Азкабан в зелёных тонах

Утренний свет в подземелье всегда был обманчив. Он полз по стенам, как те самые пауки в пещерах - бледный и водянистый, словно пытался сбежать обратно на поверхность. Себастьян проснулся не от привычного света, а от его отсутствия – от густой, почти осязаемой темноты, которая оставалась в углах, даже после наступившего утра. Ноющая от дискомфорта спина отражалась нахмуренными бровями Себастьяна после каждого мельчайшего движения тела. Мыщцы ныли тупой, но до ужаса знакомой боли – отзвук вчерашних часов, проведенных в наклоне под старыми фолиантами, книгами на старинных полках библиотеки, и кошмарыми воспоминаниями, впившиеся в его голову, словно непрошенные гости, заставившие его застыть на одном месте. Он приподнялся на своих локтях – суставы его пальцев скрипели как механизмы старинных чесов, ладони, покрытые десятками мелких ссадин от бесконечного контакта со страницами книг, которые сопротивлялись, будто живые. Он лежал, закрыв свои глаза, вслушиваясь в свое тело – сердцебиение, как барабан, отдавало волнами в виски, тяжесть в веках от пролитых слез беспокойной ночи, частицы пыли под ресницами ощущались как царапающий песок. От наблюдения за собственным мучительным состоянием, он прислушался к дыханию спящего Оминиса, лежащего на кровати в противоположной части комнаты – ровное, спокойное, ничем не потревоженное, но с лёгким свистом в конце каждого вздоха – будто бы его лёгкие, как и у Себастьяна, были полны пылью прошлого. Где-то рядом капала вода, а голоса уже проснувшихся однокурсников раздавались из гостиной радостными воплями и разговорами. Мракс просыпается от оживленного шума в гостиной, приподнимаясь на кровати. Его рука тянется к своему лицу, протирая слипшиеся от сна глаза. По шуршанию одеяла исдерживаемых звуков кряхтения от боли, он понимает, что Сэллоу уже бодрувтсвует , но не решается встать с кровати. В его голове ненадолго всплывают воспоминания, как он каждое утро с улыбкой пытался понять, что именно делает Себастьян – ворочается в глубоком сне, или пытается имитировать сонного человека, вечно ворочащийся в постели. Теперь это стало не игрой, а лишь определением того, спит ли он один, или нет. Медленно вставая со своей кровати, немного растрепанной после сна, он одевает мантию поверх своей белой пижамы, что обычно не соответствует его строжайшему порядку и образу. Подходит к столу, оставляя на нем две кружки, но лишь они стоят в строгом порядке – словно фигуры на шахматной доске. В ожидании закипающей воды на огне, он поглаживает правое предплечье свободной от палочки левой рукой - той самой, что вчера держала десятки фолиантов и книг в распознании в них опасности или дефекта. Себастьян вновь закрыл свои глаза. Ещё одну лишнюю минуту. Но вряд-ли сейчас время способно спасти его от этого давления из-за напряженной тишины. Взъерошив свои волосы неряшливым движением своей руки, он встал с кровати. Тишина всё ещё давящая, но это совсем не то, что было в библиотеке прошлого дня – Оминис явно хотел передать через эти кружки то, о чем Сэллоу будет думать ближайший день. Смотрит на пар, исходящий от чайника – медленно подходит к нему, схватывая за ручку. Рука будто бы не слушалась его совсем – слабость в ней заставляла его напрячь её ещё больше, подходя к столу с кружками. Запах мятного чая накрыл комнату приятным, травянным запахом, заставляяя Себастьяна счастливо вздохнуть от нахлынувшего его чувства успокоения. Мракс все ещё помнил о том, какую страсть Сэллоу имеет к свеже сваренному мятному чаю, отчего он слабо улыбнулся, поворачиваясь к нему. – Чай? – спросил тихим голосом, двигая кружку ближе к светловолосом, получая в ответ одобрительный кивок. Хрупкое доверие чувствовалось в том, как он сам того не осознавая, пытается себя открыть Оминису вновь, но его ошибки, совкршенные ранее, должны стоить каждой его радостной улыбки, спокойного сна, или каждой минуты, проведенной в абсолютной тишине комнаты, с потрескивающим где-то неподалеку от него камином. Но Мракс тоже не глуп. Терзающие его мысли о провалах отзываются в нем ввиде вечных ранних подъемов без явных причин, или когда он вновь ставит одну кружку чая на стол, прислушиваясь к тишине, нарушаемой шорохами одеяла Себастьяна. – Скоро нужно идти к Шарпу. – коротко сказал он, делая глоток теплого, уже слегка остывшего чая. Себастьян вздыхает, потирая своё плечо, ноющее в дискомфорте от остатков напряжения вчерашней работы. Опустошенная кружка с трещиной на ручке вновь оказывается на столе с приглушенным звоном. Вновь надетая привычная, зелёная мантия – и вроде ты снова пятикурсник с большими амбициями, но уже посаженными вглубь души как давно забытые кусочки бумаги в сумке, которые забыли вытащить.

***

Кабинет профессора Шарпа в полной тишине – большая редкость, которую почти невозможно застать. Разбавляет эту тишину медленно передвигающиеся колбы с полок для будущих зелий, различные ингредиенты, и даже одно единственное перо настоящего феникса! Себастьян наслышан о свойствах волшебного пера лишь на таинственных иллюстрациях и старинных текстах книг, но видеть лично, вживую – ощущается как что-то великое, несуществующее. Муторная работа заставляет разум растекаться, словно очень густое зелье по краям старинного котла. Это даже чем-то похоже но работу в библиотеке, но уже здесь приходится возиться с грязью и ингредиентами Шарпа: неужели порядок кабинета действительно создан не для него? И домашние эльфы, скорее всего, ему не знакомы. Оминис, словно наблюдающая статуя, сидящая за столом, ведёт отчет о найденных предметах, тишина работы чувствуется очень формальной, не содержащей привычных бесконечных вопросов Себастьяна об иных предметах, найденных в различных уголках кабинета. Несмотря на то, что Сэллоу читает даже на уроках трансфигурации, он все ещё обращался за советом к Мраксу, что бы быть уверенным в себе наверняка. И ведь это заметно: видеть, как он мучается со своими дементорами в голове, не дающие спокойных снов без бешеного стука тревожного сердца и торчащими во все стороны волосами от бесконечных переворачиваний в постели. Как он отчаянно ищет свет в кромешной тьме, при этом боясь ослепления. Множество стопок книг с рецептами различных зелий, бумаги непонятного содержания, и прочих мелких безделушек, которые хранятся на полках уже длительное время. Яркий свет солнца просачивается в кабинет лишь с помощью открытой двери, оставляя отдаленные углы комнаты в полумраке. К большому удивлению, книг по заклинаниям и зельям в этом кабинете намного больше, чем ингредиентов или пустых, пробных колб. Себастьян вздохнул, вспоминая свою работу в библиотеке – книги будут везде, но он сомневается, что сможет когда-либо с этим смириться: новая деталь для его Азкабана – бесконечное количество книг. Длинные, дубовые стволы, покрытые вечными шрамами от ножей, пятнами эссенций, и тонкой сетью трещин, будто бы это кожа очень древнего алхимика, любящего своё дело. Сэллоу начал понимать только сейчас, что монотонные уборки являются сущим наказанием, а утро после них – ещё хуже и невыносимее. В камине, стоящего рядом, только тлеющие, уже почти остывающие угли, словно старая обида, которая не выражается открыто, а лишь медленно тухнет, становясь холодной. Стены в этом кабинете всегда казались слишком узкими, высокими, которые впитывают в себя холодный свет: рассеяный, разбитый на сотни тысяч пыльных лучей, которые падали на столы, как свет в тюремной камере. Подчеркивает всевозможные тени – силуэты их обоих, в углах столов, под стульями. На столе, среди множества неясных колб и книг, стоит неудавшееся с первого раза зелье Умиротворения: непривычного, морского цвета волны, а мутно-зеленого, почти болотного цвета, словно тина на болоте, свидетельствующее доказательством того, что даже одна лишняя щепотка ингредиента сделает полезное зелье в живой яд, не способный к своей работе. Длительная работа с помощью своих собственных рук, заставляет Себастьяна забыть о его крови волшебника и о той палочке-убийце, чье достоинство теперь скрыто под слоями других ненужных вещей в черном чемодане. Но всё ещё странно просить помощи у других – впрочем, просто потому что ее стало не у кого просить, но чувство спасателя без поддержки всё ещё крепко держался где-то в глубине души. Уже почти машинально он очищает полки от книг, замечая одну единственную книгу в необычно черной обложке, запрятанная поглубже от посторонних глаз. Огонь интереса начинает гореть ещё ярче, а рука тянется вглубь темного шкафа к ней. Корешок шершавый и потрёпанный, что свойственно старинным книгам. Сэллоу прищурил взгляд, осматривая книгу в тенях кабинета и шкафов – зелёными буквами на обложке прописано:

"Проклятие древних – необратимость и последствия"

