perennial

      В тот момент, когда март плавно перешел в апрель, Донхек вышел замуж.              «Конец вражды трех поколений: свадьба Ли и Ли» — это единственная статья, которую они публикуют в «Korea Herald». Хороший выбор, чтобы вызвать небольшую сенсацию, которую будут сначала все обсуждать, ведь они довольно популярны, а вскоре и совсем перестанут. В статье также опубликованы кадры эксклюзивной фотосессии, которую Донхек почти не помнит. Той фотосессии, на которой они в парных браслетах «Cartier LOVE», почти отвлекающих внимание от неприметных колец. Почти, но не полностью.              У Dispatch был тяжелый день, когда Донхек отправился их забирать.              — О, официально лишен свободы. Поздравляю. Как хорошо, что не я, — хихикает Ренджун в телефон всего через несколько секунд после того, как статья приходит Донхеку в сообщениях.              Донхек прижимается головой к стеклу. Из его рта идет пар и сгущается вокруг: здесь влажно и холодно, каким и был весь март.              — Инджуни, дело времени. Однажды ты моргнешь, а на твоей руке уже будет висеть браслет стоимостью в двадцать миллионов вон, который ты даже не сможешь снять. Только если отвинтишь свою руку от запястья.              — Звучит довольно болезненно. Твой муж еще не пытался каким-то волшебным образом избавиться от него? Знаешь, он типа...              — Мой муж, — говорит Донхек, буквально выплевывая это слово, вбирая в себя все чувства, переполняющие его грудь. — Ты мог бы толкнуть моего мужа в грязь, а он в течение нескольких секунд безвольно свалился бы в сторону.              — Серьезно? Мы об одном и том же Марке Ли? Подожди, пока пресса не услышит об этом.              Внизу все его чемоданы и коробки стоят готовые, чтобы их отправили домой к Марку Ли. Донхек тоже ждет, когда его отправят домой к Марку Ли.              А пресса услышит лишь о том, какой он способный и трудолюбивый. Идеальный муж. Что за гребаная шутка.              — Ренджун-а, — вздыхает Донхек, — ты ведь навестишь меня?              Чего Донхек не говорит, так это: «Ты примчишься с оружием в руках, чтобы вытащить меня оттуда, если я позвоню?»              — Разве я приглашен? Что Марк скажет об этом?              — Я уверен, что он будет гостеприимным хозяином.              Чего еще Донхек не говорит, так того, что тоже хотел бы это знать.                     

***

                    В последний раз Донхек видел Марка на их свадьбе, которая была примерно четыре дня назад. Под предлогом первой брачной ночи их увезли в президентский люкс, где Донхек лишь смотрел в потолок, лежа неподвижно на огромной кровати, в то время как с дивана доносился тихий храп Марка.              Марк это… Марк. И в этом вся проблема. Он безукоризненно вежлив, его манеры безупречны — результат их схожего воспитания: буржуазного, официального. Разница в том, что Донхеку это, похоже, никогда и не нравилось. Это можно было заметить, когда его матери приходилось каждый раз напоминать ему поправить что-то, если он допускал ошибку. Его плечи, его улыбка, серебристый узел галстука у основания шеи, запонки в тон.              И Донхек продолжал задаваться вопросом, задумается ли кто-нибудь были ли эти двое вообще влюблены друг в друга, раз они заключили брак. Сошлись ли звезды именно так, чтобы заставить их выбрать именно эту дату свадьбы; задается ли кто-нибудь вопросом, мечтали ли они о том моменте, когда их руки соприкоснутся во время обмена кольцами; стал ли кто-нибудь сомневаться во всем этом, увидев, как Марк оставляет едва заметный поцелуй прямо в центре губ Донхека.              Хеку даже было почти не больно.              И когда Донхек окончательно входит в свой новый дом, все его коробки и чемоданы, полные одежды и средств по уходу за кожей, находят свое законное место без его помощи — ему не пришлось даже пальцем пошевелить. В каждом углу гостиной он замечает разбросанные свечи ручной работы. Свет настольных ламп придает комнате тепло и уютную атмосферу в сумерках дня. Но солнце все еще садится слишком рано.              Донхеку стало понятно, что свечи зажег не Марк, потому что тот быстро задувает их, пока ведет Хека по дому, показывая каждую комнату. Марк словно сотрудник аэропорта, раздающий указания, также быстро и отстраненно. Как будто Донхек не находился здесь уже несколько часов.              Дом большой и просторный: идеальное сочетание роскошной мебели будто с подборок «дом мечты» на Пинтересте. Но он слишком чистый и пустой. Донхек знает, что Марк живет либо здесь, либо в своем пентхаусе в районе Каннам. Именно это и пробирает на смешок — вот же, Хек, разве это не то, что ты просил?              — Тут обеденный стол, если честно, я тут не ем. О, и телевизор: кабельное телевидение, Netflix, Amazon Prime, не стесняйся просто скажи мне, если нужно что-нибудь добавить, например, HBO, я на самом деле не…              — Все в порядке, Марк-щи, — говорит Донхек, — мне кажется, что ты на самом деле многого не делаешь. Все правда в порядке, я тоже не смотрю телевизор, — он не хотел, чтобы эти слова прозвучали с насмешкой, но они все равно звучат именно так.              — Хорошо, — лишь отвечает Марк, а на его лице та самая маска вежливости, которая, кажется, никогда не треснет.              — Но думаю, я бы, — растягивает слова Донхек, проводя рукой по массивному деревянному обеденному столу. Марк облокотился на кухонный островок, за которым стоят два высоких стула и разделяющая их двоих мраморная перегородка. Донхек не может представить, как они сидят там бок о бок, разделяя завтрак. — Я бы хотел есть здесь.              — Ты можешь делать все, что пожелаешь. Хочешь продолжить тур?              — Конечно, — отвечает Донхек, но все его внимание приковано к огромным окнам и уходящим лучам света, которые просачиваются внутрь. Даже когда они поднялись на холм, вся местность была окутана какой-то туманной атмосферой. Туман оседает на безупречно зеленом газоне, который теперь простирается так далеко, насколько может видеть Донхек. Становится еще более одиноко.              — Ты занимаешься садом? — спрашивает он, хоть и знает ответ. Хек продолжает следовать за Марком вдоль окон по коридору, ожидая, что ему покажут небольшой тренажерный зал рядом с ванной и его спальней, которые он уже нашел самостоятельно. Марк стоит к нему спиной, и Донхек может видеть его лопатки, плотно врезающиеся в его- о, боже. Достаточно.              — Я похож на садовника? Честно говоря, я больше люблю наблюдать, — отвечает Марк и останавливается в конце коридора. В профиль его нос прямой и почти незаметный, а надутые губы заставляют Донхека пожалеть, что он вообще на них смотрит. Его шея — бесконечное пространство вплоть до ключиц, выглядывающих из выреза его безупречно белой рубашки.              — Спасибо за экскурсию, — говорит Донхек наполовину честно, уже протягивая руку к дверной ручке своей комнаты. Ему интересно, спит ли Марк с открытыми жалюзи. Ему нравится, чтобы в комнате было тепло? Прохладно? Имеет ли это какое-нибудь значение? — Ты не возражаешь, если я уберу это отсюда?              И Марк, всегда вежливый Марк, слегка наклоняет голову и оставляет Донхека изучать планировку своей комнаты в одиночестве.                     

