Доктор

В нашей палате тихо. В нашей палате стоит одна единственная кровать. В нашей палате – целый мир простых и громоздких, понятных и сложных, чёрных и белых вещей, а кровать среди них – как остров, как айсберг, об который когда-нибудь разобьётся какой-нибудь Титаник. - Доктор… Вы меня любите? Смотрю в глаза Доктору и ласково глажу его по щеке. По подбородку. По лбу, сдвигая в сторону золотящиеся волосы. - Люблю. – Отвечает мне Доктор. В его глазах – кусочек лазурного неба. Губы нежно улыбаются ему в такт. В нашей палате тихо. И я боюсь нарушить эту тишину. Рядом со мной – самая сложная вещь в этой палате. Любовь. - Доктор… Сейчас я буду вас лечить. Говорю и медленно расстёгиваю первую пуговицу на его рубашке. Вторую. Третью. Сложная вещь управляет моей рукой – самая сложная вещь в этом сложном мире. Любовь. Доктор молчит. У него нежная и горячая кожа. Мне хочется её целовать, но я держусь, потому что обещала лечить, а не целовать. Доктор дышит спокойно и ровно, пуговицы расстёгнуты уже все. Лёжа рядом, на самом краешке кровати, я приставляю к его груди стетоскоп. Сердца нет. - Доктор, у вас нет сердца. – Говорю и сурово хмурюсь. Доктор улыбается. В его глазах – спокойные океаны. Золотая волна скатилась на лоб. - Ну как же нет? – Возражает Доктор. – Есть. - Тогда почему оно не бьётся? Доктор осторожно накрывает мою руку своей ладонью. Нежной и живой. Плавно ведёт головкой стетоскопа по коже, замирает в одном месте, и вот я уже слышу гулкое «ух… ух… ух… ух» Сердце. Я слушаю его долго и внимательно. За Доктора оно говорит мне о самой сложной вещи во всём мире. О любви. В нашей палате любовь. Не отнимая рук от сердца Доктора, тянусь и целую его губы. Осторожно. Еле слышно. Его сердце в моих руках трепещет, часто ухает мне в уши. А я целую. Губы у Доктора мягкие и сладкие. Веду по ним кончиком языка и снова замираю. Потом снова припадаю. Стетоскоп падает на пол и теряется в океане из неважных вещей, об него когда-нибудь стукнется какая-нибудь подводная лодка. Доктор двигается мне в такт. Мы танцуем. Мы танцуем, лежа на узкой, одной единственной кровати в этой палате. В ней тишина. И стук его сердца, которое есть. - Доктор… А вы настоящий? – Спрашиваю у Доктора и внимательно смотрю на васильковые глаза, на пшеничные ресницы, на солнечную даль чуть опущенных спокойных век. Вдруг нет? Доктор говорит неслышное «да» – медленно размыкая персиковые губы, его дыхание ложится мне на нос и щёку. Снова его целую. Не хочу больше ни о чём спрашивать – просто целую Доктора в подбородок, в шею, касаюсь губами ключицы, груди… Нос мне щекочет пшеничное поле, выросшее меж двух гладких солнечных холмов. А под ним – всё так же бьётся и трепещет сердце. У Доктора на груди – шрам. Слева, прямо под соском. Тянется вдоль ребра ядовитой змейкой. - Доктор, что с вами? – Спрашиваю, затаив дыхание. Доктор смотрит на меня. В его глазах – сгустившиеся синие тучи. Вот-вот, и хлынет дождь. - Однажды у меня забрали сердце. – Отвечает Доктор грустно. – И я почти что умер. Смотрю на Доктора долго. Потом наклоняюсь и глажу шрам пальцем. Под моей рукой ядовитая змейка замирает, затихает, хочет спрятаться. Кто посмел забрать у Доктора сердце? Обидеть его так жестоко… Разорвать грудь и вынуть из него пульсирующую жизнь, алую свободу. Оставить Доктора истекать кровью – вязкой, бессердечной, приказать этим васильковым глазам навек закрыться. Забирают сердца только те, у которых своих сердец нет. Жалею Доктора, ласково глажу его по беззащитному голому животу, кладу голову ему на грудь. Там всё так же стучит «ух… ух… ух… ух…» Сердце. Я слышу его без стетоскопа. Мои пальцы замирают в пшеничном поле, потом медленно ползут в сторону и натыкаются на сосок. А потом опять на змейку. - Тш-ш-ш… - Говорю я Доктору. – Не волнуйтесь, я не заберу ваше сердце. Я буду оберегать его вечно, пока бьётся моё собственное. Потому что я люблю вас, Доктор. Кажется, что люблю. Доктор тихонько вздыхает и кладет мне руку на голову. Мягкую, тёплую ладонь. Я замираю, как пугливая птичка. - Не бывает так, что кажется. – Говорит Доктор, и его рука скользит вниз, прячется мне в волосы. Я улыбаюсь. - Значит, это точно. – Говорю и едва не хнычу от счастья. – А когда у вас, мой милый Доктор, появилось ваше новое сердце?  Ух… ух… ух… Доктор целует меня в макушку. Молчит долго и значительно. Его кожа нежно касается моих губ. - Только что. – Отвечает, наконец, мне Доктор. В нашей палате тихо. В нашей палате ползают корабли и подводные лодки. Среди массы нужных и ненужных вещей они теряют свои якоря и становятся на мель. А наша кровать – это остров, где сплелись наши руки и ноги, где мы танцем без остановки, где трепещут наши живые сердца. Ух… ух… ух… ух… Доктор, вы вылечили меня, ведь у меня тоже когда-то забрали сердце, и есть такой же шрам на груди. Доктор, мне не кажется – я точно вас люблю. В нашей палате тихо. А наша кровать – это остров, на котором живёт самая сложная вещь на этой земле. Любовь.