Его взгляд становится настороженным, его хватка на книге усиливается, но решение открыть книгу становится сильнее свежей настороженности. Страницы медленно раскрываются друг за другом, пальцы с легким шуршаниям труться об бумагу, когда он смотрит на её содержание – сплошной текст об заклятиях и об мучениях людей с ними - вечная борьба, и всё это кажется таким знакомым и понятным, что по спине ползет дрожь, а тремор в кончиках пальцев копится как пар от чая, давящий на стенки закрытой колбы с крышкой. Страница под номером 47 – пугающая на первый взгляд иллюстрация, которая напоминает знакомое заклятие, слетевшее с его губ в роковой день. Палочка, взмах, зелёный луч – и все это как будто на картине, жестокое и резкое напоминание о содеянном, в публичном доступе для каждого. В висках застучал ускоренный ритм сердца, заглушая все фоновые звуки в кабинете, держаться на этой шаткой лестнице с будто бы ватными ногами начинало становится невозможным. Мучительный крик дяди с бешеной громкостью раздается в ушах, когда рука не в состоянии больше держать эту проклятую книгу, напоминавшая только о кошмаре. С громким хлопком она падает на деревянный стол, его дыхание сбилось в неровный бит последовательности. Оминис замер от резкого звука удара книги, прислушиваясь к внешней обстановке: Себастьян нервно ударяет пальцами об книжный шкаф, сбитое с ровного ритма дыхание и медленно поднимающаяся пыль от упавшей на стол книги, которая оседает на одежде. Он не поднимает своих глаз вверх, но его перо в руке перестало писать новые слова на чисто пергаменте, разделяя молчаливый момент вместе с ним. Мракс, сам того не замечая, как от привычки его рука сжала край собственной мантии, разжимает её вновь, напрягая свои брови от непонятного для него, нахлынувшего чувства. Тишина наступает волнами, когда Себастьян делает глубокий вздох, тремор его рук ослабевает, но остается лишь невысказанная неловкость произошедшего момента. – Наши рабочие часы скоро подойдут к концу, а в кабинете лишь один беспорядок. – Оминис меняет тему, говоря привычным, почти тихим голосом. Себастьян никогда не сможет понять, в чем именно заключается секрет холодного и порой расчетливого разума Мракса, и то, что в отличии от него, он всегда знает план, всегда есть идея, всегда есть осознание того, где и как надо поступить. Но он заметно выражает недовольство от лежащей на столе книги, найденной Сэллоу в глубине пыльного шкафа. Он встает со стула, не поднимая собственного взгляда, обхватывает своей ладонью корешок темной книги. Его шаги по темному, деревянному полу бесшумны, мантия скрывает их плавным пошатыванием, когда он без жалости к бумаге кидает её в тлеющие угли потушенного камина, который горит лишь в отсутствии учеников. Себастьян наблюдает со стороны за действиями Оминиса, как медленно и постепенно тлеет старинная книга, корешок загорается редкими, яркими огнями, а пепел оседает на черных, активно тлеющих углях, теперь выражавшие не обиду, а будто бы сильную решимость уничтожить книгу раз и навсегда. Он молчит, не зная, что сказать вслед за действиями: слова стали неуместны, но просто молчание – ещё более плохой вариант. Слабо кивает так, будто бы так и должно было случиться, но то, что Оминис так резко принял решение сжечь её – все так же вызывает в Себастьяне чувство удивления. Решает продолжить уборку как ни в чем не бывало. Профессор Шарп точно не выпустит их без идеально сделанной уборки, даже если на столе будет стоять одна лишняя, пустая колба. Общее напряжение тела отголосками напоминало о себе где-то в воспоминаниях, но видя, как медленно тлеют угли и сгорает проклятая книга – на душе становится легче, как будто с души падает тяжёлый камень. Книга медленно сгорала в углях с тихим шипением, будто змея выпустила свой последний, зловещий яд. Себастьян все так же стоял на лестнице неподвижно, его веки не смыкались. Пальцы, ещё мгновение назад сжимавшие края деревянной лестницы, медленно расжимались обратно: стали пустыми, открытыми, беззащитными. Не поднимая взгляда, его плечи медленно опустились – от явного облегчения, которое пришло внезапно, как удар в солнечное сплетение. Это не больно, а словно освобождающе – как яркие лучи света слабо освещали мрачную комнату, стеклянные колбы, и запах тлеющей бумаги. Но все равно заметно то, как рука Оминиса напряжённо дрожит, когда он выводит каждую букву в отчете, как его брови сведены к переносице, и как он старается почти не дышать, что бы тишина в кабинете сохранилась ещё на несколько минут. С момента убийства, Мракс стал очень отстранённым и молчаливым, будто бы вечно погружен в самого себя в вечном поиске чего-то недостающего. Просящие помощи сокурсники сразу отстранялись им на расстояние пушечного выстрела, но что действительно осталось неизменным – его вечные наблюдения за окном в гостиной факультета, и журчанию неустанных потоков воды за ним, и как он тайно, в конце каждой недели, как почетный гость, заказывает сливочное пиво с корицей в "Трех метлах". Костяшки его пальцев белеют от напряжения, но его почерк на пергаменте остаётся неизменно ровным, будто бы не поддающийся его внутреннему шторму. Задетая ногой мантия небрежно лежит на его ноге, отчего он тянется к ней рукой, убирая её со своего колена, почти с явным раздражением. Пропитанная запахом сгоревшей книги мантия ненадолго переносит его в воспоминания из Фелдкрофта – где было хорошо, камин вечно горел ярким огнём, и как каждые летние каникулы семья Сэллоу встречала Оминиса на пороге уютного дома, откуда будет доносится радостный, детский смех. Трижды зачеркивает одно и то же в отчёте – усталось давит не разум тяжелым грузом, а буквы на пергаменте будто бы пляшут под рукой, не давая сосредоточиться. Его палочка из темного дуба лежит на столе, почти не отражая от себя лучей чистого света, сливаясь с цветом деревянной поверхности. Часы работы подходят к концу, комната будто впитывала в себя напряжение их обоих, подпитывая нетронутый солнцем мрак в уголках кабинета.

***

Вечер наступает медленно, последние лучи солнца уходят вместе с ним за горизонт, когда в комнате загорается яркий, теплый камин, и вновь кровати в спальне бросают свои устрашающие тени на и без того мрачные стены, когда Себастьян сидит в тишине их общего с Оминисом времени, что-то упорно записывая на кусок чистого пергамента, спинка стула будто бы пытается проникнуть под кожу его спины, не давая заснуть под монотонным вождением пера по бумаге. На общем столе в большой тарелке стоит несколько оставшихся кусков свежеиспечённого пирога из "Сладкого королевства": Хогсмид всегда славился своей лучшей выпечкой, которую не перебил ещё никто. Возможно, именно поэтому Сэллоу каждую неделю идёт туда, в перерыве между часовыми посиделками в библиотеке в поисках новой научной книги или внеклассной литературы. Оминис сидит на полу, напротив сундука, много лет пролежавшего под кроватью, ни разу не открытый для мира. Множество сувениров из разных деревень, старинные вещи, которые хранят в себе больше памяти чем воспоминания в голове, и оживленная, детская фотография, где он счастливо проводит время, наслаждаясь летними лучами солнца около реки в тайне от родителей. О, великий Мерлин, будто бы это почти вчера. Когда каждый новый день в Хогвартсе казался нереальным благословением, а дружба с Себастьяном была крепче, и ощущалась настолько ценной, что её нельзя было променять ни на какие ценности, даже на множество редких перьев или целые хранилища золота. Мракс тяжело вздохнул, с силой сжав замок от сундука, холодный металл заставляет его кожу покрыться волной мурашек, откладывая фото в самое дальнее и глубокое место в сундуке, подальше от посторонних глаз и от него самого. После утомительного дня всегда есть самое сильное желание заснуть как можно раньше, и никого не видеть до следующего обеда, но Оминис из ночи в ночь не спит до восходов солнца из горизонта, поджидая времени, что бы поставить чайник, наполненный водой на огонь, или что бы избежать очередного кошмара, где в каждом из них, как на заедающей пластинке, он видит как причиняет боль ни в чем не провинившемуся маглу под радостные звуки смеха его родных, которые сочатся искренним, садистким удовольствием. Фамилия стала позором, который хочется скрыть от людей, а поместье Мраксов, которое должно было быть его домом, стало существующим наяву проклятьем, от которого он никогда не сможет избавиться. Быть чистокровным волшебником из Слизерина должно было быть чем-то, чем можно гордиться, но только если твои родители не прямые потомки самого Салазара! Отрекаясь от воли, целей, и давно начерченного для него пути семьёй, он пообещал себе, что никогда в жизни не станет таким же, как и его родные, но изо дня в день, думая и наблюдая за тем, какой стороной к нему обернулось его решение, надежда на амбиции доказать своей семье бесполезность идеи чистой крови, начинает выглядеть как очень наивная попытка изменить в них то, во что превратила их власть и знание того, чьи они потомки. Мир кажется крошечным, когда самобичевание становится сильнее тебя и твоей души, и кроме стен собственной комнаты, и больших окон наружу, показывающих холодное, мутное отражение хмурого неба, делая его серым, начинаешь переставать видеть что-то большее, чем просто мутный свет на картинах. Цепляться слабой рукой за последнюю вещь в этом мире, которая не оставляет тебя одиноким, иногда кажется очень жалким и странным холодом. Но лишь иногда, это действительно то, что спасёт в последний, критичный момент. Нежданная сова с громкими ударами крыльев об собственное тело держит в острых когтях подозрительное, идеально ровное письмо, которое падает в руки Оминиса резким, небрежным движением. Сова приземлилась на законное место место, слегка покачиваясь на стойке, явно проявляя дискомфорт от ощущения письма в своих когтях. Он слабо нахмуривает свои брови, на всём теле плавной волной появляются мурашки, когда он проводит рукой по кончику письма – гладкая, восковая печать с символом, вызывает знакомый до самых костей ужас, его кончики пальцев слегка подрагивают. Воск начинает трескаться, когда верхушка письма начинает открываться, кусками отпадая на рубашку Оминиса. До боли знакомый почерк имеет текст этого письма: то, что Мракс хотел давно забыть, и не вспоминать больше. Пальцы держат письмо напряженно, крепко, вчитываясь в каждую букву, а держать палочку в руках становится все сложнее и сложнее.

'Здравствуй, Оминис. За последние 5 лет твоего пребывания в Хогвартсе, ты совсем не навестил свою родню в поместье Мраксов. Мы сильно огорчены твоим поступком.

Директор Блэк донёс до нас новость о деяниях Себастьяна, произошедшие этим летом. Мы знаем, что ты близко общаешься с его семьей уже очень долгое время, но после этой новости мы не одобряем твою дружбу с ним. Он слишком опасен для тебя, и твоя дружба с ним ставит большой крест на авторитете нашей семьи. Поэтому, мы даем тебе небольшой, но очень простой выбор: либо ты заканчиваешь общение с Себастьяном, и возвращаешься к нашему семейству, либо же ты оставляешь всё так, как есть но на наследие и пощаду с нашей стороны, ты можешь не пологаться. Выбор остаётся только за тобой, и мы надеемся, что ты в нём не ошибёшься.

Мраксы.'

