kiss and makeup

Дима чувствует себя очень странно и пытается дышать через раз, пока пушистый аппликатор аккуратно касается его губ, разнося по комнате запах ягодной отдушки. Высокое кресло для макияжа опасно качается от усердия Серёжи, но тот слишком сосредоточен на чужих губах, уже обведённых по контуру практически чёрным карандашом, который на свету оказывается тёмно-фиолетовым. Ицков замечает это краем глаза и получает в ответ шипение. Лицо Димы выворачивают обратно под нужным углом, а чужие пальцы больше не ощущаются невесомо — только сильнее смыкаются на подбородке, смазывая непросохнувший слой тоналки. — Да блять! Сиди смирно, ты обещал не подглядывать. Сам хотел рандомный мэйкап от меня, а теперь извёлся весь, — бурчит и делает ещё один влажный мазок, пытаясь сбалансировать количество блеска. Сердце стучит как ебанутое, и Дима надеется, что этот звук не слышен через чуть приоткрытый рот, потому что он усиливается каждый раз, когда взгляд падает на голубые глаза напротив. Ицков за эти тридцать минут изучил их «от» и «до»: рассмотрел тонкую лисью стрелочку в уголке глаза, запомнил оттенок блестяшки на веке и потерялся в слишком плавной тушёвке теней под осветлёнными бровями. Всё слишком идеально, как и сам Серёжа в целом. Ему не нужны сглаживающие фильтры из тиктока и ретушь, чтобы выглядеть пиздато. У него есть та уверенность, которую Дима не может рассмотреть в себе. А ещё есть профессиональные, отточенные движения, через которые почти каждую неделю проходят по десятку моделей, на чьих лицах расцветают целые истории из причудливых форм и неземных цветов. Дима засрал себе все закладки инстраграма и тиктока фотографиями серёжиных макияжей. Особенно трепетно, прямо в отдельную папочку, он сохранял те фотки, на которых сам Дмитриев. Иногда отчаянно пытался их повторить, но заканчивал потёкшими разводами под глазами. А что Дима? Дима просто ведёт свой скромный блог на триста тысяч человек, иногда спрашивает советы у мамы и просто уже не пытается удалять комментарии, где его называют пидором. Чего обижаться на правду? Вот Серёжу не называют пидором — его называют искусством. Это тоже правда. Но Ицкову всё-таки хотелось знать, есть ли у него хотя бы какие-то шансы. Пока судьба дала ему всего один шанс, и Дима, собрав волю в кулак, не проебал его. Вцепился в последний черный каял по скидке в Золотом яблоке и чуть не получил по голове от Дмитриева, который пиздец как опаздывал на съёмку, но в последний момент обнаружил, что кое-чего недостаёт в его арсенале. Так случилось «Великое яблочное противостояние», в ходе которого у Серёжи разъебалась укладка, а Ицков заполучил пару новых дырок на и так модно-дырявой футболке. Каял отчалил Дмитриеву, потому что ему нужнее, а самого Диму наконец-то долбануло осознанием, с кем он пересёкся. — Крутая инста, кстати. И работы твои тоже крутые, давно слежу, — Дима залетел в вагон шанса в последний момент и выдавил из себя это, когда Майс уже хотел стартануть к кассе, нервно сверяя время на айфоне, — Очень вдохновляет, брат. Ну и кретин, подумал тогда Ицков. Но на удивление Серёжа затормозил и выдавил из себя подобие очень даже искренней улыбки. Дима на секунду даже залип на ровный ряд верхних зубов, достаточно быстро спрятавшийся за словами. — Я кажется видел твои закосы на меня в тиктоке. Тоже круто, но тушёвка хромает, — и это не звучало снисходительно, это звучало так, что Дима чуть не пробил румянцем слой китайской тоналки, которую ему прислали по бартеру. — Знаю… Я— — Дай свою телегу, спишемся. Было бы круто намутить что-то вместе. Ицков не верит в это, когда видит свой профиль в телеграме с чужого телефона в серебристом чехле; не верит, когда Майс действительно пишет ему первым; не верит, когда их общение переходит в бесконечные фотки свотчей, советов по выставлению света для роликов и редкие бэкстейджи с их съёмок; не верит, когда наконец оказывается у Серёжи в студии, где он изредка принимает клиентов и просто тусуется с друзьями, пробуя