишь надавить. — Друзья… — Уилл прошептал слово, и оно обожгло язык горечью. Затем он ухмыльнулся — задумчиво, почти с грустью — и окинул взглядом того, кого Уилл знал годами и кого так безнадёжно любил. Майк стоял спиной к низкому ограждению смотровой площадки. Над ними уже звучали тревожные голоса. Слишком поздно. Ничто не изменит исхода. Уилл ещё раз окинул взглядом своего друга, фиксируя в памяти каждую мелочь, и наконец остановился на его глазах. Они были так близко. Уилл холодно посмотрел ему в глаза, приложил ладонь к груди Майка, нащупал под тканью биение сердца. — Нет уж, спасибо, — произнёс Уилл и со всей силы толкнул. Ноги Майка тотчас потеряли опору и поднялись в воздух, спина перевалилась через перила. Последние эмоции, которые промелькнули на лице Майка, были самые яркие из всех, что Уиллу доводилось видеть. Растерянность, затем паника, страх, ужас… и в самом конце — сожаление. Вот теперь его лицо говорило правду. «Прими мой тебе подарок, Уильям».

***

Удар. Глухой. Тяжёлый. Тошнотворный. Сознание вернулось к Уиллу с отвратительным, глухим стуком — звуком чего-то тяжёлого и мягкого, ударившегося о землю. В растерянности Уилл огляделся пытаясь оценить обстановку. Он моргнул, прогоняя пелену. В глазах двоилось, но мир медленно собирался из размытых контуров: площадка под ногами, ржавые перила, лестница, по которой Майк. — Майк? Собственный голос с трудом шел из его горла, он прозвучал чужим, тихим и хриплым. Майка рядом не было. Уилл испытывал дежавю. Давно забытое ощущение, когда он также звал Майка в ночь Хеллоуина три года назад, оказавшись в Изнанке. Один посреди пустой улицы. — Майк! — позвал он снова, уже громче, почти умоляюще, но ответа не последовало. Гадкое и ледяное предчувствие медленно приближалось к нему со спины, крадучись, словно голодный демопес, приготовившись к смертельному прыжку. Но Уилл упрямо отворачивался, оттягивая момент, хотя всё внутри кричало о неизбежном. «Он пошёл дальше, догонять остальных», — сказал он себе. «И бросил тебя на растерзание Векне?» Уилл зажмурился и судорожно потер большими пальцами виски, пытаясь отогнать непрошенные мысли. Они роились как назойливые мухи, слетающиеся на зловонный запах гниющей плоти. Он пытался вспомнить, что произошло. Генри. Он говорил с ним. Угрожал ему, когда они с Майком поднимались к разлому. Он пытался остановить их. Уилл посмотрел наверх, где их должны были ждать остальные: его мама, Джонатан, Нэнси, Робин, Лукас, Дастин и Стив. Наверху должны были быть все. Если их нет — значит, это снова транс, иллюзия. Уилл безумно надеялся, что это так. В памяти всплывали фрагменты и едва уловимые отголоски, но лучше бы им оказаться видением, а не реальностью. А потом до его ушей предательски донеслись чужие крики. На этот раз совсем другие, не похожие на те, что они с Майком слышали, увидев падающего Стива. Это были плохие крики. Кричала Нэнси, выкрикивая имя Майка. Что-то невнятное кричали Дастин и Лукас. Они остановили подъем и теперь смотрели куда-то вниз. Джойс первой спускалась в его сторону и звала Уилла по имени. Что-то плохое произошло. Сердце забилось в бешеном ритме, по телу раскаленной жидкостью развивался то жар, то обжигающий холод. Уилла била сильная дрожь, а ладони стали ледяными и мокрыми. Уилл пополз к краю, как во сне. Шаг. Ещё шаг. Он знал, что должен посмотреть, но страх парализовал разум. Медленно он двигался к месту, где открывался лучший обзор. Он знал, что ему нужно посмотреть вниз, но шум в голове заглушал все упорядоченные мысли. Дыхание маленькими свистящими клубеньками пара вырывалось из его рта. И вот он уже у края, сжимает дрожащей рукой холодный поручень, за который всего несколько минут назад также держался Майк, когда острая мачта радиовышки пронзила небосвод. И тогда он позволил глазам упасть вниз. — МАЙК! Его вопль разорвал гнетущую тишину окраины — зловеще безмолвную, будто сама Изнанка затаила дыхание. Майк лежал на земле. Его тело было вывернуто под невозможным, сюрреалистичным углом — не так, как ломается живое существо при падении, а так, как складывают манекен или куклу после жестокой игры. Точь-в-точь как жертвы проклятия Векны. Как будто проклятие, миновав всех, дотянулось и до Майка — до того, кто никогда не должен был стать его целью. Не раздумывая ни секунды, Уилл ринулся к лестнице. — Нет, нет, нет, нет… Монотонный шепот сливался со стуком его ног по ступеням. Каждое «нет» — новый рывок, новая перекладина, за которую он хватался, почти не чувствуя металла под пальцами. Он был глух к собственному имени, которое кричали остальные, оставшиеся наверху. Всё его существо сфокусировалось в одной точке — там, где лежал сейчас Майк. «Может, он ещё жив?» — всхлипывал внутренний 12-летний ребенок. — «Он должен быть жив. Это не смертельно, нет. Я дотащу его. Я успею». Он боялся, что если промедлит хотя бы секунду, то опоздает. Что случится ещё что-нибудь ужасное — хотя ничего страшнее этого момента он не мог себе и представить, даже в самых страшных кошмарах, созданных Векной. Уилл боялся, что его крики привлекут голодных демопсов, и те учуют безвольное тело Майка, лежащее в луже крови. Нет, он не позволит. Он упорно продолжал спуск. Быстрее, быстрее, быстрее. Минуты превращались в часы. Спуск, который занял на подъём четверть часа, длился теперь целую вечность. Мучительные минуты растягивались в вечность, пока наконец в какой-то момент его ботинки ни коснулись земли. Уилл незамедлительно бросился к тёмному силуэту, лежавшему в трёх метрах от него. Но, приблизившись, резко остановился и тупо уставился на лежавшего у его ног. Тело раскинулось в неестественной позе, распластавшись на твёрдой поверхности, подобно бабочке, приколотой булавкой к столу энтомолога. Из-под съехавшей зелёной шапки выбивались тёмные вьющиеся пряди. Лица рассмотреть не удалось — оно было прижато к земле. — Майк… Он стоял, глядя