Лицо Оминиса исказилось в нескрываемом ужасе, пальцы легко задрожали, а голову заполняют множество тревожных мыслей, которые накрывают одну за другой большой волной. Он надеелся, что это не станет настолько серьезно, что его семья возьмётся за это, но теперь когда это коснулось и его самого – паника ощущалась как душащий его самого шарф на шее, который он судорожно пытается снять. Он стискивает зубы, брови хмурятся в буре нахлынувших эмоций гнева и недовольства, смешанных с каплей страха, когда его внимание привлекает звук трескающихся дров в камине, дающую новую, но очень безумную на его взгляд идею. Мракс, не раздумывая слишком долго, встаёт с темного, серого ковра, его слегка помятая мантия выпрямляется вместе с его телом, когда он подходит ближе к активно горящему камину, слегка сжимая письмо в своих руках, которое сейчас кажется слишком тяжелым и невыносимым. Взмахивая рукой без единого слова, письмо плавными движениями опустилось прямиком в активных огонь и горячие угли, пламя захватывает бумагу целиком, заставляя её моментально начать гореть. Дым и резкий запах медленно поднимается вверх, от которого слышится зловещий, таинственный змеиное шипение – мрачнее, чем в детстве, когда Оминис услышал его впервые. Короткое, но слишком хорошо запоминающееся в голове. Он выдохнул, его напряженные плечи медленно опускались вниз, но неприятный омут невысказанных, смешанных чувств по отношению к сказанному в письме, заставляет его слегка прикусить свою губу, в попытках прийти в самого себя, наблюдая за медленно тлеющим пеплом от бумаги. Себастьян, услышав неожиданный звук шипения змеи, поднял голову от увлеченного написания текста об астрономии на пергаменте. Его глаза обращаются к силуэту Оминиса, который стоял неподвижно у камина, будто солдат, притаивший свое дыхание во время службы, его блондинистая верхушка опущена вниз, к его правому плечу, упорно наблюдающий за тлеющими углями и плавненным куском воска от печати на них, который остался как след от таинственного письма. Мракс никогда не сжигает письма, предпочитая хранить их рассортированными стопками в своей личной книжной полке в шкафу как ''приятные воспоминания'', но это письмо, судя по реакции Оминиса, оказалось первым исключением среди всех счастливых писем, которые ему когда-либо присылали – вдали от чужих глаз, он плохо умеет скрываться и контролировать свою злость или давно затаившуюся обиду, потому что это всегда заметно по тому, как его брови напряжённо сведены к переносице, как его сжатые накрепко кулаки ещё долго не могут расжаться обратно, и как он замыкается в себе на долгие часы, уходя в сон. Ещё одним садистким удовольствием его родителей, судя по всему, является вечно влезать в его жизнь, заставляя путаться среди дилемм, которые они дают, не давая сделать лишний вздох в спокойствии. Себастьян поднимается со своей постели, оставляя пергамент и перо подальше от себя, молча подходя к чайнику с водой, начиная ставить его на огонь, под придуманным для себя предлогом "в горле сухо". Кружка мятного чая после утомляющего дня в библиотеке всегда возвращает в сознание, и дает бодрость, которой не бывает весь рабочий день. Оборачиваясь на стол, и опираясь на свою руку, Сэллоу чувствует, как волна усталость и дремоты накатывается волнами на него с каждой секундой ожидания горячей воды в чайнике, заставляя его веки ощутимо потяжелеть, а тело – стать ватным, где стол становится единственной опорой дня него. От желания заснуть прямо здесь и сейчас, его останавливает ощутимое тепло огня рядом и греющейся воды для чая. Ощутимо теплая ручка чайника заставляет дрожь пробежаться по его телу, а дремоту отойти на второй план, вспоминая про две кружки для чая. Он медленно обернулся к Оминису, который все так же стоял неподвижно около камина, будто бы обдумывая что-то с большой глубиной. – Ты хочешь чай?– хриплым от долгого молчания голосом спросил Себастьян, оставляя кружки стоять на столе, ручками друг к другу. В ответ на вопрос, Оминис одобрительно кивнул, продолжая стоять у камина, будто в желании остаться ещё ненадолго. Тишина удивительна: в один миг, она давит, колит, не дает вздохнуть, но в другой... Она лечит, успокаивает, почти клонит в сон и приносит с собой умиротворение разума. Тишина сейчас, казалась смесью из этих двух состояний, и не совсем ясно, что должно привлечь к себе больше всего внимания: спокойно трескающий камин и пар горячего, свежего чая, или напряжённые плечи Оминиса, которые все ещё хранят в себе тяжесть письма, чей взгляд был прямо устремлен в камин, будто бы становясь стеклянным с каждой секундой тревожных мыслей, в попытках найти ответ на вопрос "что делать дальше?" Сэллоу ставит кружки на стол с тихим стуком, кружки ощущаются крайне тепло в контрасте с прохладными верхушками стен, и темного, ночного вида за окном, где горят лишь бесконечное количество ярких звезд на небе. Оминис обернулся к нему, услышав звон поставленных на стол кружек, медленным шагом подходя к столу. Его шаги кажутся громкими в тишине комнаты, полной невысказанных слов и чувств. Оба сидят за столом в полном отсутствии звуков и движений, чай медленно пропадал с кружек, когда каждый из них сидит в своих мыслях и раздумьях. Себастьян смотрит на картину одного из известного художника, висящую у него на стене. Странно, что о нем он никогда не слышал прежде, хоть он и считается узнаваемым среди людей. Вечная загадка. – А что было в том письме? Которое... Ты сжёг? – Сэллоу задал вопрос, полный интереса. Со второго курса, когда они стали лучшими друзьями, они вечно делились друг с другом своими письмами, разделяя совместный смех, печаль и приятные моменты вдвоем, но лишь сейчас их общим моментом являлось лишь молчаливое чаепитие в тишине вечера. – Это родители. Просто семейные дела. – коротко ответил Мракс, тяжело вздохнув. Он считал, что он не должен познавать его бремя, разделять такие моменты совместно. Не когда он сам до сих пор не решил, кому окончательно хочется доверять. Сэллоу медленно кивнул, не желая настаивать на своей потребности узнать подробности письма. Он встаёт со своего места, схватывая чайник в свою руку, подходя к Оминису. Без лишних слов, он медленно наливает вторую порцию чая в его кружку, пар от горячей воды вновь появился между ними двумя – белый, почти прозрачный, будто пепел – но теплый. За окном, вместе со звуком горячей воды, наполняющей кружку, застучал холодный, слабый дождь, удаляющий по окнам в неровном ритме, которяй заставлял почувствовать сонливость ещё больше. Капли, будто участники гонки, стекали вниз по стеклу мелкими кучками, когда Мракс повернулся к звуку, собственное отражение в окне было мрачным, непривычным. И рядом с ним, чуть позади, стоял размытый силуэт, который не уходит, выглядя так, будто в комнате появился очередной, личный призрак. Он не обернулся, но и не отодвинулся дальше, словно с желанием не уходить. Он вздохнул, отложив чайник в сторону. Послевкусие мяты работала как приятная сладость, будто растекающийся по всему телу чай, заставляя уйти в сон ещё больше. Остатки чая остались в кружке, каки она сама, одинокая на столе, оставляющая тень из-за света камина. Протерев свои глаза, он медленным шагом уходит к своей постели, разбирая на ней пергамент и письмо, чтобы лечь в нее саму. Решение уйти спать было самым лучшим сейчас, как ему это казалось. Оминис слишком молчалив, слишком насторожен, что бы делиться лишними подробностями, но кружки с чаем, возможно, уже выполнили свою работу, сказав больше, чем их губы. – Спокойной ночи. – тихо сказал Сэллоу, почти сразу отходя в глубокий сон, оставляя на себе школьную форму. Редко бывает то, что он забывает переодеть её в другую, но похоже что сейчас, было исключение, когда ради долгого сна он готов рискнуть чистотой одежды. Оминис лишь слабо кивнул в ответ на слова, прислушиваясь к звуку часов, издающих ритмичный, тикающий звук на стене. Хотелось сбежать. Куда угодно. Надолго, далеко. Лишь бы боль ушла и не являлась каждый темный вечер, в полной тишине комнаты, от которой не хватает тяжело вздохнуть и уйти в глубокий сон. Пустая кружка, все такая же теплая, остается на столе, повернутой ручкой к кружке Себастьяна. Она вечно грязная, будто предназначена только для чая. Лампы и камин медленно потухают и теряют свой свет с взмахом его палочки, когда он встает со стула, отправляясь к своей кровати, не заправленной с самого утра. Желанием номер один становится только проснуться следующим утром без тяжёлых мыслей, от которого будет болеть голова.