всякие новые фишки. Именно поэтому сегодня он колдует над Димой, изводя кисточки в самых ядерных палетках и используя баночки, которые Ицков даже не пытается сосчитать. С его скромной коллекцией точно не сравнится. — Тебе вообще про уходку кто-нибудь рассказывал? Такие ахуенные губы, все заветренные. А ты ещё пытаешься рисовать на них что-то, — в доказательство он ещё раз проводит кисточкой по месту, продолжающему плешивить из-за небольшой трещинки. — Ахуенные… Что? — тепло расходится прямо от чужих пальцев вниз по кадыку и растворяется где-то под растянутым воротом футболки. Серёжа и раньше называл его ахуенным, но целиком, особо не акцентируя внимание на таких мелких деталях, которые замечают только при долгом рассматривании фотографий. Дима знает, ведь шрам на серёжином веке стал его самой любимой деталью. — Губы, Дим. Передай своей девушке или парню, чтобы не усердствовали, — очередной смешок, после которого Дмитриев замирает и тушуется, видимо, осознавая, что немного перешёл грань и спизданул хуйню. Скорее всего это слишком заметно по Диме, снова нервно дёрнувшем головой, и мелкому трепетанию подкрашенных красных ресниц. — Нет у меня никого. Хиккую в блоге и на работе, если не заметил, — горло пересыхает окончательно, и Дима выдаёт это на грани сиплого хрипа. Очень хочется закашлять — то ли от опасности этого разговора, то ли от ягодной отдушки, которая оседает на кончике языка противной проголкостью. Майс прикусывает губу и клонит голову чуть вбок, соглашаясь с чем-то у себя в голове и не глядя хватаясь за другой аппликатор, спрятанный за рабочим поясом. Последняя линия, рассекающая бледно-розовый центр мейкапа, выскальзывает из-под кисти слишком медленно и расчетливо. Дима старается не дышать и зажмуривает глаза, чтобы не умереть от столь щекотного действия, но выходит слишком плохо, потому что подкатывает желание чихнуть. Губы сами непроизвольно раскрываются шире, а в носу уже знакомо щиплет. — Блять! Не смей даже! Дима не посмеет, потому что самое позорное, что он может сейчас сделать — чихнуть Дмитриеву в лицо и испортить всё, что он месяц выстраивал в личке и что Майс кропотливо вырисовывал на его лице последние сорок минут. На эту мысль не успевает уйти даже меньше секунды, потому что Серёжа решает дать ему, вообще-то, очень болючий щелбан и впечататься губами прямо в своё творение. Сладкий блеск всё-таки попадает в рот, мешается со слюной и размазывается грязными пятнами по лицам. Серёжа целует яростно и делает только хуже, разнося помаду по чужим щекам и собственным пальцам. Пытается попробовать на вкус и проникает глубже языком, слизывая скромный стон, который вырывается из диминого горла. Ицков пытается поспеть за этим гневным темпом, чуть склоняет голову и запускает ладони в укладку, вновь портя её, но уже другим способом. Жёсткий гель для волос под кожей вызывает мурашки, и Дима входит во вкус. Несколько бледных поцелуев остаются на арке купидона и в уголках серёжиных губ. Дмитриев закрывает блестящие веки и отдаётся тёплому дыханию напротив, которое обжигает кожу. Дима горит в ответ и чувствует, как масляная текстура помады неприятно стягивает кожу, но это не останавливает его от последнего поцелуя. Очень долгого и осторожного, где он просто оставляет последний отпечаток на нижней губе Серёжи, немного прикусывая её дрожащей нижней челюстью. Они оба тяжело дышат и не могут перестать играть в гляделки. Дмитриев чуть улыбается и сжимает губы, будто пытаясь распределить по ним остатки помады, а Ицков просто старается впустить в лёгкие нужное количество воздуха. Майс тянется куда-то за его спину, и они случайно становятся ещё чуть ближе. — Так ты… Хочешь дальше хикковать один? Или, может быть, подумаешь немного? — в руках Майса оказывается влажная салфетка, которой он осторожно касается лица напротив, стирая грубые мазки. — Всё зависит от того, отдашь ли ты мне каял. Потом уже можно и подумать… Конечно же Дима будет очень рад ещё раз слизать помаду с серёжиного лица.