***

                    Донхек хотел бы, черт возьми, хоть раз в жизни не просыпаться под звуки дождя.              Он хотел бы выпить кофе на залитой солнцем террасе и посмотреть на пустой сад, куда он пошел бы прогуляться сразу после этого.              Но, как и каждый день, спустя минуту после его пробуждения, сбитый с толку, обнаружив себя не в своей постели, Донхек хватает телефон с чужой тумбочки. Он, все также не веря, смотрит на сочетание кольца и браслета, сверкающих на его руке, раздраженно смотрит сквозь пальцы, чтобы увидеть серый день и ту часть окна, которая не закрыта огромными автоматическими жалюзи, но забрызганную каплями дождя, и все также мечтает о солнечном свете.              Марк из тех людей, которые скрупулезно относятся практически ко всему. Особенно к своему распорядку дня.              Донхек старается изо всех сил соответствовать ему, но он настолько запрограммирован отвергать все, что напоминает рутину, что в итоге ему просто становится плевать на распорядок. Марк давал Донхеку практически все, чтобы тот не путался у него под ногами, и все же они, кажется, всегда натыкаются друг на друга.              Их разговор обычно короткий и слишком вежливый, извинения, когда им нужно пройти мимо друг друга в дверях или на кухне, вопросы о настроении, и самое частое: «Нужно ли тебе что-то?». О чем можно еще говорить, когда их жизни едва пересекаются?              Марк дает Донхеку все, как его, вероятно, проинструктировали, как ему, вероятно, внушали с самого детства. Донхек старается не выходить из себя от этой информации (что не так уж и сложно, поскольку то, что Марк во всем тряпка и зануда, лишает его всего удовольствия).              Идеальные улыбки, идеальная опустошенность. Идеальные незнакомцы, которые учатся существовать вместе.              К его счастью, Марк предоставил достаточно возможностей, чтобы их встречи не произошли; с его неизменными привычками просыпаться в определенное время и возвращаться домой, когда Донхеку уже слишком поздно выходить за пределы своей комнаты. Донхек взял отгул на работе, Марк — нет. Есть более неотложные дела, которыми ему нужно заняться, например, семейная фирма Донхека, которую он развивает.              И не то, чтобы Донхеку было прямо запрещено выходить на улицу. Просто ему мягко намекнули, что было бы лучше помолчать, пока шумиха вокруг них обоих не уляжется.              Хек думает о скопившихся на его телефоне сообщениях, которые он упорно игнорировал, в основном от Ренджуна и Джисона, или о двух пропущенных звонках от его матери.              В последний раз, когда он разговаривал с ней, она держала его за щеки ладонями.              — Семьи, подобные нашей… — начала его мама. — Я тоже выходила замуж не по любви. Пусть у вас все получится, получится для всех нас.              Донхек хочет путешествовать с рюкзаком по Камбодже. Донхек хочет загорать на яхте посреди Индийского океана. Последнее, что он хочет делать, — это играть в семью с кем-то, чей словарный запас, кажется, пугающе скуден, даже несмотря на то, что он юрист.              Вместо этого Хек выкатывает из гаража пыльный коврик для йоги перед огромными окнами и наблюдает, как накрапывает дождь. Вместо всего этого он смотрит на безупречно пустой сад, и у него возникают самые безумные мысли о том, чтобы посадить ряд за рядом цветы или грядки с овощами, ведь эта пугающая пустота ему порядком надоела. Подсолнухи. Горох. Он мог бы посадить горох. Если это будет продолжаться так долго, то он начнет рисовать решетку Пеннетта и вернется к школьной менделевской генетике. Биология всегда была его любимым предметом.              Он хочет зарыться пальцами в почву, все еще влажную от нескончаемого ливня, и наблюдать, как растет что-то дикое и непокорное. Почувствовать свободу под лучами заходящего солнца и перестать чувствовать, что он хочет раствориться в своей коже.              Им доставляют даже продукты. Позже на неделе должен прийти повар, чтобы на время оставить их наедине. Чем они должны были заниматься всю эту неделю? Заниматься любовью на кухонных столах? Вот что уединение, а не то, что Марк едва лишь смотрит в глаза своему мужу.              И вот Донхек готовит: сначала для себя, ну, и для кого-то. Он печет булочки с корицей просто так, ради удовольствия, и подумывает оставить Марку записку со словами: «Ешь хорошо, милый!». Записка была скомкана и отправлена в мусорное ведро еще до того, как Донхек дописал первый слог последнего слова.              Тем не менее, утром он всегда находит посуду в посудомоечной машине, которой Марк, должно быть, пользовался.                     

***

                    Лучший из всех этих однообразных дней — день обнаружения винного погреба Донхеком.                     