***

Глубокая, темная ночь. Свет от луны скрыт за густыми, грозовыми тучами, не давая освещать землю. Мрак ощущается страшнее, напряженее, когда находишься один, среди потушенных огней и звуков раскатов грома. Спальня утонула в темноте, окна будто стали абсолютно черными, холодными, как закрытые веки во сне. Себастьян лежит в кровати, его сон кажется беспокойным, дыхание сбилось в неровный ритм, а пальцы с силой сжимали края одеяла. Постель неопрятно смята во множество складок, пропитанная кошмарами своего хозяина. Теплое одеяло большим комком сбилось к его ногам, влажная рубашка будто прилипла к спине, покрытую родинками-звездами. Ладони перешли к собственным плечам, нервно сжимая их, как никогда раньше, костяшки пальцев побелели, потеряв прежний цвет в агонии страха. Сон слишком четкий, без тумана, будто на зло выглядит так, будто все наяву, заставляя чувствовать всевозможные эмоции. Собственный, душевный крик, состояние аффекта, безумие почти захватывает его полностью, когда следует яркая, зелёная вспышка, зловещее заклятие слетает с его губ. Как дядя, потеряв живой взгляд, с грохотом падает в пыль и песок древних катакомб, искаженное в ужасе лицо сохраняется на нём навсегда. В голову ударяет что-то слишком трезвое, заставляя прийти в себя, опустить взгляд вниз на палочку – она кажется зловещей, чужой, незнакомым орудием убийства. Душераздирающий крик сестры, когда она применяет на нем 'Депульсо', ощущается сильный удар по всей спине от каменной стены. Как лицо Анны искажается в бесконечной боли, когда она присаживается над телом мертвого дяди, её сердце будто сжималось от скорби, от бездумных решений ее собственного брата. Как она произнесла свои последние слова, прежде чем трансгессировать вместе с телом дяди на поверхность, оставляя его там одного, наедине с мрачной атмосферой катакомб и собственными мыслями. Всё остальное, было как в тумане – густом, неясном, не способным рассеяться. Фелдкрофт стал местом, куда не возвращаются просто так, стал деревней пожаров и смертей, где его сестра оставляет его одного признавать свою вину до конца своих дней без права на радость и душевное спокойствие. Лишь сейчас он наконец понял, что пытался сказать ему дядя, что это все, что он делал, было слишком большим для того, что уже нельзя изменить, и что можно было просто смириться. Но сейчас, Анна чувствует себя намного хуже, как никогда раньше себя не чувствовала, оставшись совершенно одна, без надежды на доверие к ещё кому-либо. Будто бы он должен был сказать ей что-то в тот самый день, дать ей понять, что это было лишь ради её собственного спасения, но слова в тот момент застряли в горле, прилипли к небу, не давая ничего сказать. Приходящие к нему во сне лица становились все страшнее, все злее, заставляя чувствовать вину всё больше и больше, уходить в сон стало добровольным соглашением на очередную пытку над самим собой, даже после самой сильной усталости. Резкий, сдавленный стон. В холодном поту он мгновенно поднимается с кровати, сминая простынь кровати. Дыхание сбито в неровный ритм, в ушах звенит так, будто внутри головы установлены самые громкие колокола, а тело ощущалось нереальным, чужим, будто он не чувствовал себя от слова совсем. Сэллоу повернулся к часам, прищуривая свой взгляд, пытаясь с размытым зрением разглядеть время – стрелки показали позднюю ночь, а в гостинной абсолютная тишина, будто он был совершенно один наедине со своими мыслями и сбитым дыханием: с проклятьем, которое он никогда не сможет пережить. Слышится редкий, неожиданный удар. Глухой, негромкий, но достаточно, что бы быть услышанным. Оминис сидит на кровати, его рука, ударившая по мягким тканям и матрасу, сжалась в кулаках от общего бессилия и отчаяния, а его обычно светлая верхушка казалась казалась слишком темной на фоне мрачной комнаты. Он тяжело вздохнул, плечи упали вниз в полной сдаче. Всё это вместе казалось бессмыслицей – борьба с тенью и кошмарами, которая никогда не останавливается, а лишь заставляет тебя уставать ещё больше. Себастьян вздрагивает от звука, который слегка привел его в самого себя обратно. То, что теперь вместе с ним не спит и Мракс, вызывало в нём странное чувство утешения и волны вины. Он завернулся в свое одеяло обратно, уже остывшее от его кошмаров, выдыхая. Его взгляд, пустой и напуганный, смотрит прямо в потолок, в надежде заснуть настолько крепко, что бы ни один сон не заставил его проснуться в позднюю ночь. Оминис закрыл свои глаза, тишина постепенно начала нарастать с новой силой в их спальне, иногда нарушаемой их дыханием. Он думал, что Сэллоу не слышал его гнева, отчаянного удара в пустоту, ничего не значимый в большом мире. Все стихло так, будто бы все затаило дыхание в ожидании нового срыва, когда Мракс встал с постели, медленными шагами подходя к чайному столу. Отсутствие зрения казалось для него одним лишь плюсом – осязание, вкус и слух стали единственным, на что он мог пологаться, и ощущать было гораздо лучше, чем просто видеть или наблюдать глазами. Кружки стояли рядом, повернутые ручками друг к другу: Себастьян всегда ставил их так, в независимости от того, обращал ли на это его друг или нет. Приятная привычка. Вода все ещё теплая, когда он наливает порцию мятного чая в свою кружку , обвивая её своими пальцами, проходясь по ровной, гладкой поверхности. Его силуэт скрыт во мраке комнаты, когда он делает небольшой глоток теплого чая, ощущая, как будто жидкость течет через всё его тело, заставляя почувствовать волну легкого расслабления. Он знал, что не может оставить это продолжаться. Видеть вечный кошмар их обоих, отдаваться тьме и надеятся на спасение без предприятия мер кроме приватных чаепитий, становилось бесполезным в его мнении. Кошмары не вечны, но жить с осознанием, что они есть, и ждут на каждом углу – ещё тяжелее. Он стал слабо вертеть кружку в своей руке, вздыхая. Он не может больше наблюдать за тем, как Сэллоу не ест десятки часов в день, вечно копаясь в книга и фолиантах, как он резко встает с кровати посреди ночи, говоря в пустоту тихим голосом. Азкабан – лишь бетонная тюрьма с кучей решеток и дементоров, высасывающие из тебя последние остатки радости и счастья, но когда этот же Азкабан находится прямо у тебя в голове, неосознанно делая плохие привычки хуже предыдущих – вот что действительно ощущалось хуже холодных стен. Иногда, сидя за чайным столом в кромешной тьме, Мракс задумывался о том, действительно ли поступок Себастьяна стоял всего того, что произошло с ним за все время? Заклятие 'Круцио' перед входом в скрипторий, долгие поиски реликвии, смерть его дяди и холод родной сестры... Что бы найти ответ на этот вопрос, требовалось думать вдвоём и пойти прямиком к самой судьбе, но весь его разум был заполнен лишь желанием обрести свободу и забыть про кошмары Себастьяна навсегда. Звуки дыхание стали тише, стало лишь слышно как Себастьян вновь погрузился в сон, явно не разделяющий момент ночных посиделок с чаем: все такой же неаккуратный и неряшливый. Пустая кружка ставится обратно на стол, с остатком листьев мяты на самом дне, а она сама будто бы светилась в темноте комнаты. Его шаги тихие, почти неслышимые, когда он подходит к кровати Сэллоу – опустил руку вниз, одеяло вновь сбито вбок, оставив тело, недавно переживавшее последствие кошмара, открытым для прохлады. Он смиренно вздохнул, взяв одеяло в свои руки, расправляя его, полностью накрывая тело Себастьяна полностью, подтягивая одеяло до самого подбородка. В желания Оминиса, помимо прекращения кошмаров их обоих, входило не слушать болезненный кашель Сэллоу от того, что он в очередной раз простудился в прохладной комнате. Теперь все казалось так, как нужно, но Мракс не был до конца уверен, спит ли он на самом деле, или как обычно, пытается надурить его, притворившись спящим. У него слишком хорошие навыки притворства, и Оминис ещё давно смог убедиться в этом окончательно, когда подмечал, что староста факультета, проходясь ночью по спальным комнатам, всегда уходила с их комнаты, не заметив, что они не спят. Ощутив подступающий холод бессоного вечера за окном, проникавший в спалью, Мракс все же отошёл от чужой кровати, проваливаясь в свою. Прохладная простынь и подушка казались чем-то блаженным, успокаивающим, когда он закрыл глаза, забираясь на неё полностью. Следующее утро, в его представлении, должно ощутится явно легче, что бы забыть об ужасном инциденте, проснуться со свежей головой и прожить очередной день в решении проблем. Утонув в плотном одеяле и мягкой подушке, он медленно уходил в глубокий сон, в то время как Сэллоу лежал в кровати в полудрёме, наблюдая за ним через мрак спальни, обдумывая жест с одеялом.

***

Лучи утреннего, яркого солнца просачиваются сквозь затуманенные окна, глаза открываются с нежеланием вставать с кровати. В камине догорают последние угли, отдавая последнее тепло наружу в стены. Туман, стоящий за окном плотным слоем, неприятно ощущается на открытой, незащищённой от холода коже, теплой от от плотных одеял и сна. Веки Оминиса открываются после сна с такой же тяжестью, как и обычно, состояние кажется непривычно слабым, а ноги не хотели слушаться вовсе. Он хмурится, потирая свои глаза. Сегодняшний день кажется ему самым ужасным за все время, которое он находится в Хогвартсе – все накрывающее его тело одеяло было тяжелее всего остального, отчего он издал раздраженный вздох, вынудив себя встать с кровати. Заправляя ее, делая ее как можно более опрятной на вид, он зевнул, направляясь к чайному столу. Рядом со стоящими на ней кружками присоединился потрёпанный пергамент Себастьяна по зельеварению, с рецептом приготовления Эйфорийного зелья с сушенными плодами смоковницы. Несмотря на неочевидные интересы в варке подобных зелий пятикурсником, Мракс слабо пожал плечами, отложив его на рабочий стол соседа по комнате, хватая в свои руки немытые со вчерашнего вечера кружки. Он откладывает их в раковину, делая лёгкий взмах своей палочкой – зачарованная губка начинает мягко протирать налет на кружках, следы мыла смываются под струей прохладной воды. Он медленно подошёл к стоящему возле входа небольшого крану, открывая его, слушая журчание потоков воды. Опуская в них свои руки и прислоняя их к своему лицу – он делает резкий вздох, по его телу проносится лёгкая дрожь от холодной воды на лице. Быстро покачивая своей головой, он вытирает лицо полотенцем, прислушиваясь к неожиданному звуку – в дверь кто-то постучал. Оминис слегка напрягся, его брови сведены к переносице, когда он подходит к двери спальни, отпирая её. Староста факультета, услышав звуки открытой двери, поднял свой взгляд на него, держа в руках неизвестные книги и листы пергамента. – Оминис Мракс? Директор Блэк велел передать вам, что вы должны прийти в его кабинет. – сказал староста, кивнув, прежде чем скрыться за углом гостиной в своем направлении. Оминис стоит на одном месте некоторое мгновение, прислушиваясь к звукам – Себастьян всё ещё спит, ворочаясь в постели. Он подходит к столу с помытыми, мокрыми кружками, схватывая полотенце, медленно протирая каждую из них. Его разум заполняют мысли об словах, сказанными старостой мгновением назад, с интересом о том, для чего Блэку понадобилось вызывать его в такое ранее время в его кабинете: надежды были лишь на отмену роли наблюдателя в отработке Сэллоу, потому что даже там, он сохранял свою черту характера, такую как желание изучать новое, необычное, странное. Оставляет кружки сухими и чистыми до идеального блеска, откладывая их на чайный стол, но в зтот раз, остановившись на месте перед уходом к директору, он ставит их посередине стола, ручками в разную сторону. Кивнув самому себе, он быстро накинул на себя уже привычную мантию, он вышел с комнаты, дверь за его спиной закрылась со слышимым звоном. Золотые лучи солнца озаряют стены замка, подсвечивая каждый темный угол, когда Себастьян лениво поднимается с постели, протирая свой лоб. Голова будто раскалывается на две части, а тело ощущалось отдельным от него созданием. Он жмурит глаза от проносящегося по его телу ощутимой волной от воспоминаний кошмарной ночи, как Оминис уже не может найти решения проблемы в безысходности ситуации, как шептания однокурсников слышаться с каждого угла, не давая спокойно пройтись по коридорам школы, будто становясь все громче и грязнее: исчезнуть под землей сейчас казалось самой лучшей идеей. Он медленно встал с кровати, перевернутой от ночных кошмаров и вечного потока ненужных, навязанных разумом мыслей. Рубашка, которая осталась с прошлого вечера, будто прилипла намертво к телу. Подойдя к холодной раковине, он включил воду в кране – теплая струя, обогревающая его руки будто снова клонит в сон, не давая проснуться полностью. Подносит мокрые руки к бледному лицу, чувствуя волну тошноты, нахлынувшее от своего внешнего вида, решая немедленно уйти от раковины в желании заземлиться. Он обернулся к чайному столу, замечая на нем две чистые кружки, стоящие ровно посередине стола, отчего брови Сэллоу приподнимаются в слабом удивлении, оглядываюсь по сторонам – кровать Оминиса пустая, заправленная одеялом, угли в камине не трещали привычным треском, но мантия пропала с его шкафа, оставив там пустое место, явно намекая, что он ушёл. Пожав плечами, он наливает в них уже привычный, душистый чай, взглянув на рядом стоящую баночку с непонятной подписью на ней. Он, слегка заинтересовавшись, протянул к ней свою руку, открывая крышку – в нос ударяет свежий запах корицы, которую Оминис любит добавлять щепотками в свой собственный чай, когда хотел расслабиться в атмосфере тишины и тепла камина. Слабо улыбнувшись, он достаёт оттуда одну палочку, оборачиваясь к кружкам, которые уже издают пар от горячего чая. Себастьян оставил палочку корицы рядом с кружкой Оминиса, чувствуя, как ароматы мятного чая и свежей корицы соединяются в воздухе, раскрывая друг друга ещё больше. Он садится за стол, сделав глоток из своей кружки – тепло от неё странно утешительное, заставляя глубоко вздохнуть в облегчении, его ранее напряженные плечи опустились, заставляя насладиться моментом. И на фоне расслабления, беспорядок с книгами и пергаментом кажется мелочевкой, которую можно оставить на потом. Немного поразмыслив об нём, Себастьян задал вопрос самому себе – раз беспорядок на его столе остаётся на нём часами, не заставляя его смутиться, то возможно, его может устраивать собственное, заблудшее состояние души? Разума, мыслей, внешнего вида и планов на жизнь... Он отводит взгляд к углу Оминиса, в котором почти всегда царит порядок, но лишь небольшая кучка писем разбросана по всему его столу, некоторые из них нервно разорваны по краям. Сэллоу думал об их противоположностях ещё со времен уезда Анны из Фелдкрофта, когда его единственной надеждой было лишь то, что Мракс заговорит с ним, пусть недоверчиво и настороженно. Идея о новых знакомых казалась чем-то страшным и бессмысленным, потому после его поступка, мысли сложились в один лишь довод, что его будут знать только по плохим поступкам, как нарушителя спокойной жизни каждого. Это казалось чем-то тем, отчего хочется отойти и никогда больше не подходить, предпочитая иметь в свою кругу одного Оминиса, который хоть и держит его на расстоянии, но на достаточном, что бы не почувствовать себя сумасшедшим. Он обернулся к стороне двери, слышится звук открытого замка – Мракс зашёл в спальню, с лёгким раздражением закрыв дверь, нервно поправляя свою мантию, запутавшуюся где-то в ногах. Его брови нахмурены в неясном напряжении, когда он идет вглубь комнаты, снимая с себя мантию: она падает на кровать небрежным пластом, а не привычной ровной линией в шкафу. Он тяжело вздохнул, прислушиваясь к звукам – Сэллоу делает глоток, предположительного, свежего чая, запах витает в воздухе лёгким облаком. Он сделал глубокий вздох, решив не забивать свой разум большим объемом мыслей об разговоре в кабинете директора, решив медленно подойти ближе к столу, протянув руку вниз, замечая на нём свою кружку, так же наполненную чаем, и рядом с ней... Палочку его любимой, душистой корицы, которая обычно лежит в банке, вечно закрытая. Оминис слегка удивился, медленно присаживаясь за стол, начиная длинными пальцами крошить палочку корицы в свой чай – запахи смешиваются в единое облако, заставляя вдохнуть его с новообретенной легкости. Напряжение отдалось в кончики пальцев, которые сжали кружку ещё больше, заставляя ощутить все краски чая на языке. Себастьян тихо постукивал пальцами по ручке кружки, тишина не оставляла его в покое, напоминая ему о том, что молчать просто так, когда есть возможность создать диалог – не лучшая попытка избежать напряжения. – Вчера ночью было прохладно. – тихо произнес Сэллоу, постукивая пальцем по своей кружке, его голос был всё ещё слегка хриплым после беспокойного, но желанного сна. Он медленно поднял свои глаза на Оминиса, который смотрел куда-то в сторону, его пальцы обвивали кружку полностью. Мракс лишь утвердительно кивнул в ответ на его слова, после которых вновь последовала тишина. Странная, уже не наполненная ничем. Все будто затихло в ожидании их двоих, ни одного лишнего слова в этот момент деления кружек чая на двоих. В середине стола стало пусто – то, что обычно должно вмещать в себя хотя бы что-то, что заполнит пустоту. Металлическая ложка, забытая Себастьяном на столе, отражала тусклый свет солнца и слабое свечение догорающих углей камина. Оминис сделал глоток чая, его взгляд будто бы был обращён на неё, как на единственный предмет, за который можно зацепиться. Но почему-то он оставил её там, спокойно лежать, будто бы так и должно быть. Сэллоу вздохнул, вновь поднимая свой взгляд. – Ты уходил куда-то? – Себастьян вновь рушит тишину в комнате первым, медленно поворачивая кружку в своих руках. Оминис слабо кивнул, опустив свою кружку. – Да. Вызывали к директору. – ответил светловолосый, поправляя воротник своей рубашки. Его голос всегда кажется таким спокойным, сосредоточенным, непоколебимым. Себастьян опустил взгляд вниз, смотря в содержимое своей кружки. На секунду, в его голове всплывает ответ на давний вопрос, по каким причинам ещё Непростительные заклятия никогда не прощаются.

