Та, которой не было

На следующий день Драко опять был у неё. — А где юные Пожиратели? Ты рассказывал, что это были и студенты Хогвартса. Гермиона парила у окна, её серебристый профиль был обращён к пыльному стеклу, но он знал — она вся внимание. Её слова висели в воздухе, холодные и неоспоримые, словно высеченные на камне. — Из-за войны всех студентов обязали доучиться. Они вернулись. И их презирают. — Презирать — это слишком. Возможно, у них просто не было выбора, — сказала Гермиона. Драко почувствовал, как по его спине пробежала волна... не гнева, а чего-то острее, болезненнее. Это была смесь изумления, горькой иронии и той самой щемящей боли, которую он так тщательно хоронил. Его брови взлетели сами собой, достав почти до челки. Она обернулась и увидела выражение его лица. Её собственные брови сдвинулись в легком, вопросительном удивлении. — Что? Я сказала что-то нелогичное? — Нет, — выдохнул он, и голос его звучал хрипло. — Ты сказала… ты сказала именно то, чего никто никогда не говорит. Никогда. Он сделал шаг назад, в центр комнаты, прочь от двери, будто её слова физически притянули его. — Все говорят о выборе. О моральном выборе. «Они выбрали тьму». «Они выбрали сторону зла». Поттер, Уизли, все эти... герои. Даже судьи на процессе. Они говорят: «У вас всех был выбор, и вы выбрали неправильно. Поэтому вы заслужили всё, что получили. И даже больше». Он говорил быстро, почти горячо, и сам удивлялся этому пылу. С кем он спорил? С призраком? С самим собой? — Их презирают, потому что это просто. Потому что это даёт всем остальным чувство собственной правоты. «Я бы никогда! Ни за что! Если бы у меня был выбор, я бы выбрал правильно!» Это… удобно. Гермиона слушала, не двигаясь. Её взгляд был пристальным, аналитическим. — Они… у нас не было выбора…, — он споткнулся о местоимение, но было уже поздно. Слово вырвалось. Он увидел, как в её глазах что-то мелькнуло — не удивление, а скорее удовлетворение от того, что гипотеза подтверждается. Он сглотнул и продолжил, уже не пытаясь скрывать. — Не все шли на это с радостью. Не все верили в это. Но когда твой отец смотрит на тебя так, как будто от твоего решения зависит жизнь семьи… Когда отказ означает, что ты предатель не только для Тёмного Лорда, но и для всех, кого ты знал с детства… Когда вокруг только один правильный ответ, и все остальные ведут в небытие… Разве это выбор? Или это ловушка с единственным выходом? Он умолк, тяжело дыша. Он сказал это. Вслух. Ей. Призраку. Гермионе, которая сейчас смотрела на него с тем же выражением, с каким она изучала газету. Оценивая и взвешивая. — Ловушка, — повторила она задумчиво. — Да. Это точнее. Выбор подразумевает осознанную альтернативу. В условиях террора альтернатива часто является иллюзорной. Она поплыла ближе, и теперь он видел мельчайшие колебания её сияющей формы. — Но презирать за то, что человек попал в ловушку? Это все равно что презирать животное, попавшее в капкан, за то, что оно пытается отгрызть себе лапу. Неразумно. Бесполезно. Жестоко. Гораздо продуктивнее было бы изучить механизм ловушки, чтобы предотвратить новые случаи. А вместо этого… они просто тычут пальцами в искалеченное животное и называют его уродливым. Драко смотрел на неё, и в его груди что-то оборвалось. Никто никогда не говорил с ним так. Не видел его таким — не злодеем, не жертвой, а… искалеченным животным в капкане. Мучительно справедливо. — И что же с ними теперь? — тихо спросила она. — Их просто держат в школе, чтобы показывать, как выглядит расплата? Он увидел, как её губы, эти прозрачные, неосязаемые губы, плотно сжались. — Примитивная педагогика. Наказание страхом и стыдом редко приводит к подлинной реформации. Чаще к озлоблению, скрытности или полному краху личности. Если их цель — исправить, их методы иррациональны. — Она посмотрела прямо на него, и в её взгляде не было ни капли жалости. Была холодная, неумолимая ясность. — Ты один из них, да? Драко кивнул. Один раз. Голова стала тяжелой. Они молча смотрели друг на друга. — Спасибо, что рассказал, — наконец сказала она, и её голос потерял научную резкость, став почти… мягким. — Теперь я понимаю тебя лучше. — Нет, ты не понимаешь!!! Я... я помогал им проникнуть в школу. Пожирателям. Я впустил их сюда. В твой дом. Я пытался... Мерлин, я пытался убить Дамблдора. Директора. У меня не получилось. Я стоял на башне и плакал от страха. Я не хотел. А потом Снейп... убил его. Но это не оправдание. Я позволил... они жили в нашем доме. Волан-де-Морт. Беллатриса. Они пытали людей в нашем подвале. Я сидел наверху и слушал их крики. И я ничего не сделал. Я просто... слушал. Мне было страшно