***

                    Донхек впервые увидел Марка на обложке журнала Forbes, который его мать раскладывала на кофейном столике в своем офисе почти четыре месяца. Конечно же, Хек слышал о нем и раньше, но в его воображении Марк был скорее неуклюжим подростком с жирной кожей, а не человеком, смотрящим на него с главной страницы такого журнала.              Вот почему, когда Донхек приоткрывает завесу тайны, он немного радуется и гораздо больше, чем он готов признать. В одно из обыденных утр он становится свидетелем того, как Марк Ли подготавливается к тому, чтобы стать, ну, Марком Ли? Адвокатом-суперзвездой, чье последнее дело держит всех в напряжении.              Несмотря на то, что дом огромных размеров, кажется, что комната Донхека — единственная, в которой есть собственная ванная; Марк пользуется той, что в коридоре, мимо которой младшему приходится проходить по пути в свою комнату.              Та, в которую он заскакивает, чтобы очень быстро вымыть руки, и уже находит там Марка. Донхек убежден, что нет ничего более уязвимого, чем человек в ванной сразу после пробуждения.              А у Марка во рту зубная щетка, на макушке растрепанные волосы, завивающиеся к затылку. Донхек наблюдает, как он сначала смачивает кончики пальцев, а затем зачесывает их назад с помощью незаметной безымянной, но, несомненно, дорогой помадки.              А еще Марк без рубашки.              Он худой, из-за чего мышцы выделяются еще больше; широкие плечи переходят в тонкую талию, а округлая задница выглядит почти неприлично в тех брюках, которые на нем надеты. Донхек определенно должен перестать пялиться. Он должен…              Сонные глаза Марка на мгновение встречаются с его глазами в зеркале.              — Тебе что-то было нужно? — спрашивает старший. Хек просто не может отвести от него взгляд, поскольку все это, кажется, успешно усыпило его мозг, переводя его в неактивное состояние. Он лишь дольше обычного смотрит на Марка, который надувает губы, чтобы нанести на них тонкий слой масла для губ. Масла с оттенком.              — Нет, — лишь смог ответить Донхек, резко разворачиваясь. «Прости» вертится у него на кончике языка.                     

***

                    Спина Донхека обычно беспокоит его по вечерам. Иногда, конечно, он тоже просыпается со знакомой болью, но обычно она появляется после того, как он уже принял душ, переоделся в пижаму и приготовился ко сну.              Коврик для йоги находится в гараже, туда Донхек возвращает его после каждого использования. Гараж настолько забит беспорядочно расставленными вещами и шкафчиками, что он даже не замечал, что рабочий стол в одном из углов на самом деле используется, пока не вошел и не обнаружил там сидящего Марка.              При звуке открывающейся двери старший сильно вздрагивает, наполовину приподнимаясь со скрипучего компьютерного кресла, которое он занимает.              — Привет? — неуверенно здоровается Донхек. — Извини, я не знал, что ты здесь работаешь.              Марк на секунду отвлекается от того, чтобы прикрыть электронные таблицы на стене перед собой всем телом. У него открытый ноутбук, рядом стопка книг и что-то похожее на попытки нарисовать фигурки из палочек и хаотичные стрелки на бумаге в серую линовку.              — Все в порядке. Я, эм, да. Я здесь работаю.              На столе Хек также замечает чайную чашку и кусочек недоеденного брауни, который младший испек днем.              Донхек в своих шелковых шортах и футболке безразмерного размера, закрывающей их почти наполовину. В тускло освещенной комнате трудно что-либо разглядеть, но… Взгляд Марка скачет то вверх, то вниз, но задерживается на том месте, где ткань на бедре заканчивается. Интересно.              В любой другой вселенной Донхек вытянул бы ногу вперед, возможно, подтянул бы ткань шорт повыше, может быть, даже почесал кожу на торсе, позволяя рубашке задраться за талии, мельком оголяя нижнюю часть живота.              В любой другой вселенной у Донхека был бы шанс соблазнить своего мужа до свадьбы.              Эти мысли заставляют его тихо фыркнуть.              — Я сказал что-то смешное? — спрашивает Марк с непониманием.              Марк тоже одет в повседневную одежду: спортивные штаны и темно-зеленая толстовка с капюшоном, завязки скреплены маленьким бантом у основания горла. Непривычно видеть его без костюмов, так он выглядит моложе. Еще и очки в черной оправе, на которые падает свет, когда старший поворачивается к Хеку лицом.              — Нет, просто это все заставляет меня задуматься. Мы едва ли ведем себя как обычные соседи. Я ничего о тебе не знаю, и все же мы должны быть…              — Женаты? — заканчивает за него Марк.              — Женаты. Мужья. Делать то, что делают люди, когда они преданы друг другу навечно или что-то в этом роде. Это довольно забавно.              — Делать что, например?              — Ты хочешь, чтобы я описал тебе это в мельчайших подробностях? — Донхек хитро смотрит на него.              — Донхек-щи, я не…              — Проще говоря: «Да я лучше откажусь от всей этой аферы, чем буду жить с кем-то, кто норовит сбежать, едва я в соседней комнате вздохну, словно я… не знаю. Какая самая заразная болезнь?              — Корь?              — Она самая. Ты меня понял.              — Нет, я… — и, ого, маска идеального Марка Ли треснула, потому что это была его застенчивость? Нерешительность? — Прости, просто… раскрываю карты: я понятия не имею, что я делаю. Я здесь настолько не в своей тарелке, что у меня чуть кожа не покрывается мурашками.       — Ах, прямо как я с корью. Посмотри на нас, брак и правда заключен на небесах.       — Извини, это ты мне так открылся? — Марк поджимает губы.       Марк разворачивается на стуле так, что одновременно выглядит больше и меньше. Пальцы его левой руки вытягиваются и, как будто это неосознанный жест, начинают крутить кольцо на безымянном пальце.              — Видишь, это именно то, что… Донхек-щи, я не силен во всем этом, — Марк размахивает руками.              Хек делает глубокий вдох, стараясь не дать выйти накопившейся ярости, как это было бы около двух недель назад, до того, как он смирился со всем этим. Что также было до его визита к психотерапевту.              — Что? Игры, в которые нам приходиться играть только потому, что судьба распорядилась так, что мы родились, и это принесло определенный статус? Теперь и я раскрою карты: я уж тем более не получил никакой пояснительной записки.              — Я в этих играх несилен.              — Что ж, тебе лучше, блядь, научиться играть, Марк Ли. Я не собираюсь таскать за собой твой вес до конца, сколько бы времени это ни заняло.              — Хорошо, — Марк снова замкнулся, но в уголках его глаз что-то загорается. — Может, ты знаешь какого-нибудь хорошего учителя?              Донхек снова вдыхает и, наконец, может заставить свои ноги двигаться достаточно, чтобы схватить коврик, ради которого он пришел сюда в первую очередь. Он задумчиво напевает, поворачиваясь обратно к Марку.              — Единственного, чье условие — не разговаривать официально со своими ученикам.              — Я могу согласиться на эти условия. Донхек-а.              Это не кажется чем-то грандиозным.              Но в душе Донхека все-таки воцаряется тишина.                     