сверху на неподвижное тело, нерешительно обходя его на дрожащих ногах. Ни движения, ни вздрагивания, ни намёка на дыхание. Склонившись, Уилл потянул за рукав синего свитера, который виднелся из-под расстегнутого камуфляжного жилета. Он помедлил ещё секунду, притянул Майка к себе и резко перевернуть его на спину. С липким, влажным чавком лицо оторвалось от земли. То, что предстало глазам Уилла, повергло в леденящий ужас. Глаза мгновенно наполнились слезами. — Нет… — обречённо вырвалось с его губ. Он смотрел на это лицо и отказывался верить, что это было лицом Майка. Такого просто не могло быть. Это не его Майк. Из груди Уилла вырвался отчаянный, неконтролируемый плач — прерывистый, захлёбывающийся. Сначала это были тихие всхлипы, прерываемые икотой. Потом — горький, нарастающий вой. А через минуту он уже рыдал, как безумный, громко и утробно, забыв обо всём на свете, кроме одного человека, лежащего у него на руках. Его лучший друг, его Майк, любовь всей его жизни, мертв, и теперь просто лежит у его ног — разбитый, сломанный, в луже собственной крови, беспомощный как мешок с требухой, брошенный с десятого этажа. И всё из-за него. Он своими руками столкнул его. Он убил Майка, уничтожил его жизнь, а заодно — и свою, и жизни всех, кому он был дорог. Они все проиграли. Из-за него. — Майк, Майк, Майк! — плакал Уилл, прижимая к себе бездыханное, искалеченное тело. Руки его крепко держали разбитую голову. Кровь стекала по дрожащим пальцам, которые гладили и перебирали вьющиеся чёрные волосы, испачканные в грязи, крови и чём-то ещё. В чём-то густом и склизком, что, вероятно, было содержимым черепной коробки, треснувшей при ударе о землю. Снова и снова Уилл прикасался к лицу Майка — вернее, к тому, что от него осталось. Теперь это было кровавое месиво, в котором едва угадывались стеклянные глаза, залитые багровой плёнкой. Пальцы нащупывали мелкую крошку зубов, осколки хрящей и костей, торчащих, как щепки. Эта кровавая маска плыла у него перед глазами, а горячие слёзы жгли веки. Но он не мог отвести взгляда. Не мог. Уилл слепо прижался щекой к холодной, скользкой коже на лбу Майка, и вдыхая запах, отдававший металлическим привкусом на языке. — Всё в порядке, — прошептал он, захлёбываясь слезами и соплями. — Всё в порядке, Майк. Я с тобой. Я держу тебя. Я никуда не уйду. Так он и сидел на холодной земле, качая на руках всё ещё тёплое тело. Он просидел бы так вечность — час, год, столетие. Но сквозь пульсирующий шум и звон в ушах, не стихавший с той самой секунды, как он опознал в чёрной точке внизу Майка, начали пробиваться чужие голоса. Остальные уже спустились к ним, и Уилл слышал нескончаемые вопросы, ругань, скорбные крики, всхлипы ужаса, женский плач и обрывки неразборчивых фраз, обращённых то ли к нему, то ли к Майку… Но ему было всё равно. Единственное, что имело значение, — это Майк, мирно лежащий в его объятиях. Всё остальное перестало существовать. Краем глаза он видел как Нэнси рванулась в его сторону, к лежащему в его руках Майку, но крепкие руки Джонатана перехватили её на полпути. Он прижал ее к своей груди, а она билась в истерике, истошно вопя и пытаясь то ли вырваться из крепкой хватки, то ли избить Джонатана кулаками. — Не смотри! — повторял Джонатан, приглушая её крики. — Не смотри туда! Робин быстрым шагом приблизилась к Уиллу на несколько шагов, но остановилась, глядя на него с нескрываемым сочувствием, но не решалась сделать даже шага вперёд, совершенно потерянная. Стив, который чудом избежал участи, которая, как оказалось, была уготована не ему, стоял как вкопанный, тупо уставившись на Майка широко раскрытыми глазами. Уилл, на мгновение очнувшись, порывисто снял свою жилетку и накинул её на лицо Майка. Его не должны видеть таким. Лукас, кажется, на время утратил чувство равновесия. Его ноги подкосились, он свалился на землю, глядя куда-то перед собой. Дастин же не пытался сдерживаться — он рыдал открыто, громко. Эти звуки пригвождали Уилла к месту, вбивая в сознание простую истину, что его друзья страдали ничуть не меньше. В этот момент он хотел лишь одного — исчезнуть. Раствориться в небытии. Если бы только он был осторожнее. Если бы не лез напролом, не дразнил Генри, ведомый внезапной уверенностью в своих силах, Майк остался бы жив. Какая тупая, детская самонадеянность — верить, что новые силы сравняют его с тем, кто годами дергал за ниточки. Уилл ненавидел себя. Ненавидел свою сущность, свою тупость. «Ты серьёзно поверил, что стоит только захотеть — и страх исчезнет? Ты не смог защитить Майка. Ты не защитишь никого, никчёмный кусок дерьма. Майк ошибался. Из тебя Чародея не вышло. Ты слишком слаб. Ты всеобщее проклятие, и тебе следовало умереть давным-давно». Через шум в его голове пробивались обрывки новых слов. Они пронзали Уилла изнутри и сливались в один сплошной оглушающий рой: — Как это произошло?.. — Он сорвался. Просто не удержался. — Просто сорвался?! Ты это так называшь? — На что ты намекаешь, Харингтон? — Ни на что я не намекаю. Констатирую факт. Я своими глазами видел, как твой брат его столкнул. — Заткнись! Ты понятия не имеешь, о чём говоришь! — Прекратите оба! — Прости, Нэнс. — Это не было случайностью. Видение Векны… Он опять сделал это с моей семьёй. А я… я опять ничего не смогла сделать… — Нэнс, не вини себя… — Оно сбывается! Мама, папа, Холли… а теперь Майк. Он забрал и его тоже… — Прекратите, пожалуйста! — Что нам теперь делать? Нам нельзя откланяться от плана. — Ты сейчас серьёзно?! — Сегодня наша последняя возможность убить Векну, черт возьми! Это он убил Майка руками Уилла! — А Эл? Она ведь ждёт сигнала. Что мы ей теперь скажем? О, боже… При мысли об Эл, которой предстоит узнать, что его рука сделала с Майком, что-то внутри него оборвалось. Земля под ним едва ощутимо задрожала и заискрилась. — Уилл! — совсем рядом прозвучал голос его матери. — Держись, милый, всё будет