***

К каждому наступившему вечеру, библиотека будто вымирала, оставался лишь запах привычных, старых книг, свет маленьких свечей в подсвечниках, почти полностью покрытых воском, и углы, погруженные в сплошной мрак. После уборки и устранения дефектных предметов, мешавших спокойному времяпрепровождению в библиотеке, она обрела чистоту, и чувство, будто в ней стало легче дышать. Ученики уже ушли по своим гостинным факультетов в ожидании ярких снов, старосты разгуливают по коридорам и кабинетам, рассказывая друг другу шутки и страшные истории, заставляя фонарь напряжённо дрожать в руках одного из них. Себастьян и Оминис вновь находились в отработке внутри библиотеки, но уже в ночное время – директор Блэк посчитал это хорошей идеей, ссылаясь на тишину и отсутствие учеников. За окном стоял пейзаж тихой природы и красоты Хогвартса – совы летали в небе, расправив широкие крылья, спешно доставляя письмо кому-то, а шелест высоких, могучих деревьев работал как приятный, фоновый шум, создавая тихую, почти усыпляющую атмосферу. За самым дальним столом мягко горела лампа, кружка с горячим молоком стояла посередине стола, отдавая в воздух свой приятный запах. Будто она пахла как детство – то самое, в которое уже не вернуться, которое было разным у каждого, но закончилось почти одинаково. Пар был тонким, почти прозрачным, таял в воздухе, словно снег под яркими лучами солнца, и почти казалось, что вместе с паром, тает их ледяная стена из большого айсберга, границы между половинами стола. Себастьян не брал её в свои руки, но и Оминис не делал оттуда глоток – слишком простое для "наше". Под тихие звуки шелеста бумаги и шуршания листьев за окном, Мракс наклонился ближе к бумагам, что-то упорно переписывая в одну из них своим пером, не отрываясь от дела: медленно, аккуратно, без намека на спешку, каждая буква как отдельный вид искусства и красоты, совершенный лично им. Движения были монотонными, но очень легкими, почти успокаивающими. Напротив него за столом, тихо уткнувшись в книгу сидел Себастьян, вычитывая очередной раздел волшебных трав и цветов: ведь на одном бадьяне долго не протянешь! Он казался чересчур тихим, сосредоточенным, сливаясь с темными полками позади стоящего шкафа. Свет будто впитывался в страницы, не освещая их вовсе, строчки в книге не были видны совсем, лишь тени от горящей рядом лампы, которые плясали на его руках и страницах. Особенная тишина вечерней библиотеки всегда была самой любимой, когда нет абсолютно никого, учителя в своих кабинетах, лишь ты один на один с бесконечными стеллажами книг. Сэллоу ставит книгу на стол, давая осветить её страницы более ярким светом. Раздел "Ядовитые растения среднего класса" выглядит слишком знакомо. 'Дьявольские силки'... Были в тех самых подземельях, от них ужасно пахнет сыростью. 'Ядовитая тентакула' стоит у профессора Чесноук прямо перед входом в кабинет травологии, будто готовая проглотить любого ученика в неожиданный момент. Книга медленно подходила к своему концу, но они все так же молчали, не произнеся ни единого слова за последний час работы. Каждый занят своим собственным делом, а молчание... Просто было. Как та самая кружка молока, на которую Себастьян время от времени обращал внимание, будто в ожидании того, что Оминис сделает из неё глоток, что бы она перестала выглядеть на их столе так неловко. Работа тихо шла своим собственным, медленным темпом, когда Себастьян с привычным хлопком старых страниц закрыл книгу, вздыхая с новой лёгкостью на своих плечах. Отработки ввиде физической работы нравились ему куда больше, чем сидеть над неинтересными книгами, впитывая себя ненужную информацию. Стул отодвинулся с неприятным скрипом от стола, когда Себастьян встал из-за стола с книгой своих руках, которая была почти физическим подтверждением его маленького успеха, медленно подходя к книжной полке с учебным материалом, стоящей так близко к свету, будто пытаясь осветить знания в книгах. – Сколько ещё осталось? – спросил Сэллоу, подходя к деревянной лестнице. Оминис отвлекся от упорного написания текста на бумагу, ненадолго задумываясь, отвечая слегка хриплым от долгого молчания голосом. – Около двух. – ответил Мракс, его слова казались эхом в стенах молчаливой библиотеки. Себастьян лишь устало выдохнул в ответ, услышав количество этих, казалось бы, никогда не заканчиваемых книг, с бесконечным содержанием в себе страниц. Он медленно поднялся по лестнице вверх, протягивая руку к бархатистой книге в синей обложке по подробному курсу изучению астрономии. Край зеленой мантии с потоком воздуха касается лежащей на краю стола стопки подписанных Оминисом листов бумаги, когда они с легким шелестом в форме веера падают на скрипучий, деревянный пол. Себастьян поднимает одну бровь, услышав шелест бумаги, оборачиваясь назад. Его мантия путалась под ногами, а его щеки невольно запылали по краям от нахлынувшей волны стыда. – Чёрт... – он тихо выругался себе под нос, схватывая в напряжённой хватке края лестницы, начиная спускаться вниз. – Извини. Я сейчас подниму. Оминис, услышав шелест, лишь смиренно вздохнув, будто не услышав слова Сэллоу совсем, вставая из-за стола, нахмуривая свои брови. Он отодвинул свой стул в сторону, решив собрать стопку разлетевшейся бумаги самостоятельно. Они оба наклонились к своим сторонам, медленно собирая разлетевшиеся листы, прежняя стопка постепенно возвращается в свою прежнюю форму. Под столом, остаётся один оставшийся лист бумаги, завершающий целую стопку, когда Себастьян опустил свой взгляд к нему, протягивая свою руку, уже готовясь забрать лист и подняться. Но вдруг, он ощущает, как пальцы Мракса накладываются поверх его руки в непредсказуемом жесте, заставляя брови слегка приподняться в удивлении, а веки – подняться вверх. И на секунду показалось, что время застыло, пропали абсолютно всевозможные запахи и звуки, оставляя лишь это странное чувство и ощущение пальцев друг на друге, спустя долгие месяцы разлуки и ощущение полного отстранения от внешнего мира в целом. Сэллоу стоял на одном колене к полу, ощущая на пальцах тепло – такое чужое сейчас, но такое родное раньше, как будто полностью забытое, удаленное из памяти, от которого фаланги будто превратились в неощутимые телом камни. Он поднял взгляд на Оминиса, держащего свою руку так же на этой бумаге, но его взгляд как будто застыл, а сам он – окаменел. Казалось слишком странным – он спокоен, как никогда раньше, но не убирает свою руку, будто так и должно быть, как и эта тишина, бумага, и горящие от стыда щеки Себастьяна, не понимающего, как поступить. 1 секунда... 2 секунды... 3... 4... 5... Казалось, что сейчас можно сбиться со счету, потому что никто не делал первый шаг, а все остальное пропало, оставив одну лишь сплошную картинку одного чувства. Но вдруг, Оминис будто оживился, приходя в самого себя, медленно наклоняя свою голову на бок, его рука аккуратным движением отпустила шуршащий лист, переворачивая её ладонь к верху. Она была будто бы просто открыта, ненавязчиво, тихо ждущая чего-то в ответ. Себастьян слегка покачивает головой, опуская свой взор на раскрытую перед ним ладонь, рассматривая мелкие детали: бледная кожа, которая вполне могла поспорить с бумагой 'кто бледнее', где-то были просвечены множество линий вен, тонкие и вытянутые пальцы, и один, неровный шрам у основания большого пальца, который портил аристократичный вид его кисти. Шаловливый смех от случайно разбитой вазы в этой же библиотеке на уже давно забытом втором курсе, когда краски жизни казались и ощущались куда ярче нынешних, тусклых цветов. Тогда, голос смеха Мракса, такой свободный и искренний, казался самым лучшим на свете, но сейчас он сидит на полу с подписанной бумагой в руке, уже не смеясь, в попытках скрыть чувства боли. Ладонь все так же плотным слоем лежала под ладонью Сэллоу, что ощущалось странно, необычно. Почему он не убирает? – Я... Помню этот шрам. – наконец сказал Себастьян, его голос звучал тихо, но достаточно хрипло, будто бы он не говорил уже несколько дней. Повисла ровная тишина, но слова эхом отдавались в каждом из них. Оминис не реагировал на его слова, оставаясь молчаливым, но кончики пальцев, замерзшие от ветра и влаги, заметно, но слабо дернулись к нему резким движением. Себастьян выдохнул, продолжая говорить. – Вечером, в комнате, когда я помогал тебе залечить ссадину, ты сказал, что это пустяк, – его речь звучала громче, живее, но с легкой дрожью и вибрацией в горле. – Сказал, что шрамы – это карта на теле, по которой можно найти дорогу назад, в прошлое. Узнать, как они появились. – договорил он, медленно поднимая свой взгляд на Оминиса, все слова будто прилипли к нёбу. Брови Мракса нахмурились вновь от нахлынувших на него воспоминаний о прошлом, которые сейчас режут больнее любого ножа, позволяя себе пропадать под тяжестью момента, а разум – будто отключится. Себастьян опустил взгляд, слегка поглаживая острый край бумаги. – И... Я искал эту дорогу. – он ненадолго затих. – Омин. Имя, такое короткое, но безумно родное и забытое, звучало как теплое прикосновения спустя годы мороза. Оминис поднял свою голову чуть вверх, его глаза будто были полны омута, когда они обращались к Себастьяну, чувствуя как что-то неизвестное давило прямо в центр груди, заставляя бесшумно задыхаться. Он давно принял свою слепоту и невозможность смотреть в четкие глаза людей, но если бы у него, хотя бы раз в жизни, даже на минуту, появилась возможность заглянуть в больные от воспоминаний глаза Себастьяна, он бы точно согласился и не пожалел о своём выборе. Впервые за долгое время его глаза обратились к нему прямо – не насквозь, не мимо, не по бокам, в надежде не быть увиденным, что наконец чувствовалось как что-то серьезное. Оминис медленно сдал свою ладонь, тяжело выдыхая застоявшийся в легких воздух. – Я знаю. Вновь тихий, сухой голос, будто не имеющий ничего под собой. Его взгляд вновь опущен вниз, как в тот первый день хрупкого начала. Себастьян слабо кивнул, посмотрев на бумагу, его вздох был тихим, почти неслышимым. Впервые в жизни ему показалось, что достаточно лишь одной фразы, что бы наверняка понять всю суть слов Оминиса. Себастьян поднял лист пергамента, который, по его ощущениям, пролежал на полу целую вечность. Колени слабо скрипели от каждого его малейшего движения, словно механизм старинных часов, когда он встаёт с них, голова от резкого движения слегка закружилась, заставляя картинку в его глазах ненадолго размыться. Сэллоу собрал бумаги в привычную, слегка потрепанную стопку, двигая их поближе к рабочему месту Оминиса. И казалось, что неловкость вновь пропала, растворившись в тишине, остался лишь запах пергамента и кружки теплого молока, который так и хотел успокоить. Он слегка почесал волосы на затылке, пальцы погрузились в волнистые волосы, когда его стоящий силуэт возле Мракса казался чем-то странным и непривычным. Шелест бумаги заставляет Оминиса протянуть руку к лежащей рядом стопке, под нос тихо шепча номер каждого листа бумаги. Все вновь оказалось на своих местах. Он слабо кивнул головой, едва заметно для глаза, прежде чем вновь приступить к работе с волнами новых бумаг, необходимых для сдачи отработки. Общая атмосфера казалась Оминису очень странной на собственное ощущение – последние дни так наполнены неузнаваемой ранее тишиной, чувства, что что-то новое наконец приходит в его жизнь, но явно не делает её лучше, а присутствие Себастьяна, спустя столько времени, кажется ему не ужасным, а будто бы... фоновым, в плане порядка – он есть, но не отвлекает. И никогда он не чувствовал чего-то подобного, когда все остальные исчезли вовсе, и остался только он, Сэллоу, и эта мрачная погода за не пропускающими свет окнами. – Я... Пойду налью себе чай. – тихо произнес Себастьян, пытаясь разбавить густоту ощущаемой им неловкости, прихватив вместе с собой книгу с историями великих магов, решив, что задание про прочтению курса астрономии может подождать. Он медленно идёт вниз, ступеньки лестниц скрипят под его ногами, когда он идёт к затемнённому столу с несколькими горящими свечами на нём, замечая на нем среди всех остальных кружек одну, свою, с золотой линией на ручке, которую он оставлял только в спальне и нигде более. Его брови приподнялись в ощутимом удивлении, когда он взял маленький, керамический чайник с заваренным чаем, наливая его себе в кружку. Возможно, ещё одной причиной того, почему Себастьян перестал ходить в библиотеку, являлось этот отвратительный, горький сорт чая, который другие студенты почему-то пили с большим удовольствием. Слегка поморщившись, он делает глоток чая, с мыслями о том, что ему безумно хотелось вылить этот чай в какую-нибудь ближайшую клумбу с цветами – возможно, там она будет полезнее. Он поднялся по лестнице с кружкой чая в своей руке, присоединяясь к Оминису за стол, всё ещё ощущая горечь чая на своем языке. С привычным хлопком он кладет книгу на стол, раскрывая её, с глухим звоном поставив кружку с чаем возле кружки с молоком, и почти казалось, что они выглядят как две половинки одного целого. Напряжение рассеялось с паром от горячего молока по всей библиотеке, а плечи будто вновь стали ощущаться лёгкими. Тишина между ними снова ощущалась той, кто обрела собственное дыхание, жизнь и кровь, заставляя с пустой головой облегчённо выдохнуть, а между двумя половинками стола была не кружка с молоком и кружка чая, а тот самый их общий шрам, который они оба помнили очень хорошо.