***

                    Дни расплываются, как вода, пролившаяся на чернильную ручку.              Марк уходит на работу.              Донхек сидит в своем настоящем офисе, который явно не используется, и планирует три разные кампании для новой парфюмерной линии, которую он хочет продвигать. Он даже подумывает позвонить своей матери и попросить ее позволить вернуться на работу.              Он понимает, что это не навсегда. Хек просто немного раздосадован тем, что Марк уходит на несколько часов подряд, а ему приходится в одиночестве приспосабливаться к своей новой жизни. Донхек готов поспорить, что он приспособился к семейной жизни, как только научился ходить. Что также, скорее всего, было неестественно рано.              Компьютер в его собственной комнате настроен неплохо, но этого хватило на несколько дней. Даже на несколько часов каждый день. Но спина Донхека начинает капризничать, если он сидит слишком долго, и ему приходится делать перерывы, а потом ему просто становится скучно.              Безумные мысли и импульсивные походы по магазинам отвлекают его: деревообработка, изготовление свечей, резка линолеума, изготовление террариумов, керамика. Он даже уже занимался изготовлением ювелирных изделий.              Машина Донхека стоит в настоящем гараже, который не является прославленным рабочим пространством Марка. Он едет в продуктовый магазин в полной маскировке: неприметная кепка, закрывающая верхнюю половину лица, и маска на нижней половине. Не то чтобы ему было все равно, он просто не особо хочет выслушивать лекцию по технике безопасности на тот случай, если его узнают, особенно вскоре после того, как все это произошло.              Багажник, полный продуктов, и американо со льдом в подстаканнике; садовый центр — просто логическое завершение его прогулки. Открытая статья «Как пересадить растение» с фотографиями, загруженными в его телефон, и неопознанным комнатным растением, ожидают его на кофейном столике.              Донхек даже покупает перчатки, но в итоге проделывает весь процесс голыми руками. Земля рассыпается мимо на плитку в гостиной, пахнет, словно в садовом центре; растение, которое находится в пакете, поддается под руками Донхека и располагается уже в новом горшке.              Оно приподнято над полом тремя закругленными деревянными ножками и, честно говоря, очаровательно.              Донхек задается вопросом, заметит ли Марк эти изменения.                     

***

                    Хек застает старшего роющимся на кухне через несколько дней после их разговора в гараже.              Марк держит в одной руке букет, поднимая его высоко в воздух, как будто хочет нанести минимальный ущерб, в то время как его тело почти наполовину находится внутри одного из шкафов.              — Ты не знаешь, где у нас хранятся… У нас есть дома вазы?              — Это твой дом, Марк. Хен, — добавляет Донхек, подумав.              — Наш, — по лицу Минхена было понятно, что он сожалеет о сказанном, что его дырявый рот плохо фильтрует сказанное и он уже это сказал. Тем не менее, Хек восхищается им за то, что он продолжает. — Наш дом, разве нет?              — Я не знаю. Зачем она тебе нужна?              Марк лишь фыркает на это.              Что-то изменилось в Донхеке после этой ночи. Часть его, именно та часть, которую он почти подсознательно держал мертвой хваткой, часть, которая вызывает волну эмоций, начинающуюся у основания его позвоночника, когда он видит, как Марк слегка закатывает глаза от его слов. Это заставляет его почти с нетерпением желать большего.              — Держи, — старший протягивает букет Донхеку. Он составлен почти исключительно из подсолнухов, ярко-желтых, выделяющихся на фоне зелени и оберточной бумаги бежевого оттенка. — Но, если ты предпочитаешь, чтобы бедные цветы обезвоживались, засохли и умерли — твое дело.              — Ох, как удивительно заботливо с твоей стороны. Твоя матушка подбила тебя на это?              — Нет. Я, эм…              Пока Марк подбирает слова, Донхек поднимает подсолнухи, чтобы прикрыть нижнюю половину своего лица, а также любые нежелательные движения ртом, которые могут проявиться. Минхен определенно спросил мать младшего. Единственный другой вариант — Ренджун, и эта мысль, честно говоря, ужасает.              — Завтра… Благотворительное мероприятие от имени моих родителей, практически не подлежит обсуждению. Они хотят, чтобы мы появились вместе. Я думаю, костюм для тебя будет готов утром.              — Я знаю. Тебе не нужно подкупать меня, я все равно обязан там быть.              — Я тоже знаю, — говорит Марк и больше ничего не предлагает.              Донхек, не прерывая зрительного контакта, тянется к шкафчику дальше вдоль стены, ведущей в коридор, и достает большую прозрачную вазу, простую по форме, полагаясь на красоту того, что в нее кладут.              — Ну что ж. Мы сделаем все, что в наших силах, Марк Ли.                     

***

                    Одетый в безукоризненный костюм от Тома Форда, Марк выглядит как муж Донхека, которым он и является. Аккуратный, стойкий, два года подряд занимающий первое место в рейтинге успешных мужчин Forbes младше 30.              Донхеку приходит в голову одна безумная мысль о том, чтобы взяться за пуговицы рубашки Марка и расстегнуть их, но всего на минуту, на несколько безумных секунд, прежде чем Марк замечает его, стоящего в фойе.              Это их первое совместное публичное появление после свадьбы. Донхек потратил весь день на подготовку, потому что это именно то, для чего он был создан, чего от него ожидают. И именно поэтому он будет чертовски хорош.              — Сегодня никаких цветов?              Взгляд Марка задерживается где-то в районе шеи Донхека. Тот знает, что простой бриллиантовой капли, сидящей на его яремной вене, достаточно, чтобы подчеркнуть место, где сходятся его ключицы; на нем рубашка без воротника из шелка цвета слоновой кости в паре с костюмом от Prada, тени для век оттенка «Знойная роза». Он знает, что выглядит хорошо.              — Цветов нет, — подтверждает Марк, протягивая ему плоскую прямоугольную коробку, — Но я вроде как надеялся, что ты наденешь это.              — Что за подарки, Марк Ли? Тебе лучше быть осторожным, иначе однажды у меня может сложиться неправильное представление, — это стоило того, чтобы увидеть, как удивленно взлетают брови Марка, но наблюдать, как краснеет его шея с такого близкого расстояния, еще лучше.              — Моя ассистентка выбрала это, она, эм… сказала что-то о белом золоте и твоем тоне кожи, я не особо слушал, и в любом случае, тебе все равно.              — Мне не все равно, — говорит Донхек и забирает коробочку из рук Марка. Колье простое, тонкая двойная цепочка, переплетенная узором, но оно мерцает в свете верхнего освещения, и Донхек понимает, что скрученные цепочки пересекают маленькие камешки. Он возвращает его Марку, чтобы тот отстегнул ожерелье, которое на нем надето, и бросает его на комод, прежде чем взять новое, скользкое, как ртуть, между пальцами.              Оно сидит в промежутке между воротником его рубашки еще более идеально. Донхек смотрит на Марка, смотрящего на него через зеркало, лицо непроницаемо, но глаза полуприкрыты, и на мгновение он может представить, как руки старшего касаются затылка Донхека, когда он надевает ожерелье.                     