хорошо. Мы убьём эту тварь, я даю тебе слово. Нет, она ошибалась. Ничего уже не будет хорошо. Больше никогда. Векна победил. Он убил Майка. Он сломал Уилла, наконец у него это получилось. Всё потеряло смысл. Не осталось ни сил, ни ярости, ни ненависти — ничего, за что можно было бы зацепиться. Только мёртвая, беспросветная пустота. Всё, чего он хотел, — чтобы его оставили в покое. Чтобы он мог сидеть здесь и держать Майка, пока Генри не придёт убить их всех до единого. — Ну же, милый. Я знаю, тебе ужасно тяжело, но мы должны спешить, — сказала Джойс, не сводя с него взгляда, полного искренней жалости. Она потянулась к сыну, чтобы взять его за руку. Но Уилл резко дёрнулся: — Нет! Невидимая сила, будто ударная волна, неожиданно отбросила Джойс и остальных на несколько метров. Они едва успели встать, как Уилла уже не было видно. Вместо него и Майка на земле пульсировала тёмная, растущая сфера. Она обволакивала их обоих плотным коконом, сотканным из мириад мельчайших черных частиц. Они слетались отовсюду: лились из разрывов в небе, высыпались из теней, неслись к Уиллу неиссякаемым потоком. Он стал эпицентром, точкой притяжения. Казалось, что эти частицы исторгаются уже из него самого. Джойс в ужасе попыталась броситься вперёд, к самому сердцу бури, чтобы прорваться к Уиллу. Но невидимая сила не просто не пускала — она воздвигла невероятно мощный барьер, надёжной стеной отгородивший Уилла и Майка от всего остального мира. Никто не мог к нему пробиться. С силой подобного рода они сталкивались лишь однажды — когда Истязатель вселился в него. Тогда потребовался продуманный план, десяток обогревателей, чтобы выжечь холод из тесной комнаты, и раскалённая кочерга, чтобы выгнать паразита из тела. На это ушли все их силы. Но то, что концентрировалось вокруг Уилла сейчас, было в десятки раз сильнее. Это были уже не просто клубы сизого, бесформенного дыма. Это был сам Истязатель Разума, явивший свою истинную форму. Чудовище. Огромное, многорукое, многоногое, лишённое физической оболочки и оттого абсолютно неуязвимое. Уилл был его сердцем. Истязатель был Уиллом. А теперь это существо хотело лишь одного — уничтожать. С каждой секундой оно увеличивалось в размерах. Собравшиеся постепенно отступали, понимая, что никакие пули, никакое оружие не справятся с этим. План Стива провалился. Всё покатилось под откос с момента, как он едва не сорвался вниз с радиовышки, а смерть Майка уничтожила последние остатки надежды. Глубокое, всепоглощающее отчаяние Уилла материализовалось в огромного паукообразного монстра, чья тень накрывала всех собравшихся. И будто в ответ на это, издалека донёсся леденящий душу вой демопсов и рёв демогоргонов, сигналя о новом наступлении.

***

Эл распахнула глаза, и первое, что увидела, было лицо Хоппера, искаженное паникой. Она пока плохо соображала, что происходит. Она только чувствовада как грубые, дрожащие руки шарят по её животу, давят на солнечное сплетение, словно пытаясь что-то нащупать. В полной растерянности Эл смотрела на отца. Что с ним? Почему он выдернул её из транса, когда она, Макс и Кали были уже на полпути к пещере? Только что они бежали через лес, ведя за собой кучку перепуганных детей, в числе которых была и младшая сестра Майка. Они были почти у цели. Ещё немного — и они добрались бы до укрытия. Оставалось всего ничего… Но потом её просто грубо выдернули. Теперь она в растерянности лежала на холодном бетонном полу лаборатории и понятия не имела, что происходит. — Хоппер? — сбивчиво спросила она. — Что ты сделал? Тот выглядел не менее растерянным. Паника в его глазах сменилась недоумением, а затем — осознанием, которое мысленно передалось и ей. Векна. Эл отвела взгляд и оглядела лабораторию. Стекло декомпрессионной камеры, из которой ее вытащил Хоппер, было разбито. Остатки заполнявшей её воды вытекали через пробоину. Векна позаботился о том, чтобы даже при желании она не смогла ею воспользоваться и вмешаться в его планы. Похоже, из-за Хоппера, ей придётся сражаться с ним напрямую. Кали, очнувшаяся одновременно с Эл, не находила себе места от беспокойства. Дети остались в сознании Генри совсем одни. Эл её понимала. Медлить было нельзя — необходимо срочно придумывать новый план прямо по дороге в Бездну, пока два мира ещё не столкнулись окончательно. Однако на её пути встало новое препятствие — Хоппер. Генри подверг его изощрённой иллюзии, проверяя разум на прочность. Он умело сманипулировал им, надавил на самые больние места, и вот Хоппер был практически морально сломлен. Похоже, пока она пыталась пробиться сквозь ментальный ландшафт Векны, тот ударил по самому уязвимому месту её отца — по незажившей ране, оставленной Сарой. Теперь из глубин его души поднялся страх, что Эл повторит судьбу его первой дочери, и этот страх заставлял Хоппера сдерживать её. Генри предвидел каждый их шаг. Он знал все, даже про ее тайное соглашение с Кали — разорвать этот цикл и исчезнуть с Изнанкой навсегда, и он позаботился о том, чтобы стал Хоппер стал тому свидетелем. Генри точно знал, за какие ниточки дёргать. Он знал, что связь между отцом и дочерью — их самая большая слабость, а худший из их кошмаров, — это потеря и новая разлука. Они едва перенесли её в прошлом году. Тогда Эл думала, что уже сломлена. Но с тех пор она стала сильнее. Гораздо сильнее, чем Генри мог себе представить. Слова Хоппера, полные невыразимой мольбы, не могли остановить ее, но все равно бередили душу как холодный ветер баламутит чистую водную гладь. Слова о светлом будущем, которого она заслуживает после всех перенесённых страданий, метко били в самое сердце, неистово жаждущее любви. В этом отчаянном стремлении удержать её Хоппер до боли напоминал сейчас Майка. Обращаясь к её самым болезненным воспоминаниям, он рисовал картины счастливой жизни, которая могла бы быть её, если бы она только поверила в это. Он говорил о другой жизни. Жизни