находится в собственном доме. Я издевался над теми, кто слабее. Ты не представляешь, какие гадости я вытворял. Я ненавидел Поттера просто за то, что он существовал. И за то, что он был лучше. И за то, что он отказал мне в дружбе. Все время я мечтал его унизить. И радовался, когда ему было плохо. Я презирал своего отца. И боялся его. И хотел быть на него похожим. И ненавидел себя за это. Я бросил друзей. Блейза и Тео. Когда всё стало плохо, я просто... оттолкнул их. Сделал вид, что они мне не нужны. Чтобы не видеть в их глазах то, что я видел у всех — разочарование. Или жалость. Чтобы не тащить их за собой в эту грязь. Я лгал. Всё время лгал. Психологу, МакГонагалл, всем. Говорил то, что от меня хотели услышать. Что я «раскаиваюсь». А внутри... внутри просто горела злость. На них. На себя. На родителей. На Темного Лорда. На весь мир. Я скрыл от тебя правду. Потому что боялся, что ты... что ты посмотришь на меня так, как все они. Узнав, чей я сын. И что я сделал. Я — сын Люциуса Малфоя. И я... — его голос наконец сорвался, превратившись в хриплый шёпот, — я до сих пор иногда ловлю себя на том, что думаю, как он. Смотрю, как он. И мне страшно. Мне так чертовски страшно, что я никогда от этого не избавлюсь. Что это во мне навсегда. Что я буду, как отец. Он замолчал, и тишина, которую он только что наполнил отравой своих признаний, сомкнулась над ним, тяжёлая и мёртвая. Он выложил на свет всё самое гнилое, что в нём было, ожидая... чего? Её крика? Её исчезновения? Но в ответ была только тишина и её незримое, сияющее присутствие где-то рядом. Он хотел что-то сказать. Спросить: «И что? Что ты теперь думаешь о мне?» Но не посмел. Она не ответила сразу. Её сияние дрогнуло, как пламя на сквозняке. Когда она заговорила, в голосе не было ни сарказма, ни сухости, как будто она за пол века одиночества нагляделась на столько человеческого дерьма, что её уже ничем не удивить. — Драко, — прошептала Гермиона. Она подплыла так близко, что он увидел мельчайшие колебания в её сияющих чертах. — Я слушала всё это. Каждое слово. И знаешь, что я чувствую? Не ужас. И не гнев. — Она провела прозрачной рукой по воздуху, словно стирая невидимую пыль. — Ты делал гадкие вещи. Но, Мерлин, Драко, тебя этому научили нехорошие люди, окружавшие тебя. И когда твой мир рухнул... ты остался с этой гнилью в крови. И теперь ты пытаешься вырвать её с мясом. И на это больно смотреть. Её голос на мгновение сорвался. — Ты пытался убить директора. Ты впустил этих людей в школу. Но тебе приказали это сделать. Я... я даже не могу это комментировать. Это как смотреть на ребёнка, которому дали спички, а потом удивляться, что всё сгорело. Ты был мальчишкой. Напуганным до смерти мальчишкой, за спиной у которого стоял настоящий дьявол и шептал плохие вещи. Ты думаешь, у тебя был выбор? Да, был. Теоретически. Можно было выбрать смерть. Или смерть родителей. Великолепный выбор, не правда ли? Она замолчала, и её сияние вдруг погасло, стало почти невидимым, будто её охватила такая волна грусти, что даже призрачная форма не могла её выдержать. — А самое страшное во всём твоём списке... самое страшное, что ты ненавидишь себя. Выслушай меня, Драко. Плохие люди не сидят на полу в заброшенном туалете и не рыдают о том, какие они плохие. Плохие люди находят оправдания. Они винят других. Они гордятся тем, что сделали. Ты — нет. Ты здесь. Испуганный, сломленный, виноватый. Но здесь. И это... это всё меняет. Её голос стал тише, но твёрже. — Я не могу говорить за других. Это не в моей власти. Прощать тебя или нет — это их выбор. И не буду говорить, что всё было не так уж страшно. Было. Это был ад. И ты жил в нем. Но теперь все закончилось. Ты выжил. Смог выбраться. Весь травмах и шрамах. Но ты здесь. Она сделала паузу, заставляя его встретиться с ней взглядом. — Ты пришёл сюда, потому что хочешь, чтобы кто-то увидел тебя настоящего. Просто парня, который натворил много чего и теперь не знает, как с этим жить. Ну, что ж..., — её губы дрогнули в подобии печальной улыбки. — Я увидела. Я вижу. И знаешь что? Ты — живой. Искалеченный, запутавшийся, но живой. А мёртвые... мёртвые уже ни о чём не жалеют. Она отплыла, оставляя его в тишине, наполненной эхом её слов. Она не сняла с него вину. Она просто признала его боль. И в этом — в этом отсутствии фальшивого прощения и ложного утешения — было больше человечности, чем в любой терапии с психологом. — Ты можешь принести мне в следующий раз не «Пророк», а что-нибудь стоящее? Например, статью из «Современного магического теоретика» или отчёт о последних исследованиях в области трансплантации памяти? — Постараюсь, — тихо ответил Драко.