***

                    Они выходят из дома как два незнакомца и приходят на мероприятие как…              Два незнакомца, не успевшие привыкнуть друг к другу, теперь должны стать одним целым. Будто очертания Марка уже врезались в тело Донхёка. Как будто тело Донхека уже научилось изгибаться под неуверенными прикосновениями красивых рук Марка.              — Поговори со мной, — Марк наклоняется ближе, чтобы прошептать, и его дыхание касается подбородка Донхека. Если бы он повернул голову, их носы соприкоснулись бы.              — О чем?              — Я не знаю. Неважно, просто притворись, что тебе это нравится. Смейся, как будто…              — Как будто ты смешной?              Марк фыркает, и Донхек позволяет ему заметить небольшой самодовольный изгиб его собственных губ. Затем игра начинается.              Мероприятие такое же душное, как и ожидал Донхек: золотые визитки, надменные взгляды, мгновенно отводимые в сторону. Марк ведет его по залу, держась во весь рост; ему не нужно было привлекать к себе внимание зала, но он все равно знал, что получит его.              У них в руках бокалы, но если у Марка хватка вялая, то у Донхека дикая. Он страдает из-за очередной порции «Ли-щи, можем ли мы сфотографировать Вас?», в тот момент, когда они входят, а затем череда высокомерных любезностей снова и снова. Марк солгал: он хорош в этом, особенно хорош в любом разговоре, не включающем зрительный контакт с Донхеком; его обаяния достаточно, чтобы младший говорил только тогда, когда к нему обращаются напрямую, чему он был доволен.              Донхек отходит достаточно далеко, чтобы схватить одно из менее пластмассовых на вид канапе, и возвращается, замечая появление нового человека рядом с Марком, который на самом деле не прячется от всей этой суеты, а скорее находится на небольшой передышке.              — Марк-щи. Поздравляю с новым сладким малышом, — Ли подавился от неожиданности.              — Прошу прощения?              Донхек придает своему лицу нейтральное выражение и возвращается на свое место рядом с Марком, но на этот раз рука не обнимает его за талию.              — Он очень милый.              — Я не. что?              — Ох, любимый, разве ты не считаешь меня милым?              Марк вытаращивает глаза на голос Донхека, бросает взгляд на его надутые губы, прежде чем оглядеться по сторонам, как будто скрытая камера снимает всю встречу, приоткрывая губы от удивления. Донхек, наконец, издает короткий смешок, который копился в его груди.              — Ах, Чону-хен, ты все неправильно понял, на самом деле все абсолютно наоборот, — говорит Донхек и позволяет себе оттащить Чону от старшего в свои объятия, которые Хек впитывает каждой клеточкой своего тела. — А теперь извинись перед Марком, ты его напугал.              — Прости, что устроил такой перфоманс, Марк-щи, — говорит Чону через плечо Донхека. Его подбородок на мгновение опускается, заостренный, как стилет, и Донхек отталкивает его.              — Ты ужасен.              — Нет, ты ужасен, ребенок. По крайней мере, ответь на мои сообщения в инстаграме. И еще как-нибудь загляни в магазин. Джехен спрашивает о тебе.              — Обязательно. Пожалуйста, передай привет хену. И еще…              — Да?              — Ничего. Я напишу, — Донхек улыбается так, что его улыбка отражается и в глазах. Он чувствует, как рука Марка ложится ему на талию в ожидании. Донхек склоняет голову к плечу Марка, следуя неожиданному порыву.              — Приятного вечера, хен. Я думаю, у нас есть, — Донхек машет рукой вокруг, — места, где можно пообщаться. Без лишних глаз.              Младший думает, что Чону собирается сказать как будто намного больше. Есть что-то в том, как он смотрит на то, как Марк с Донхеком прижимаются друг к другу. Но вместо этого Ким просто кланяется и медленно уходит; его шелковая рубашка колышется при каждом шаге, вся в черном и серебряном, а плечи горделиво откинуты назад.              — Вообще, Чону — модель, — поворачивается Донхек к Марку. Они примерно одного роста, при этом Хек чувствует себя будто меньше по сравнению со старшим. Это чувствуется так правильно. — Он и его парень владеют бутиком в Чхондам-доне Я как-нибудь возьму тебя с собой. Если хочешь, — добавляет Донхек. Он не знает, почему он только что это сказал.              — Конечно, — говорит Марк, ведя их к танцполу, — но сначала… не позволите ли Вы мне пригласить Вас?                     

***

                    Существует протокол вальса, с которым Донхек знаком. Он инстинктивно следует шагам, позволяет вести себя — Марк притягивает его ближе, и это не заставляет его колебаться, во всяком случае, Донхек принимает вызов. Они кружат по танцполу, просто два тела, теряющиеся в толпе, и все же всегда кажется, что за ними наблюдают. Ищут слабое место, где можно подкопаться, чтобы доказать то или иное. Их семьи всегда будут предметом интереса.              — Ты называешь это танцами? — говорит Донхек, прижимаясь лицом к щеке Марка. Он понятия не имеет, каким одеколоном пользуется старший, но пахнет приятно, не слишком сильно, щекочет нос Хека древесным привкусом и свежестью.              — Тише, я считаю.              — Какого черта ты считаешь? Свои шаги?              — Время, пока песня не закончится.              — Сначала ты пригласил меня потанцевать, а теперь ведешь себя так грубо. Просто подожди, пока я не отдавлю каждый твой палец, когда буду уходить. Надеюсь, они отвалятся, когда ты будешь спать.              — Продолжай, — Марк поднимает бровь, приводя младшего в бешенство. — Мои родители смотрят.              — Хорошо, тогда сколько времени прошло? — вздыхает Донхек.              — Эта песня длится десять минут.              Донхек закатывает глаза.              Они исполняют совершенно безупречный наклон, ладонь Марка согревает спину Донхека через пиджак, и Хек позволяет своим глазам сомкнуться. Как бы говоря: «Смотри, мое доверие не собирается рушиться на части сейчас, лишь чтобы позабавить ваши взгляды».              — Тогда что ты называешь танцами? — дыхание старшего касается уха Донхека, вызывая мурашки по всей его коже.              — Может быть, я покажу тебе как-нибудь. Мне стоит начать составлять список. Лучше купи мне ежедневник, Марк Ли.              Уголок рта Марка приподнимается, почти незаметно.              — Сейчас.              Песня заканчивается.                     