какой-то другой Джейн. О днях, прожитых в роли самой обычной девушки, занятой простыми, насущными вещами. О взрослении, о новых воспоминаниях — чистых, не омрачённых тяжестью, которую взвалила на её плечи судьба. Он говорил о будущем поколении, которое ей предстоит взрастить. О её собственных детях, чьё детство, в отличие от её собственного, не будет жестоко отнято. А как же её детство? Его больше не вернуть. Она понимала, почему Хоппер это говорил. За его словами сквозило сожаление об ошибках прошлого, в котором он упустил свой шанс вырастить счастливого ребёнка. Но Эл никогда не была Сарой. И она не была его «вторым шансом». И уж тем более она никогда не будет настолько эгоистичной, чтобы оставлять свой генетический след, обрекая гипотетического ребёнка, о котором говорил Хоппер, на такое проклятие. Перед её глазами до сих пор стояли жуткие образы, показанные Кали: десятки, сотни, тысячи беременных женщин, умирающих на лабораторном столе, которым передавалось проклятие крови Генри Крила. Нет. Она никогда этого не допустит. И всё же в глубине души теплился маленький, эгоистичный порыв — украсть ещё несколько лет. Ещё немного отпущенного ей времени и прожить его свободно. Так, как всегда хотелось лишь ей. Прожить достаточно долго, чтобы наконец узнать, чего на самом деле жаждет её сердце. Понять, кто она. Объект исследований? Дочь? Друг? Возлюбленная? Сестра? Монстр? Супергерой? Одиннадцать? Джейн. Да. Она — Джейн. Это единственное истинное имя, доставшееся ей от матери. Всё, что у неё осталось. А ещё — Кали. Частичка ее прошлого, потерянная так давно, что память о ней почти угасла. Но теперь ее сестра вернулась к ней, и какую бы участь Эл ни избрала, она точно знает: Кали последует за ней куда угодно. А Эл последует за Кали. Во взгляде Хоппера читалось всё: и мучительное понимание, что она не останется, и яростная, глухая ненависть к Кали. Он ненавидел он её за ту холодную, неумолимую правду, которую она принесла с собой, и — ещё сильнее — за то, что Эл добровольно готова была шагнуть за ней в самую бездну. Чтобы он ни сказал, всё было бесполезно. Они просто смотрели друг другу в глаза, и слезы текли по их щекам. Момент был прерван резким треском рации. Голос из динамика — настойчивый, срывающийся — звал их. Хоппер нехотя взял рацию и отошёл к выходу, чтобы ответить. Судя по голосу, это была Джойс. И она была чем-то сильно напугана. Эл насторожилась, обменявшись с Кали встревоженным взглядом. Похоже, проблемы были не только у них с Хоппером. Нужен был план «Б». Она наблюдала, как Хоппер, стоявший к ней спиной, нервно расхаживал по коридору. Он что-то переспрашивал, просил повторить. Эл не видела его лица, только напряжённую спину. Внезапно он замер. Его поза окаменела, пальцы так впились в рацию, что костяшки побелели. За этим последовала неестественно долгая, гнетущая пауза, от которой у Эл похолодело внутри. Что-то случилось. Что-то очень плохое. — Хоппер, в чём дело? — спросила Эл взволнованно. Он не сразу обернулся. Прошло несколько мучительных секунд, прежде, чем он посмотрел на неё, и выражение его глаз бросило её в пучину нарастающей паники. Что случилось? Почему он молчит? Это молчание пугало её сильнее, чем недавняя стальная хватка Векны. Она требовала ответа, отчаянно желая и одновременно ужасаясь его услышать. — Майк. Одно-единственное слово, выдохнутое Хоппером, и тело Эл отозвалось на него прежде, чем ей удалось осмыслить услышанное. Ледяной спазм прошёл по спине, волной накатила тошнота, а мир словно лишился звука.

***

Никогда ещё Эл не летела так быстро. Ее ноги оттолкнулись от земли и подняли ее на высоту более десяти метров над крышей лаборатории, оставляя позади Хоппера, Кали и недоумевающего Мюррея, смотревших ей в спину. Мощный поток ледяного, отравленного спорами Изнанки воздуха хлестнул по лицу, вызывая слезы, но ей было все равно. Она не могла тратить драгоценные минуты на долгие прощания с Хоппером и Кали. Отцу она бросила несколько теплых слов, обняла напоследок сестру, взяв с нее слово, что она будет разумна, и в ее отсутствие не подерется с Хоппом. На время ей придется оставить их одних, это единственный способ в кратчайшее время добраться до башни «Squawk». Хоппер и Кали, увы, не обладающие силой перемещения по воздуху большими прыжками, в скором времени смогут ее нагнать. Векна разрушил всё. Навредил Хопперу, вынудил отклониться от плана, а Майка… Она должна была добраться. Увидеть. Убедиться в реальности происходящего. Слова «Майк» и «мертв» не могли стоять в одном предложении. Такого просто не могло быть! Она была готова ко всему, даже к тому, что придется пожертвовать собственной жизнью ради защиты семьи и друзей. Она была готова к тому, что Векна убьет ее собственными руками, к тому, что даже в случае победы для нее не будет дороги назад. Какой бы ни был исход, у ворот Хоукинса ее неизбежно будут поджидать Кей со своей армией. Но Эл не даст ей желаемое. Она всё продумала, каждую мелочь. Но смерти Майка в ее планах не было. Это была ошибка вселенной, чудовищная несправедливость. Нет, нет, нет, он не мог… Она должна была стать разменной монетой, сопутствующим ущербом, но не он. Не он, который… А в памяти предательски всплывали эпизоды последних дней. Перед мысленным взором встало его упрямое лицо, озаренное верой в завтрашний день. Он так искренне верил в их общее будущее, что эта вера едва не заразила и ее. Едва. Но она не имела права на надежду. Его мечты о трех водопадах и далекой деревне для победителей звучали как сладкая, наивная сказка. Сказка не для таких, как она. «Это не одна из твоих игровых кампаний. Ты не можешь переписать концовку». «Может, я не могу. Но мы сможем. Ты, я, Лукас и Дастин. И начнем мы с возвращения Уилла». Эл приземлилась жестко, с глухим стуком, и боль кольнула в лодыжку. Она потеряла концентрацию. Сейчас нельзя было думать об этом. «И начнем мы