***

В комнате тихо, почти бесшумно, ощущался лишь легкий шелест одеял и простынь под спящими телами. Солнце уже давно ушло за горизонт, атмосфера улицы за окном была мрачной, более темной, чем обычно бывает. Звук треска камина давно погиб во мраке спальни, кружки со совсем недавно выпитым до дна чаем стояли на столе, словно два темных силуэта в тени, позирующих в тишине ночи. Себастьян лежит в кровати, его тело укрыто плотным, теплым одеялом, которое давило на каждую частицу и сантиметр рук и ног, работая почти точно так же, как и полностью выпитое зелье Умиротворения. Легкий ветер выбивался из рядом стоящего, будто гладил по щеке, но оставлял свой след ввиде лёгкого покалывания от нарастающего мороза. В голове лишь эхо собственного шепота, как клубок активно шипящих змей, которых нельзя заткнуть. Его глаза обращены в потолок, а взгляд казался застывшим, стеклянным, будто душа покинула его тело навсегда. Оминис лежит неподвижно в своей кровати, его глаза лишь слегка прикрыты в полудрёме, будто что-то не давало ему утонуть в глубоком сне. На его уме всё ещё крутился запах горячего молока, монотонная работа с отчетом, и слова Себастьяна, тихо сказанные за долгим моментом поднятия последнего листа бумаги из стопки, который явно что-то разбил внутри его души. Он медленно перевернулся на другой бок, протягивая руку к своим неряшливым волосам: иногда, на разум приходила мысль о его сходстве с совой – оба не спят глубокими ночами, но совы – из-за особенностей их биологии, а Оминис – от странного чувства неопределенности и противоречия в самом себе, которое началось с момента, когда мимо него в гостиной прошёл Сэллоу, весь бледный и истощенный. Между ними было все так же было расстояние, эквивалентное двум коротким шагам, но лишь когда-то эти кровати были приставлены друг к другу настолько плотно, что можно было шепотом на ухо прошептать самые смешные вещи, накопившиеся за день, втайне от строгих старост, вечно ходящих по коридорам в поиске не спящих студентов. Кровати казались двумя разведёнными островками посреди бушующего океана, соединенные хрупким, шатким мостиком, который мог сломаться в самый неподходящий момент, от любого лишнего касания руки, или мимолётного вздоха. Тишина – единственная, кто меняла свои оттенки между ними на протяжении всего их времени, проведенного вместе: напрямую связанная с их настроением, она будто менялась от громкой и давящей, к тихой и ожидающей чего-либо, затаившей своё дыхание. Она была той, в которой ты сделаешь вздох без опаски быть раненным даже в самом активном месте войны с самим собой. Почти как усыпляющая, прошептанная на ухо теплым дыханием речь, перед тем, как отправиться в глубокий сон. Себастьян подложил руку под свою голову, пальцы путались в волосах, его веки, тяжёлые от желания заснуть, медленно закрывались. В воспоминаниях всё ещё были скудные страницы старинных книг и шершавый пергамент на кончиках пальцев, чьё ощущение казалось странно раздражающим. В ушах снова звук разлетевшихся листов бумаги, подписанных Оминисом, и нахлынувшее поверх горящих щек чувство вины. Как он поднял свой взгляд на Мракса, которые были полны глубинных, наполненных похожей на боль чувств, которую он, как это обычно бывает, никогда не проявит наяву. Ощущение его ладони поверх своей, ощущалось как станное забытое, но вновь больное ощущение, как резка волна настольгии, которую никто не ждал и не планировали, которая ощущалась как рука с шипами, гладящая по щеке. Он помнит до сей поры тот самый мелкий шрам на большом пальце, в виде искривленной линии, который открывал совершенно другую сторону аристократичности Мракса. Сэллоу вновь открыл свои глаза, подняв свой взгляд на темный потолок кровати. С бледных губ вылетает глубокий вздох, а вместе с этим вздохом – желание что-то сказать, которое проросло сквозь почву души, напомнить о чувстве, но слова уже казались слишком громкими, как толпа людей, застрявшие в горле большой волной, не давая сказать даже придуманную на скорую руку речь. В душе было слишком много всего, о чем он бы хотел рассказать миру, о чем умолчал так давно, сидя зажатым в спинку кресла гостиной, но вывалить это как тяжёлый ящик с грузом ощущалось как что-то неправильное. На маленькой, деревянной тумбочке между их кроватями, в темноте комнаты стояла кружка Себастьяна, которая обычно полная чая, стоящая на чайном столике. Но лишь сейчас она была пуста, как и душа его хозяина: перед сном, Оминис обычно убирает всю грязную посуду, откладывая её в мойку, но почему-то сегодня, он решил оставить её там – пустую, с остатками чая на своём дне, но на привычной тумбочке.