***

                    Донхек сам создает эти ритуалы.              Он не торопится собираться на улицу. Надевает рубашки от Селин и джинсы от Тома Форда, минимум аксессуаров. В конце концов, у него есть кольцо и браслет, а в придачу пара тонких ожерелий. Этого достаточно.              Он не торопится раздеваться. По вечерам он включает воду в ванной — ароматические масляные бомбочки для ванн и свечи на столешницах, бокалы для вина и плейлисты с его самыми чувственными песнями.              Он не торопится увлажнять ноги — его лосьон Blackberry&Bay, такой же, как дневной одеколон, которым он пользуется, любит, когда он гладко выбрит и весь бархатистый. Ходит голым в ванную и обратно. Искусное соблазнение покрывалом, простынями из египетского хлопка, всей гребаной мебелью в комнате Донхека.              Он делает все это, затем садится на огромную кровать, совсем один.              Засыпает совсем один.                     

***

                    — Куда это ты собрался? — Донхек уже засунул половину ноги в ботинок «Челси», когда раздавшийся из прихожей голос заставил его с визгом врезаться всем телом в шкаф.              — Господи, я чуть не умер, — младший хватается за грудь. — Ты чуть не умер. Этот каблук был в нескольких секундах от того, чтобы пронзить твой череп, Марк-хен, какого черта.              — Только представь заголовки.              — В них было бы написано, что я убил тебя из-за твоих денег.              — Эх, у меня бывало и похуже… Так и, — Марк скрещивает руки на груди, — куда же ты направляешься?              — На…ружу? Не знал, что мне нужно отчитываться перед тобой.              — Ты не должен, просто… Я знаю, что сказал о том, что у меня бывало и похуже, но, типа. Ты где-то будешь без мужа? С большой вероятностью это будет отличным поводом для новых статей и сплетен. Я не хочу отвечать на звонки целую неделю.              Донхек задумался об этом. Затем он думает еще немного. Приходит сообщение от Ренджуна, и у него под кожей появляется зуд, как будто ему действительно нужно убираться отсюда, пока он не взорвался на месте. Тем более он уже нанес макияж. Он даже не думал, что ему придется вернуться к своим подростковым привычкам тайком убегать из дома. Это слегка раздражает.              — Тогда пойдем со мной. Я ухожу в любом случае, присоединишься ты ко мне или нет.              — Дай мне десять минут. Куда мы идем?              — Если ты собираешься надеть костюм, то эти спортивные штаны на тебе будут лучшим вариантом, — Марк отталкивается от дверного косяка.              — Я не собираюсь надевать костюм.                     

***

                    Марк и правда не надевает костюм.              Донхек всю дорогу с мыслью «что-черт-возьми-я-делаю» пытается смотреть на свой телефон, а не на то, во что одет Марк.              Марк не похож на мужа Донхека. На нем джинсы слишком большого размера, футболка тоже слишком большого размера, а принт на ней наполовину скрыт модной черной курткой. На его шее цепочка, а на голове бейсболка задом наперед, и Донхек не сдастся под этим напором. Не так просто.              Он украдкой бросает взгляд на гладкие костяшки пальцев Марка и вены на предплечьях, а затем возвращается к телефону, открывая и закрывая свою переписку с Ренджуном.       

      «Помоги? Мой муж каким-то образом здесь со мной.

И у него открыт лоб??!!

Будем ли мы инсценировать приступ острого аппендицита?»

      Ренджун лишь присылает в ответ смеющиеся смайлики.              Донхек так и не смог принять тот факт, что это случится в любом случае. Встретит Ренджун Марка или встретит Марк Ренджуна, в этом виновато положение планет или сам Донхек? Тем не менее, он разберется с этим чуть позже.              Ренджуна они находят не сразу, но Донхек увидел в ярких вспышках светомузыки Джонни. Заведение заполнено настолько, насколько можно ожидать от пятничного вечера, музыка достаточно громкая, а на танцполе еще громче. Атмосфера очень даже классная, да и здесь их точно не узнают.              Джонни замечает их, когда они подходят ближе, и направляется им навстречу, широко улыбается и машет рукой, и Донхек автоматически улыбается в ответ, готовый броситься к нему в объятия, когда Джонни окажется достаточно близко. И затем–              — Марк! Чувак, давненько не виделись, — говорит Джонни.              — Что, — только лишь и смог сказать Донхек.              Тэен стоит прямо за спиной Джонни, устремляя на него свои огромные глаза и готовясь обнять, чего Донхек ожидал всего несколько мгновений назад.              — Что, — повторяет он, пытаясь передать все свое замешательство и ошарашенность в слове, прижатый к плечу Тэена, который пахнет стиральным порошком и лемонграссом.              — Они познакомились в Штатах. Марк учился тогда на класс младше, — Тэен хватает его за предплечье и нежно целует. — Ты прекрасно выглядишь, Хек. Твои волосы стали длиннее.              — Хах. Хууууух, — выдыхает Донхек, становясь серьезным и сосредоточенным. — Хен, скажи мне, что это водка с содовой, а не Сан-Пеллегрино.              — Я налью тебе что-нибудь получше. Это текила, — Тэен протягивает ему свой бокал.              — В самый раз, — говорит Донхек и опрокидывает бокал в себя.              

***

                    После этого Донхек чувствует себя не в своей тарелке. Ночь проплывает обрывками, а под кожей, не утихая, гудит тревога.              Далее — бар.              Радость от встречи с Ренджуном длилась примерно до тех пор, пока он, грациозный и безмятежный, не сказал Марку:              — Не нужно формальностей, пожалуйста. Я достаточно долго терпел твоего мужа, чтобы испытывать к тебе чувство товарищества.              Если Марк и был удивлен, то не подал виду. Он быстро освоился, не в силах устоять перед очарованием Ренджуна — они склонились над телефоном Ренджуна, и Марк улыбается тем уродцам из их университетских дней, которые его друг наверняка откапал в галерее. Донхек собирается вмешаться. Через минуту.              — Знаешь, я всегда думал, что вы с Марком поладите. Почти познакомил вас, но все не было подходящего времени, а ты опередил меня. Как тебе семейная жизнь?              Джонни должен знать или, по крайней мере, подозревать. Ничто никогда не бывает так просто, так быстро — любовь, которая превращается в брак. Или, может быть, так оно и есть, может быть, Донхек может притвориться, что они с Марком были исключением. Он не думает, что Джонни можно одурачить.              Теперь текилу замещают шоты.              — О, ужасно, хен, — Донхек притворно падает в обморок в объятия Джонни, и тот ловит его с улыбкой. — Мы каждый день ссоримся из-за посуды. И чья очередь выгуливать собаку.              — Марк-и на самом деле не умеет злиться. Ты подозрительный, — говорит Джонни. — Какой породы твоя собака?              — Просто маленький… парень, — Донхек делает еще один глоток, — супер милый.              Смех Джонни пронзает его насквозь.              — Я собираюсь потанцевать, хен. Ты хочешь потанцевать со мной?                     