с возвращения Уилла». Эти его последние слова прозвучали в голове с отрезвляющей ясностью. Да. Сначала — Уилл. Истязатель разума снова нашел пристанище в теле ее брата. Майк, о котором думать было слишком больно — это ещё не всё, что могло ждать ее. Если она опоздает, Векна победит. И тогда всё будет кончено. Всё, включая его смерть, окажется бессмысленным. Эл глубоко вздохнула, собираясь с новыми силами и снова рванула вперёд. Её взгляд, застланный непролитыми слезами, был прикован к приближающейся радиовышке. От самого её основания к вершине тянулись многочисленные чёрные завихрения, похожие на щупальца гигантского чудовища. Это было материальное воплощение гигантской Тени, нечто живое, пульсирующее, что что обвивало конструкцию, поднимаясь вверх чёрным роем, управляемым единой волей. Их источник бился здесь же, у подножия. Там, где был Уилл. Туда, куда она обязана была успеть. Ещё один мощный рывок, от которого земля просела под ее ногами, и Эл преодолела в полёте очередную дистанцию, едва заметив мелькающих внизу демопсов. Те, что попытались было броситься в погоню, были мгновенно отброшены в сторону невидимой силой. Другие, по глупости вставшие у неё на пути или побежавшие параллельно, были убиты за считанные секунды. Ничто живое не могло её остановить. И вот на горизонте показались знакомые лица. Джойс, застывшая в ужасе перед клубящимся сгустком тьмы. Нэнси и Джонатан, что-то отчаянно пытающиеся ей объяснить. Дастин и Стив, кричащие в рацию. Робин и Лукас — все они, собравшиеся вместе под колоссальной, пульсирующей тенью, нависшей над этим местом. Они метались у её границ, не зная, как подступиться, не рискуя быть разорванными энергией, что билась внутри этого чёрного сердца. Эл бросилась к ним и тут же ощутила на себе волну зловещей энергии, что отбрасывала любого, кто пытался приблизиться. Джойс обернулась, заметила её и тут же заключила в объятия. Её глаза были красными от слёз. — Эл, о Боже! — пробормотала она. — Милая, ты уже всё знаешь? Это… это безумие. Такого не должно было случиться. Я не представляю, каково тебе сейчас. Но если мы ничего не сделаем… я не знаю, что будет со всеми нами. Что будет с Уиллом. — Что с ним? — встревожено спросила Эл, неохотно высвобождаясь из объятий Джойс. — Хоукинсу конец, — мрачно ответил Дастин, не отрывая взгляда от Истязателя. — Боюсь, когда вы с Макс проникли в разум Генри и оборвали его связь с детьми, он перешёл к плану «Б». — Уилл… — прошептала Эл, до неё наконец дошло. — Да, — мрачно кивнул Дастин. — Полагаю, Уилл до этого сопротивлялся его влиянию. Дети податливее, надёжнее как сосуды. Они должны были поглотить частицы Истязателя и завершить слияние миров. Но… — Но я вмешалась, — закончила за него Эл. Значит, если бы не их план, Уилл, возможно, и не понадобился бы Генри. Он был его первым, пробным сосудом, который потом вышвырнул за ненадобностью. Но Уилл нашёл способ подключиться к каналу связи и перехватить контроль над коллективным разумом. Поэтому Генри пытался сломить его. Эл с болью вспомнила, как нашла Уилла в Изнанке — привязанного к стене, обвитого мерзкими лианами, бледного и холодного, точно мертвеца, с кровавыми слезами на щеках. Но Генри и этого оказалось недостаточно. Она не знала, какие именно кошмары он ему показывал, но они должны быть не менее страшными, чем те, что видел сегодня Хоппер. Они сильно ослабили ментальную защиту Уилла. Даже если Уилл пытался сопротивляться и уверял всех, что больше не боится, — это была ложь. — Думаете, поэтому Генри… — Эл попыталась договорить, но в горле встал предательский ком, а непролитые слёзы снова жгли глаза. — Поэтому он убил Майка? Джойс, не в силах смотреть на неё, прикрыла лицо рукой и отвернулась. Дастин просто молчал. Вместо него заговорил Лукас, до этого о чём-то совещавшийся с Робин в стороне. — Векна не просто убил Майка. Он сделал это руками Уилла. Чтобы сломать его окончательно и ослабить. А потом… ну, вы знаете. Использовать как главный сосуд, который вместит в себя всю энергию и закончит начатое. — Но почему сейчас? — нетерпеливо спросила Нэнси. — Почему он не использовал Уилла раньше? Зачем тогда были все эти дети? — Он недооценил его, — ответила Робин, с грустью глядя туда, где сейчас находился Уилл, на теневое чудовище, которое по мере роста всё сильнее притягивало к земле другое измерение. — Думал усилить источник, умножив количество сосудов и эмоций, которые можно превратить в энергию. А Уилл был для него слишком нестабильным. А ещё их связь… она могла стать угрозой для всего плана, если бы что-то пошло не так. По крайней мере, теперь мы знаем, что заставили Генри пойти ва-банк. Эл твёрдо кивнула, резким движением смахнув слёзы тыльной стороной ладони. Она сделала несколько решительных шагов навстречу колоссальной, пульсирующей тени Истязателя. — Я пробьюсь к нему. Я знаю способ. Она опустилась на сырую, холодную землю, принимая позу для глубокого ментального погружения. Если физический барьер из частиц был непроницаем, то разум Уилла — нет. Он был где-то там, в самой сердцевине этого кошмара, и она достанет его. — Вам нельзя задерживаться, — её голос прозвучал чётко, как приказ. — Продолжайте подъём. Найдите Векну. А я займусь Истязателем и спасу Уилла. Я даю слово. Группа замерла в нерешительности, обмениваясь потерянными взглядами. Джойс шагнула вперёд, разрывая паузу. — Я останусь с ней, — заверила она, бросая быстрый, понимающий взгляд на Джонатана. Тот стоял, сжав кулаки: он разрывался между желанием остаться с братом и матерью и необходимостью быть рядом с Нэнси, которую захлёстывала боль и ярость. — Всё будет хорошо. Идите. Эл встретила её взгляд, и в её глазах мелькнула безмолвная благодарность. Затем она закрыла веки, прилагая все силы, чтобы отсечь ужас внешнего мира и погрузиться в кромешную тьму — на поиски той единственной светящейся точки, которую звали Уилл Байерс.