***

Часы ровным, несбиваемым ритмом звучали на зелёной, мрачной стене, за окном перерывами выл сильный, не дающий спать ветер, беспокойной обдувающий стены и окна замка. Мысли, наполняющие всю голову Себастьяна, начали серьезно раздражать как красная тряпка перед лицом быка, становясь бесформенной кашей, не имеющей за собой никакой пользы. Он вздохнул, решив скинуть с себя свое плотное одеяло, которое ощущалось как лежащее поверх его уставшего тела камень. Повернувшись медленным движением тела в сторону Оминиса, чье дыхание уже было почти не слышно, но заметно, как тот без явной цели устремился взглядом в одну единственную точку в потолке, задумавшись о чем-то своем, он протянул руку к своему затылку, слегка почесывая его, в надежде быть абсолютно уверенным в том, что он когда-то, но сможет наконец сказать о скрытых словах прошлого, которые были глубоко скрыты в рамках души. Время, когда солнца почти не виднеется на горизонте, а ночь наступает раньше, чем можно было предположить, общее ощущение становится неприятным, а думать о чем-то плохом, даже в свободный момент, могло довести до самого настоящего сумасшествия. Он размыкает сухие губы, его голом звучит хрипло, будто очень бережным шепотом, когда он наконец начинает говорить. – Омин... Ты не спишь? – задал вопрос в абсолютную, беспросветную тьму Себастьян, чувствуя странное ощущение постепенно нарастающего напряжения. Сказанные слова Сэллоу будто отравили тишину, поменяв оттенок, сделав её ожидающей чего-то плохого, неожиданного, и обязательно ужасного события. Пауза. Долгая, действующей на разум как тик часов на сдаче очередного экзамена по теориям и основам зельеварения, и лишь на секунду ему показалось, что ответа не последует до ближайшего утра, а Мракс – на самом деле уже давно ушел в свой крепкий сон, не предупредив даже самым мелким знаком. Неосознанно он начинает считать колличество тиков, произведенных часами в пустоту, что было единственным занятием, которое могло унять его ожидание. 1... 2... 3... 4... 5... 6... И все это было странно. Оминис разомкнул веки, моргнув, слегка пошевелившись под слоем плотного одеяла. Разум и мысли абсолютно пустые, как эта кружка Себастьяна, стоящая на тумбочке между ними. Он потянулся к своим волосам, слегка взьерошив их, переворачиваясь всем телом на спину. – Нет. – спустя несколько долгих минут твердой, холодной тишины, Мракс отвечает тем же тихим голосом, будто открывая окно в начало диалога. Себастьян слабо приподнял уголки своих губ в облегчении, вздыхая: одно лишь слово, сейчас казалось полным и реальным разрешением, ощущение, что можно говорить без маски на лице и вечно избегающих взгляда глаз. Он вновь ощущает себя мальчиком, который когда-то учился на втором курсе, не соблюдавший правила, в глубокой ночи разговаривал со своим другом полушепотом, но лишь в это мгновение диалог не полон радости и смеха, а настольгией по старым чувствам, и ощущению, что душащая его змея, наконец, уползла с его шеи и плеч. Сэллоу убрал руку из под своей головы, снова поворачиваясь на спину, обращая взгляд на кромешную тьму и потолок кровати. Он прислушивается к стихшему свисту ветра за окном, как шуршит знакомое одеяло под его руками, и как слова отлипают от его нёба спустя долгое время ожидания момента и возможности, давая возможность заговорить. Почти недавно он думал о том, что ему стоит полагаться на самого себя, что в конце того самого тоннеля из кошмаров нет надежды на луч света, но в глубине души почему-то медленно расцветал один, но очень яркий цветок, который, как ему показалось, сделал один шрам на его внутреннем мраке. Он прочистил свое горло, когда он начинает говорить, его голос вновь неожиданно резал тишину. – Помнишь, как мы по случайности высыпали почти всю солонку острого перца в тарелку тому самому парню из Гриффиндора? Ещё на втором курсе... Он так сильно взбесился. – сказал он в полную тишину, на секунду вновь показалось, что часы начали издавать звук движения стрелок слишком громко. Оминис промолчал в ответ, не издавая ни единого звука, будто слова закончились совсем, застряли в горле. Настольгия накрывала волнами, воспоминания звуков смеха и адреналина от погони строгих взглядов учителей, что раньше казалось лучшим чувством на свете. Сэллоу не ждал ответа сейчас, медленно обращаясь глазами к лежащему в постели Мраксу. Он точно знал что его слова, сказанные в абсолютно тихий мрак, не будут увидены по выражению лица, но точно будут услышаны, даже если он говорит тише, на последних силах, чем звук, издаваемый часами. Он продолжил говорить тихим голосом, который сочил из себя каплю радости от воспоминаний. – Тогда, мы долго смеялись, и прятались от него так долго, что даже у меня заболели колени. На его губах слабо засияла искренняя улыбка, его слова напоминали диалог с самим собой в полную пустоту. Слетел легкий звук, почти похожий на задорный смешок, когда Сэллоу подложил себе под голову ладонь, ощущая, будто колючая проволка, тычащая прямо ему в шею, постепенно начинает ослаблять хватку. Оминис, ненадолго переместившись в воспоминание, как он тихо смеялся в воротник своей рубашки, прячась подальше от разъяренного однокурсника, как он кричал им, уходящим от него 'Я обязательно найду вас!', прикрывая ладонью свои губы, с которых так же слетает более сдержанный звук смеха, все так же слышимый для Себастьяна. Он прошелся по своим блондинистым волосам, чувствуя, как речь выходит из его уст самостоятельно, без его воли. – Тогда я так боялся, что нас поругают профессора... Встреча с Блэком могла бы стать для нас последним днём жизни в Хогвартсе. – Его голос звучит сухо, тихо, но ощущался как снег под лучами раннего, весеннего солнца. Себастьян издал лёгкий смешок в ответ, его напряжение в бровях наконец пропало, давая им расслабиться. Он убрал руку из под своей головы, всем телом укладываясь обратно на кровать, в его глазах на секунду показалось невидимое, но ощутимое чувство облегчения, медленно закрывающиеся в мимолётной тишине и спокойствии момента. – Мы потом очень долго вспоминали этот случай. Я до сих пор помню его слишком детально. – Он ответил чуть более громким, чем обычно это бывает, голосом, укладывая правую ладонь себе на грудь, ощущая, что беспокойный ветер за окном, воющий, словно одинокая темная дворняга, уже перестал быть таким значимым на фоне счастливых воспоминаний. Мракс медленно встал со своей постели, забирая с маленькой тумбочки ту самую оставшуюся кружку Себастьяна, крепко обвивая пальцы вокруг ручки. Он подходит к раковине, включая воду, удар журчащей воды об раковину заставляет Сэллоу открыть веки, ненадолго отбросив сон в сторону. Тщательно вымывая её, он ставит кружки их обоих на чайный стол, разливая по ним душистый, теплый чай. И на секунду, Себастьяну почти показалось, что даже там, в постели, он почти ощущает это тепло кружки чая, который он так любит. Вновь долгая, медленная нарастающая пауза между ними двумя появляется вместе с ароматным облаком чая, когда Себастьян приподнялся на своих локтях с мягкой кровати, замечая силуэт Мракса, скрытый в полумраке, медленно расставляющий кружки на столе, как он без лишних слов зажёг его лампу, которой он обычно пользуется при чтении книг в глубоких ночах, или работой в написании текста на пергамент, излучающая мягкий, желтоватый цвет, почти создавающее ощущение горящего рядом камина. Он медленно поднялся со своей кровати, не заправляя кровать, медленными шагом приближаясь к чайному столу, без лишних слов отвечая на приглашение Оминиса посидеть за кружкой привычного, мятного чая, отвести мысль от лишних грузов. Он поднял взгляд на стены, как те осветились зелёным от света лампы, как картины медленно зашевелились, когда он сел за стол, касаясь кончиками пальцев, холодных от ветра, ручки своей кружки с золотой линией – среди всего её уродства, золотая линия, склеивающие осколки воедино, почти выглядя как украшение, дополнение, делающее её особенной, отчего он слабо приподнял уголки своих губ, которым стало подниматься куда легче. Сэллоу облокотился на спинку деревянного стула, сжимая ручку своей кружки крепче, чувствуя, что пустая тишина между ними двумя, насколько бы уместной она бы ни была, слегка раздражала его, будто желая наконец сказать то, о чем он давно умалкивал; слова, которые долгое время прятались в глубине души, прилипшие к нёбу, за железными прутьями Азкабана. – Знаешь, Оминис, я часто вспоминаю тот день. Нет... Не тот самый. А совершенно другой, который был раньше. Когда мы ещё... Он остановился, слова будто застряли, а хватка на ручке слегка ослабла, чувствуя, что лимит сказанных им слов уже настиг его. Он сжал губы в тонкую полосу, подняв свой взгляд на молчаливого Мракса, медленно опустошающий кружку с чаем, смотря куда-то вдаль. И вновь он стих, но Сэллоу будто точно знает, что в отличии от него, у него всегда есть, что ответить, что сказать и сделать. Но он лишь сидит, убрав свою палочку в карман, опустошая кружку. Оминис положил кружку на стол с легким звоном, вздыхая так, будто бы слишком тяжело для тишины их момента. Раньше действительно было очень хорошо, когда башни и стены Хогвартса были слишком большими, как будто достающие до небес, что солнце ярче всех остальных огней в мире, и когда он почувствовал, что Сэллоу не ценит его как друга с аристократичным наследством и влиятельной семьей, а чувственного собеседника, друга на всю жизнь, родного брата, с которым рвешь раны, но знаешь, что они затянуться раньше, чем с другими. Он поднял свою голову, будто обращаясь к Себастьяну, оставив руку поверх своей кружки, тени и свет от лампы будто подчёркивал его лёгкое напряжение в лице. – Я тоже. – тихо, почти неслышимо сказал он делая глоток своего чая. Себастьян опустил свои плечи, так же прислоняя край кружки к своим губам, отпивая глоток чая. Ответ, длинною в два несовершенных слова, заставляют в его душе что-то разжаться, выпрямиться, снова начать глубоко дышать, разгово оказался лучше любого целителя из больницы святого Мунго. Вновь наступила успокаивающая разум тишина за кружкой теплого чая и спокойствии момента. В нескольких сказанных ими словами было всё, о чём душа пыталась утаить все эти месяцы нескончаемой зимы. Себастьян взял свою кружку двумя руками, чувствуя, что сил становится меньше с каждым тиком, созданных часами, как вдруг он ощутил, что-то... довольно лёгкое, невесомое. Разум абсолютно пуст, мысли растворились в тишине как щепотка листьев бадьяна в котле, когда от ощущений остаётся лишь теплота напитка, и чувство, что этот шрам – не совсем боль, а его личная изюминка, то, чем он сможет отличится от остальных. Среди пустоты затихшего разума, Сэллоу слегка напряг свои брови, когда на поверхность всплыл тот самый момент из его учебы на втором курсе, который всё ещё ярким пятном оставалось у него на душе.

Звенящий колокол будто восклицает об окончании урока зельеварения, когда Себастьян, радостно подхватив учебники, устремился к выходу из кабинета, стремясь как можно быстрее попасть на урок по освоению метлы.

– Оминис, ну где же ты? Давай, быстрее! Я не хочу пропустить урок мадам Когавы. – радостно воскликнул он, держась за перилла лестницы, слегка обернувшись назад, замечая взглядом Мракса, пытавшегося поспеть за своим другом, под его плечом он держал свою сумку.