***

                    Далее — танцпол.                    Пространство сгущается в тяжёлую, громкую музыку. Донхек идет навстречу ее гулу, вжимаясь в звук, который бьется в его груди в унисон с бешено колотящимся сердцем.              Он спасается от собственного назойливого внутреннего голоса, закрывая глаза и двигаясь на автопилоте, по негласным правилам. По закону танцпола, который прост: пусть чьи-то руки обхватят твою талию и прижмут к себе. Закону, от которого не скрыться, когда лицо уже пылает, а тело вот-вот потеряет последнюю ясность.              Он кружится и, не останавливаясь, падает в следующие объятия — и эти руки держат крепче, не отпуская. На задворках сознания звонит слабый сигнал тревоги, но до него ли сейчас, когда на душе так хорошо?              И вдруг тепло растворяется.              — Отвали, чувак, — необъяснимое чувство мурашки пробегают по телу Донхека от голоса Марка.              Хек снова ощущает тепло, но на этот раз это невероятно: никаких потных рук, только приятно пахнущий старший. Марк хватает правую руку Ли своей правой рукой, подносит ее к свету. Заявляя. Показывая всем.              — Боже. Не надо злиться, братан, я понимаю намеки, — теперь, когда Донхек смотрит на него, незнакомец кажется каким-то уродливым.              — Чертовски хороший намек, — фыркает Марк. Он целует костяшки пальцев над кольцом на руке младшего. Донхек выдыхает, а затем буквально не дышит до тех пор, пока отчаянно не стал нуждаться в этом.              Он переводит взгляд на Марка. Действительно старается собраться, знает, что глаза блестят столько, сколько нужно, и надуты губы ровно настолько, насколько нужно. А лицо Марка — непроницаемая маска, между бровями пугающая складка, уголки рта опущены. Марк либо притворно зол, либо по-настоящему. Это не имеет значения.              Таким образом, Донхек может даже притвориться, что они только что встретились сегодня вечером. Что Марк увидел его в толпе, что они были в центре внимания друг друга, пока парень не подошел потанцевать с Донхеком, и что это был импульс, приведший к этому, идеальный Марк в идеальном сценарии бедствия.              — Вы только посмотрите на это. Марк Ли и что-то.. его пресловутая многогранность, ого?              — Иногда приходится, — отвечает старший, пожав плечами, и затем поворачивается, чтобы уйти. Донхек следует за ним, как будто Ли крепко сжимает в кулаке ниточку, привязанную к нему. В пространстве, соединяющем вход и бар, куда едва проникает свет, но где они могут лучше слышать друг друга, Марк поворачивается к нему. Его большие пальцы на запястье Донхека.              — Ты собираешься поцеловать меня? Чтобы тот парень точно все понял, — спрашивает Донхек, на грани одышки, и на сердце становится легче от этого. Он похлопывает Марка по груди. Действительно красивой груди.              — Нет, я... нет? — Марк отшатывается, как будто обжегся.              — Это что вопрос? Давай. Тебе позволено. В конце концов, я — твой.              Донхек думает: «Я готов сойти с ума из-за тебя».              — Блять, Донхек, ты… ты пьян.              — Так ты действительно материшься, — восхищенно говорит Донхек. — Скажи «блять» еще раз.              — О, господи.              Донхек обвивает руками шею Марка и пытается прижаться губами к обнаженной коже его шеи. Это преступление, что все это до сих пор остается нецелованным. Марк отклоняет голову в сторону. Сильные руки Ли сжимают бедра младшего.              — Если я еще раз скажу «блять», ты позволишь мне отвезти тебя домой?              — Марк-щиииии, — Донхек растягивает это слово, позволяя отвести себя назад, все еще держась за шею Марка. — Какой скандал. Что бы подумал твой муж?              Он уверен, что Марк не позволил бы ему упасть, даже если бы он постоянно спотыкался, пока они выходили на улицу. Он никогда ни в чем не был так уверен, как в этом.              — Я не знаю. Он никогда мне не говорит.              — Я хочу кимчи-ччигэ.              –Ммм, — Марк, похоже, не слушает, но он не делает никаких попыток стряхнуть Донхека, просто хватает его за талию и тащит к их машине.              — Дамплинги со свининой? Нет, молочный коктейль из Макдональдса, — Марк обязательно кладет руку на крышу машины, помогая Донхеку забраться внутрь. Если бы тот был немного трезвее, это заставило бы его задуматься и умилиться. — Клубничный. Как тебе такая мысль?              — Знаешь, в детстве мне никогда не разрешали ходить в Макдональдс, — говорит Марк, сидящий рядом с ним, как бы между прочим.              — Ты серьезно? Водитель-щи, развернись. Мы едем в Макдональдс.              — Нет, не надо, — Марк силой тянет его обратно на сиденье, и младший приземляется рядом с ним, близко. Слишком близко. Голова Донхека — это дно океана, по которому кружат течения.              — Пожалуйста. Пожалуйста, я никогда больше ни о чем не попрошу, хен. Хен, — Донхек держит его за локоть. Лицо Марка опять слишком близко, но это больше не непроницаемая маска: одна сторона его рта приподнята в улыбке. На это приятно смотреть, хотя зрение Донхека немного затуманено.              — У нас получится в следующий раз. Обещаю.              Он просто ненадолго закроет глаза. Всего на минутку.              — Правда?              — Конечно, Донхек-и.              Донхек лишь смутно помнит, как он добирается до кровати. Вокруг темно, почти беззвучно. Он просыпается от тряски и определенно не на руках как принцесса, но Марк держит его за талию и помогает дойти до его комнаты. Донхек слишком устал, чтобы смущаться из-за своей неубранной постели и разбросанной повсюду одежды.              — Косметика. Надо ее снять, — он пытается встать, но мягкий матрас — зыбучий песок.              Марк, должно быть, снял ботинки и куртку. Донхек неуклюже пытается расстегнуть свою шелковую рубашку, но сдается на полпути. Он едва замечает бутылку с водой, стоящую на его прикроватной тумбочке.              — Марк. Сотри мне макияж.              — Идиот, муж-идиот, — Донхеку кажется, что Марк бормочет, пока успокаивающе проводит влажной салфеткой по его лицу. Кажется, работает кондиционер. Поясница Донхека глубже вдавливается в матрас, тело словно тяжелеет само по себе.              И поцелуй на его лбу остается настолько незаметным, что с таким же успехом он мог бы это выдумать.                     