***

Знакомая, густая темнота встретила её звенящей тишиной. Несколько минут беспокойных блужданий и страх, что она опоздала, — и вот она различила знакомый силуэт, мгновенно узнав брата. Уилл сидел неподвижно, сгорбившись над бездыханным, искалеченным телом в своих руках. Со стороны они напоминали застывшее изваяние — одну из тех музейных скульптур, что изображают скорбь столь глубокую и личную, что на неё почти неприлично смотреть. Эл никогда не видела таких статуй вживую, только на картинках. Но такую тихую, всепоглощающую боль и обречённость она наблюдала лишь однажды. Её пронзило дежавю, и на миг показалось, будто она снова видит тот кошмар из прошлого. Макс. Такое же искалеченное тело, неподвижно лежащее на коленях у Лукаса. Его беззвучные рыдания, слёзы, выплаканные до последней капли. И оставшаяся после них мёртвая, всепоглощающая пустота. — Уилл, — тихо прошептала она, нарушив звенящую тишину. Он не пошевелился. Эл сделала ещё несколько осторожных шагов и, оказавшись достаточно близко, чтобы коснуться его плеча, позвала снова: — Уилл. Он резко поднял взгляд, глаза заморгали, словно отгоняя сон. Затем медленно, тяжело, поднял голову и посмотрел на Эл, стоявшую над ним. Их взгляды встретились. В её глазах читались печаль, сострадание и та же самая скорбь. Но вместе с ними — страх перед беспощадной истиной, с которой ей теперь предстояло столкнуться. В глазах Уилла отразился невыносимый ужас, горечь, мучительный стыд и всепоглощающая, разъедающая изнутри вина. Она кожей чувствовала, как он хочет исчезнуть, раствориться. Слышала его немую мольбу, чтобы она убила его прямо здесь. Он одновременно боялся и жаждал этого. Не в силах больше выдерживать её взгляд, Уилл опустил голову и надломленно прошептал: — Эл… Прости. Она молчала. — Я… Это моя вина. Я всё испортил, всё уничтожил. Я подвёл тебя. Вас обоих — тебя и Майка… Его голос дрожал, но на имени «Майка» сорвался, и тихие рыдания эхом разнеслись в звенящей тишине. — Это всё я… Это всё моя вина. Я разрушил жизнь Майка… и твою жизнь. Это я… я убил его. От этих слов Эл не смогла больше стоять. Она опустилась рядом с Уиллом, её взгляд упал на Майка. Голова его лежала на коленях Уилла, лицо скрыто под накинутой тканью. Дрожащей рукой Эл потянулась к краю и нерешительно приподняла её. И тогда реальность окончательно обрушилась на неё. Сдавленный крик вырвался из её горла — она пыталась сдержать его, но он забился птицей в груди, завибрировал и утонул в сдавленном всхлипе. Всю дорогу она гнала эти мысли прочь, избегала их любым способом, но вот он — неопровержимый факт. От него не деться. И теперь Эл могла либо сдаться и утонуть, либо собрать всю эту боль и направить её против того, кто сломал их жизни. Уилл, безудержно рыдая, зажмурился в ожидании, что справедливый гнев и боль сестры обрушатся на него в эту же минуту. Вместо этого он почувствовал, как Эл мягко накрыла его руку своей ладонью. С трудом переведя на неё взгляд, он увидел её лицо. Эл смотрела прямо на него, но во взгляде не было ни ненависти, ни ярости, ни отчаяния, ни разочарования. В нём плескались холодная решимость, жгучий огонь и боль, но ярче всего — готовность и самообладание. — Уилл, — сказала она. Голос её был твёрдым, но прикосновение руки — мягким. Её ладонь крепче сжала его руку, лежавшую на Майке. — Ты должен собраться. Ты нужен мне. Нам нельзя сейчас поддаваться эмоциям. Уилл широко раскрыл глаза. Он ожидал чего угодно, но не этого. Нет, он не в силах выполнить её просьбу — он слишком долго ходил по краю. С самого начала судьба сталкивала их друг с другом, а он обманывал себя, что не делает ничего ужасного. Он тайно любил человека, который принадлежал его сестре. Отчаянно желал его и продолжал тешить себя пустыми надеждами, вопреки голосу разума, твердившему: «Нет, остановись. Он никогда тебе не принадлежал. Перестань быть таким эгоистом». Он мечтал о Майке. О его волосах, в которые так хотелось запустить пальцы (и ему, чёрт возьми, это удалось, когда разбитая голова в грязи и крови оказалась в его руках). Любовался его веснушками, длинными ресницами. Слушал его голос, уверявший, будто внутри Уилла кроется великая сила. А Уилл, как глупец, позволил себе коснуться толчком руки груди Майка в глупой попытке подать «сигнал». Он безмолвно кричал ему: «Я так тебя люблю! Хочу, чтобы и ты любил меня так же. Но даже если меньше — даже если намного меньше, чем любишь Эл, — мне этого будет достаточно. Просто позволь быть рядом и чувствовать твою любовь. Даже если Эл сейчас в Изнанке и спасает мир, даже если мне придётся красть эти мгновения, пока ты всё ещё с моей сестрой… я всё равно отчаянно хочу тебя. И мне не стыдно». Ему больше нечего терять. Притворяться перед Эл теперь не имело никакого смысла. Возненавидеть его сильнее, чем он уже ненавидит себя, она не сможет. Он притворялся так долго — перед Майком, перед ней, перед всеми, — что почти сросся с маской. — Я не рисовал картину для девушки, — наконец выдохнул после нескольких мучительных минут молчания. — Что? — Эл непонимающе нахмурилась. — Не было никакой девушки в Калифорнии. Это всегда был Майк. С самого начала. Эл смотрела на брата, поражённая. Его слова отдавались эхом в голове, но смысл доходил до неё с трудом. И в то же время её охватило смутное, давно забытое ощущение — будто она знала. Знала, но когда-то предпочла забыть, но сейчас это знание неумолимо возвращалось. Объяснений требовалось больше, но вытягивать их из Уилла сейчас казалось безумием. Времени не было! И всё же эта правда была ей необходима, если она хотела вернуть брата. Она снова коснулась его руки, мысленно прося разрешения войти. Он не отреагировал и не сопротивлялся. Расценив это как молчаливое согласие, Эл закрыла глаза, погружаясь на новый, глубинный уровень, снимая с сознания