– Подожди, Себ! – подходя к нему, его дыхание сбитое, тяжелое от бега, когда он наконец идёт рядом с ним, укладывая руку на свою грудь.

Сэллоу слегка приподнял свои брови в лёгком удивлении, издавая задорный смех на слова, сказанные Оминисом.

– Меня так называют только несколько моих друзей, и Анна. – он ухмыльнулся, обернувшись в другую сторону, слегка махая своей рукой в знак приветствия компании его знакомых с Когтеврана.

Оминис промолчал, не сказав ничего в ответ, но на его губах появилась легкая, заметная и довольная собою улыбка, когда он понравил учебники под своим плечом, продолжая идти на урок мадам Когавы с новым чувством на душе, не до конца разобранным на кусочки.

Опустив пустой взгляд в кружку с чаем, слегка проворачивая её на одном месте, в тишине комнаты, он подумал о вещи, которая стала волновать только сейчас.

'А улыбнулся ли он тогда? Или мне просто показалось?'

Ответа не последовало, лишь звук металлической ложки, ударяющейся об стол. Он приходит в себя, делая небольшой глоток чая, приподнимая свой взгляд на Оминиса. Сэллоу все ещё не решается спросить, оставляя несказанные слова глубоко в душе, а ожидание ответа повиснуть над ним в воздухе, как незаметный пар, исходящий от чая. Угли внутри камина давно догорели, погаснув с уходом тишины в комнате, сливаясь с мраком комнаты. Оминис тихо встал из-за стола, отложив свою кружку в раковину на завтрашний день, медленным шагом уходя к постели, ставя невидимую точку на их диалоге. Шаги неслышимые, почти невесомые, когда он ложится в свою кровать, оставляя любимый фонарь Себастьяна так же гореть, освещая для него стол с кружкой. Лёгкое шуршание тканей, взъерошенные волосы на подушке, и сон забирал в свои пушистые лапы, когда он тихим, но достаточно слышимым голосом произнёс слова. – Спокойной ночи... – он ненадолго затих, говоря более тихим голосом. – Себ. Последний удар. Сэллоу повернулся в его сторону, на его лице появилась слабая, почти незаметная невооружённым взглядом улыбка, когда он кивнул, отложив свою кружку в сторону. – Спокойной ночи, Оминис. – сказал он чуть громче привычного, оборачиваясь к фонарю, который все также ярко освещал стол и кровати. Он потянулся к нему рукой, медленно заставляя свет потухнуть внутри стеклянного купола, раствориться во мраке и тишине, когда он тихо встал, отложив свою кружку в раковину рядом с кружкой Мракса – ручкой к ручке, которые всё ещё хранили в себе тепло рук их обоих. Он подошёл к своей кровати, укладываясь в неё идеальным пластом, его взгляд ненадолго обратился в потолок кровати, ощущая в теле лёгкий спазм, и ощущение приятной усталости, впервые за столько времени. Завтрашнее утро точно должно быть лучше вчерашнего.

***

Солнце поднимается над землёй с яркими лучами, которые фильтровались через стекла окон, заставляя тусклый свет слабо проникнуть свет, подсвещая зеленые стены. Где-то слышится лёгкое журчание воды, камин где-то слабо потрескивал рядом с двумя кроватями, когда Оминис медленно просыпался, бледная кожа слегка осветилась тусклым светом, чувствуя абсолютную пустоту в голове, но в руках ощущались отголоски слабого тремора. Он положил прохладные ладони на лицо, выдыхая в них – всё по прежнему привычно и знакомо, а камин, среди всего привычного, горит слишком ярко, вчерашний диалог в темноте и тишине в компании теплой лампы будто создал новый слой поверх этой комнаты. Он встал с кровати, подходя к раковине – кружки со слабыми осадками внутри себя остались со вчерашнего вечера, но нежелание прикасаться к ним возникло лишь сейчас. Схватывая обе из них, он с неохотой промывает их под потоком прохладной воды, после чего заливая их водой с чайника, добавляя небольшую порцию свежих, мятных листьев. Запах, хоть иногда и раздражающий, но достаточно приятный, чтобы заставить почувствовать что-то схожее с гармонией. Он поставил две кружки на стол, ощущая прохладу комнаты, отчего слегка пригретая одеялом кожа от утреннего сквозняка покрылась мурашками, дрожью пройдясь волной по телу, которые не мог побороть даже активно горящий камин. Мракс обернулся в сторону, прислушиваясь а звукам вокруг него – лёгкий храп Себастьяна под тёплым одеялом в постели, ткани слегка шуршали от вечного взаимодействия с кожей и телом. Ещё одно их различие в том, что он точно жаворонок, который встаёт по первым признакам начала дня, а Сэллоу – самая настоящая сова, которая высыпается до самого обеда, не упуская лишней возможности отоспаться. В ощутимой, спокойной тишине комнаты, он думал о том, что происходит внутри его собственного мира, который вечно крушился и восстанавливался обратно, заключённый в рамки под названием "душа". Будто толчок после обвала и катастрофы, но с этим все ещё можно было жить, даже если иногда случались крушения зданий, не подлежащих ремонту. Его пальцы ударяют по кружке тихим ритмом, когда он наклоняет свою голову на правое плечо, вспоминая об очередной отработке в больничном крыле – будто бы директор Блэк явно хотел, что бы за месяц они принесли замку больше пользы, чем эльфы, которые работают в нем почти каждый день. Нелепица. Шорох одеяла прекратился, заставив тишину полностью воцарить над комнатой. Себастьян медленно поднимается со своей кровати, поднимая свои руки вверх, чувствуя, что несколько костей в его теле с хрустом встали на своё место, отчего от резко выдохнул. Приятно ощутимая боль и усталость ощущалась в каждой конечности, когда он поднимается с кровати, поправляя взъерошенные от вечных поворотов в кровати волосы. На коже, разогретой слоем теплого одеяла, так же появились мурашки от ощутимой прохлады в комнате, а от бледных лучей солнца на стенах, которые заставляют почувствовать себя неуютно, он поднял свой взгляд вперед, заметив, что Оминис уже не спит, а сидел один за столом, медленно опустошая кружку чая. Слегка согнувшись, он сидел к нему спиной, но в той же позе, что и вчера вечером. Он слегка прищурил глаза, замечая свою кружку с трещиной на столе неподалеку от Мракса, исходящий от нее пар свежего чая устремлялся вверх, чей запах уже казался таким привычным за последние дни. Лишь раньше, Оминис ставил вторую кружку на стол под предлогом "на всякий случай", и уходил по своим собственным делам без предупреждения, как жест обыкновенной внимательности к расписанию подъемов друг друга, почти формальности. Но сегодня, он сидел за одним столом с его полной кружой, никуда не уходя, и будто специально ожидавший его, когда он присоединится, ощутить вновь это чувство, что его присутствие делит кто-то ещё. Себастьян слегка приподнял брови, медленно вставая на ноги, которые ощущались будто бы ватными, медленным шагом подходя к столу. Не произнося ни слова, он кивнул, присаживаясь на свою сторону – в кружке крепко заваренный чай, как сильно любит Сэллоу, рядом стояла сахарница в стеклянной, миниатюрной вазе, вместе с парочкой палочек свежей корицы. Аромат был лёгким, смешающий в себе все запахи, когда он отпил глоток чая, почти ощущая, как он горячей волной течет по всему его телу, оставляя лёгкий ожог на языке – очень ощутимый, но странно приятный. Как будто вновь напоминание о том, что он все ещё жив, есть и будет. Их взгляды были обращены куда-то в свои стороны, каждый разум думал о своем личном, тишина была немым психологом для каждого, выслушивающая проблемы через выражения на лице. Себастьян слегка поморщился, ощутив сильную горечь чая, обращая свой взгляд на стоящую на столе сахарницу, решив добавить в свой чай немного сахара. Он потянулся рукой к стеклянному куполу, дотрагиваясь до крышки. Неожиданное ощущение холодка под кончиками своих пальцев. Он поднял взгляд, замечая, что его пальцы коснулись руки Оминиса, который пытался взять металлическую ложку, лежащую рядом. Тишина и пауза неприятно накапливалась слоями, а Себастьян будто застыл, смотря на руку, а на уме лишь стоял вопрос "почему он не отдернул сразу?", на который он не сможет найти ответа. Рука, будто специально оставленная там на какое-то время, спустя пару секунд была убрана Оминисом, двигая другой рукой сахарницу немного вперед, поближе к Сэллоу. Достаточно, что бы он смог дотянуться. Себастьян смотрит на сахарницу, которую придвинули поближе к нему, в ответ делая лишь слабый кивок. На секунду ему показалось, что эта сахарница, и холод ладони Оминиса что-то передали ему, то, что может быть громче любых слов, которые он произносил вслух. Мракс допивает кружку со своим чаем, оставляя её на прежнем месте стола. Вставая из-за стола, он тихо подошёл к своему шкафу, рядом трескающий камин создавал почти симфонию вместе с шуршащей одеждой, оставляя Себастьяна пить чай за столом одного. – Я надеюсь, ты помнишь, что сегодня нам нужно идти на отработку в больничное крыло? – прямо спросил он, застегивая пуговицу на шелковой мантии. Себастьян опустил наполовину опустошенную кружку на стол, недовольно сводя брови к переносице. – Ах, да... Вот только, я не помню, где я в последний раз оставлял свою мантию. – сказал он, почесывая свой затылок от легкой волны неловкости момента, смотря в кружку. Оминис глубоко вздохнул, ничего не отвечая в ответ на сказанное. Он закрыл дверцу темного шкафа, его палочка спрятана в кармане его мантии, выходя медленным шагом из комнаты в коридор гостиной, дверь за его спиной захлопывается с лёгким грохотом. Сэллоу допивает остатки чая в кружке, поднимая свой взгляд на кружку Оминиса, стоящую на столе – всегда сияющая от чистоты, даже в самом страшном мраке. Он встал из-за стола, слегка подтягиваясь, разминая свои мышцы, которые приятно болели, отголоском напоминая о себе где-то в спине, звук сухого треска от плеча раздался в тишине комнаты, а странное чувство расслабления нахлынуло на него, когда он подошёл к своей кровати, обращая внимание на темно-зеленую ткань, лежащую поверх его одеяла. Себастьян протянул к ней свою руку, медленно раскрывая её – мантия Оминиса с мелкими инициалами на капюшоне, которую он оставил на его кровати. Он поднял брови в лёгком недопонимании, волна удивления покатилась за чувством вслед. Слова казались чересчур лишними, а на душе будто что-то треснуло, заставив его вздохнуть. Надевая на себя мантию, поверх своей одежды, он ощущает её шелковистость и ощущение, приятное для руки, застегивая на груди пуговицу. Взглянув на отражение в зеркале, прежде чем выйти с комнаты, он слабо улыбнулся, чувствуя, будто сквозь решетку Азкабана сочился слабый, мутный свет

А на столе, остались стоять кружки, повёрнутые ручками друг к другу, ждущие своих владельцев.