Уилла верхний, защитный слой. Когда она снова открыла глаза, её ослепил яркий солнечный свет. Вокруг сразу отовсюду доносились детские голоса, а сама она стояла на детской площадке. Она огляделась по сторонам. Здесь было много разных детей, и каждый развлекался по-своему. Кто-то бросал песком в других, кто-то плакал в песочнице, кто-то бегал, играл в прятки, кто-то дрался палками. Долго искать Эл не пришлось, ее взгляд быстро зацепился за знакомую стрижку под горшок. Одинокий мальчик в синей куртке и старых потёртых штанах молча качался на качели. В его движениях была какая-то отстранённая, тихая меланхолия, контрастирующая с беззаботной суетой вокруг, потому что мыслями он был явно не здесь. Вдруг в поле зрения Эл ворвался другой ребенок и запрыгнул на соседние качели, будто они всё это время ждали именно его. — Хочешь со мной дружить? Улыбка, озарившая лицо маленького Уилла, была чистой, безоговорочной радостью. Вся его тихая печаль мгновенно испарилась при виде этого темноволосого мальчика с приветливыми глазами, в полосатой футболке и серой толстовке. Они оба растворились в этом счастливом моменте. Затем эпизод сменился на другой, как кадр в старом проекторе, и новые воспоминания нахлынули на неё. Знакомый подвал Майка, где она провела несколько тревожных дней в бегах от «Папы». Только в этих воспоминаниях её ещё не было. Не было и Дастина, и даже Лукаса. Были лишь двое. Два мальчика с горящими глазами изучали подаренную родителями игру «Dungeons and Dragons», по очереди читали правила и увлечённо спорили. Маленький Уилл указывал пальцем туда, куда смотрел его друг, и улыбка не сходила с его лица. Множество счастливых моментов довелось маленькому Уиллу провести здесь. Было странно и непривычно открывать их один за другим, ведь всё, что Эл знала об этом месте, было связано исключительно с Майком и с ней. Этот подвал, форт из одеял, где она ночевала и ела «Eggo's», эти стены, игрушки, которые Майк дарил ей, когда у неё не было ничего своего, когда-то были частью этого мира. Видеть, как задолго до её появления это убежище годами обрастало деталями — стены покрывались всё новыми рисунками Уилла, а комната медленно превращалась в то самое место, которое она застала в итоговом виде. Некоторые из этих рисунков позже попали в хижину Хоппера вместе с другими игрушками, ведь своих у неё, разумеется, не было. Как, впрочем, и своих интересов. В лаборатории её не учили прислушиваться к себе, ее задачей было подсушивать других. Все эти воспоминания, ранее ей недоступные, пазл за пазлом собирали Майк и Уилл, и в подвале, где её не было, её взору открылся совершенно другой Майк. Более уязвимый, ранимый, эмоциональный — и вместе с тем непосредственный, болтливый и невероятно открытый. Он свободно говорил о том, что чувствует и что думает. Майк из воспоминаний Уилла и Майк, которого Эл знала как своего парня, казались абсолютно разными людьми. Даже в более поздних воспоминаниях, где он уже знал и любил её, он был другим. «Если мы оба сходим с ума, то сойдём с ума вместе, да?» «Теперь ты шпион, Уилл. Супершпион, следящий за монстром. Если ты видишь его глазами, то, может, так мы его и остановим. Может, у всего этого есть причина. Я правда в это верю». «Помнишь первый день, когда мы познакомились? Это был первый день в детском саду. Я никого не знал, друзей не было. Мне было так одиноко и страшно. И я увидел тебя на качелях, ты тоже был один, качался сам по себе. Я подошёл к тебе и спросил: «Хочешь со мной дружить?» — и ты сказал «да». Это был лучший момент моей жизни». «По правде говоря, этот год был странным. Макс, Лукас и Дастин… они классные, с ними здорово. Но Хоукинс без тебя не тот. И, может быть, я слишком переживал из-за Эл, и поэтому чувствую, будто теряю тебя. Понимаешь?» Его взгляд, голос, манера речи — всё было иным. Словно Уилл смог соткать свою собственную паутину воспоминаний и поймать в неё самого настоящего Майка. И у него всё это время были все ответы на вопросы, терзавшие Эл все эти месяцы. Это был настоящий Майк или Майк глазами Уилла? В любом случае он был прекрасен. Эл до этого не знала, что по-настоящему значит любить кого-то. Она думала, что знала: говорила Майку о любви, целовала, обнимала его, радовалась встрече. Но в той же мере — раздражалась, злилась, плакала, ревновала, порой ненавидела. Всё это казалось ей естественными проявлениями любви, вполне вписывающимися в её представления, почерпнутые из фильмов, книг и примеров из чужой жизни. Но чувства Уилла, его воспоминания, примешавшиеся к её собственным, переполнили её до краёв и смыли эти поверхностные представления своей первозданной, оглушительной силой. И когда она добралась до того самого воспоминания о картине, всё встало на свои места. Её собственная картина мира перевернулась. Признание Майка, произнесённое в разгар их прошлой битвы с Векной, — его слова, к которым она не раз возвращалась в поисках силы, черпая уверенность в его чувствах, — теперь обрели иной контекст. Майк обращался к ней, но говорил устами Уилла. Это были его слова, его метафоры, вложенные в голову Майка. Их общая история, к которой Эл, увы, не имела никакого отношения. Всё это время Эл искала в словах Майка утешение и убежище, но они предназначались вовсе не ей. Вот в чём причина. Все его аналогии с героями кампаний, подземельями и драконами, фантастические картины их прекрасного и безоблачного «потом» — всё это предназначалось не ей. Потому что Майк не был её сердцем. И все сложности в их отношениях, вся эта боль и недопонимание… Проблема никогда не была в ней. Она была только в Уилле и Майке, а она просто кусочек пазла из другого набора, случайно попавший в их картину и наведший путаницу. И это самая печальная часть. Со сдавленным криком Эл вырвалась из плена чужих воспоминаний и вынырнула из ледяной воды. Увидеть снова сломленного Уилла и мёртвого Майка после путешествия по их прошлому было в тысячу раз невыносимее первоначального шока от новости, что Майк мёртв. И самое страшное — они могли этого избежать. — Ты должен был сказать, — произнесла она бесцветным голосом, обречённо глядя на брата. — Должен был. — Я знаю, — ответил Уилл. — Я не хотел создавать вам с Майком проблемы. Но это не важно. Больше не важно. Эл больше так не могла. Слишком долго сдерживаемые эмоции грозили выплеснуться вместе с горечью и отчаянием. Она не справится с этим в одиночку. И она опустилась рядом с Уиллом на колени и сжала его в крепких, болезненных объятиях, стремясь почувствовать его боль и позволить ему почувствовать свою. — Что вы наделали? — сокрушённо выдохнула она. — Что вы оба наделали? Она не ждала ответа. Сейчас ей нужно было не столько его слова, сколько его тепло рядом, его способность оплакивать их общую злую судьбу. Она держала брата и позволяла ему держать себя, впитывать его боль и отдавать свою. Их слёзы смешивались и падали на Майка, лежавшего между ними. — Нельзя позволить Генри победить, — с затаённой яростью прошептала Эл, ослабляя объятия. Холодная решимость застыла в её взгляде, устремлённом прямо в глаза Уиллу. — Мы должны его уничтожить. Ты и я. И Кали. У нас троих хватит сил. Мы сможем. И остальные помогут. В глазах Уилла всё ещё плескалось сомнение. — Я не уверен, что наши друзья готовы к такой битве. Эл понимающе кивнула. — Тогда нас троих хватит, чтобы затащить Генри в ад и расчистить остальным дорогу домой. Честно говоря, я не особо рассчитываю вернуться. На лице Уилла вспыхнули живые эмоции: страх, непонимание, готовность спорить. — Ты о чём, Эл? — А ты как думаешь? — она грустно пожала плечами. — Таким, как я, уготовано два пути: лаборатория или героическая смерть. Я предпочитаю второй вариант. Уилл тут же схватил её за руку. — Нет, так нельзя! Должен быть другой выход! — Его нет. Военные уже окружили вход в Изнанку. Они знают, что я здесь, и будут ждать при любом исходе. Уилл на секунду задумался. В его голове стремительно крутились шестерёнки. Теперь он выглядел пугающе спокойным. Он посмотрел Эл прямо в глаза, и она увидела, как его радужка потемнела. Эл резко отшатнулась. — Генри? — Нет, не он, — мгновенно ответил Уилл. — Я кое-что вспомнил. Однажды я заманил целый отряд солдат в ловушку, и их всех уничтожили. Эл настороженно нахмурилась. — Но тогда тобой управлял Истязатель разума, так? И сейчас он пытается завладеть тобой. — Так и было, когда я был ребёнком. Но сейчас… я думаю, это не Истязатель управляет мной. Думаю, это я управляю Истязателем. Ох. А вот это звучало интересно. Жутко, но многообещающе. Где-то глубоко внутри начало подниматься что-то неистовое и дикое, и Эл чувствовала, что это исходит от Уилла тоже. Она уже знала, что это. Чистый гнев и ярость. Не единственный источник силы, но не менее эффективный, чем любовь. — Ладно, продолжай, — сказала Эл, внимательно слушая. — Помнишь тот день на радиостанции, когда Хоппер чуть не нарвался на военных, но на них напали демогоргоны? Она кивнула. — Я видел это. Глазами демогоргонов. Они убили нескольких солдат, но Хоппера… его не тронули. Потому что ты тогда боялась, что военные его схватят. Эл потрясённо распахнула глаза. — То есть… это ты ими управлял? Уилл кивнул. — Возможно, не до конца осознавая это, но да. А ещё на ферме Тёрнбоу, когда демогоргон ворвался в амбар и напал на маму. Я пытался им управлять. И нападение на военную базу, когда нас схватили… я пытался что-то сделать, но потом пришёл Векна и перехватил контроль. Тогда я был слаб. Но сейчас… сейчас у меня может получиться. — Уилл, ты сейчас в самом эпицентре бури, в центре Истязателя. Ты уверен, что сможешь подчинить его своей воле? Уилл помолчал, снова посмотрев на Майка. Наконец ответил: — Да. Теперь я понимаю. Истязатель может подчиняться мне так же, как и Векне, если я этого сильно захочу. Я очень хотел, чтобы никто не увидел Майка… не увидел, что я сделал, и Истязатель спрятал меня. — Но Генри снова попытается перехватить контроль. Мы не должны ему позволить. Уилл решительно кивнул, снова взглянув на Майка. Он бережно взял его холодную руку и легонько сжал. — Мы не позволим. Эл тоже аккуратно положила руку на плечо Майка, подарив ему прощальную, нежную улыбку. — А сейчас нам придётся… оставить его, — тихо сказала она. Она знала, что Уилл это понимает. В последний раз он прижал Майка к груди и что-то едва слышно прошептал ему в волосы. Но легче, судя по слезам, снова бегущим по его щекам, не стало. В конце концов он аккуратно положил Майка на землю и посмотрел на Эл — Я использую все силы, чтобы направить всех демогоргонов и монстров, которых найду, к вратам Изнанки. И когда мы закончим, путь назад будет чист. Ты и Кали сможете проскочить мимо военных. Если кто-то останется в живых… это не будет большой проблемой. — Мы с Кали разберёмся. Она умеет создавать иллюзию смерти. Уже делала это однажды. — Тогда после этого вместе поднимаемся в Бездну и находим этого ублюдка. — Работаем как одна команда. С этими словами Эл покинула сознание Уилла и вернулась в своё тело. Рядом её ждала Джойс. Перед ними разворачивалась странная картина: Истязатель, возвышавшийся над ними, постепенно уменьшался, рассыпаясь в пылевую тучу, пока не исчез вовсе — будто пчелиный рой, скрывшийся в улье, оставив после себя только Уилла. Он стоял неподвижно, но Эл знала: внутри него теперь бушевала буря. Любовь Уилла умерла и лежала мёртвым грузом у его ног. Черпать силу из любви, когда она так тесно смешалась со скорбью, было уже неэффективно. А вот гнев как источник силы был Уиллу до сих пор незнаком. Но так ли это плохо, если их жизни постоянно угрожают плохие люди, солдаты и великое зло?