***

                    Где-то под навесом беседки ласточки вьют свое гнездо. Они порхают над Донхеком, неся солому, траву и веточки, и в какой-то момент он чувствует, как что-то легкое, как перышко, опускается ему на затылок. Он опускается на колени в траву и делает свою работу, в то время как они делают свою — тихое компаньонство.              Солнце наконец-то немного прогревает воздух — оно просачивается сквозь хлопок рубашки Донхека, хотя воздух все еще обжигает холодом. Колени промокают от сырости грязи, в которую он вгрызается маленькой пластиковой лопаткой; с ней, конечно, легче работать, но и грязнее.              Сначала он слышит шаги по булыжной мостовой, затем свое имя.              — Донхек, — Марк впервые произносит это таким образом, и это заставляет Донхека задуматься. О тонкостях его голоса, о том, как слоги проходят через его горло в зависимости от ситуации. О слове. О человеке, к которому он обращается.              Марку никогда не разрешали ходить в Макдональдс, пока он рос. У Марка родинка на левом запястье. Марк — адвокат. Донхек недостаточно хорошо его знает.              Он пытается побороть отчаяние, угрожающее сдавить его легкие, от того, как много он хочет спросить. Какой он ужасно жадный.              — Что ты делаешь? — продолжает Марк.              Какой твой любимый цвет?              — Хен. Я знаю, что ты носишь очки, но это должно быть заметно даже без них.              Ты предпочитаешь сидеть в самолете у прохода или окна?              — Мило, — говорит Марк, немного тихо, как будто он даже не хотел говорить этого вслух, и Донхек поднимает голову, чтобы посмотреть на него, приподняв бровь. — Цветы. Это мило, — продолжает он, ничуть не смущаясь; только его силуэт вырисовывается на фоне яркого весеннего солнца.              — Правда? Я уже нашел здесь около трех червей.              Твое детство было таким же одиноким, как мое?              — Ты знаешь, что у нас есть садовник. Вероятнее всего. Где ты всему этому научился?              — Эта маленькая волшебная штука под названием Интернет. Не.. что ты делаешь, ты испортишь свои штаны, — Донхек немного паникует из-за этого. Что, если его волнение заметно, что, если оно вырвется из него в самый неподходящий момент.              Почему я не могу перестать нуждаться в том, чтобы ты меня видел?              Марк все равно опускается на колени рядом с ним.              Его рука движется первой. Донхек так и не смог понять этот романтизированный образ — мир, останавливающийся в момент прикосновения между теми, кто балансирует на краю невысказанного. Мир не останавливается. Он просто теряет четкость, пока Марк стирает пылинку с его лица. Может, поэтому и кажется, будто все замирает: потому что ты в этот момент не отдаешь себе отчета, что с дерева срывается лист тебе за воротник, а колени твои — черт возьми — совершенно продрогли.              Это просто рука, встречающаяся со щекой. Сердце, пропускающее удар.              — Почему ты здесь, Донхек-и?              Несправедливо, что вопросы может задавать только Марк.              — Если я хочу увидеть, как это зацветет к лету, я должен посадить сейчас. Что посеешь, то и пожнешь, или как получится. А что, хочешь помочь? Не рановато ли ты сегодня вернулся домой?              — Мне нужно пойти переодеться, — отвечает Марк, но даже не делает попытки встать. Его большие глаза устремлены на Донхека, и это побуждает его к действию: младший снова хватает ручную лопату и притворяется, что заканчивает пропалывать следующий участок земли, на который собирается посадить лилейники ирисок. У него также есть готовые семена подсолнуха и тюльпаны, а вокруг беседки планируется живая изгородь из лаванды. Марк не дает никаких дальнейших комментариев по поводу садоводческого проекта Донхека.              — Учитель, — и, ох, этот голос Марка. — Покажете мне?              Он тычет пальцами в уязвимое место между ребрами Донхека, и это заставляет его взвизгнуть и сжаться в комок, защищаясь.              — Ты явно не лучший ученик месяца.              — Ты действительно должен преподавать, чтобы я стал твоим учеником.              — Хорошо, возьми лилейник из этого горшка, — фыркает Донхек, — Да, осторожно. Теперь положи его прямо сюда и засыпь землей вокруг.              Марк скрупулезно выполняет инструкции. Донхек наблюдает за ним, вытянув руки, но на самом деле ему не нужна помощь, пока цветок не окажется на своем месте, готовый к тому, что вокруг него соберется грязь.              — Нет, ты должен.. сильнее.              Кольцо Донхека лежит на прикроватной тумбочке, но Марк все еще носит свое. Донхек чувствует его на своей коже, когда прижимает свои ладони к тыльной стороне ладоней Марка, чтобы утрамбовать землю. Лилейник стоит маленький и гордый, готовый к поливу, готовый к полному солнцу, в котором он нуждается.              Под конец ногти младшего покрываются коркой грязи. У Марка тоже.                     

***

                    Худшая часть всего этого — то, что Донхек очень тактильный. Он даже прошел один из тех опросов, которые были у всех на слуху, только для того, чтобы подтвердить все, что он уже знал.              Есть потребность в прикосновениях, а удовлетворение его пирамиды физиологических потребностей — пульсирующая ладонь на спине. Возможно, рука в волосах.              Это то, что делает случайные прикосновения Марка еще хуже. В основном это происходит, когда он вынужден, когда на них смотрят, когда они притворяются, что состоят в браке по любви, чтобы никто ничего не заподозрил. Донхек почти хочет назвать все как есть, чтобы все знали — это подстроено, это просто все подстроено. Такова вся его жизнь.              Но Марк прикасается к нему и дома. Рука на бедре Донхека, когда он проходит мимо него на кухню, палец на его запястье, чтобы привлечь его внимание. Это разрушительно.              Не само по себе прикосновение, а потому, что Донхек, по своей сути, всегда будет жаждать большего.                     

***

                    Где-то рядом с душными вечерами в саду и ужином за одним столом с Марком незаметно наступает лето.              Вскоре они начинают оставлять дверь на террасу открытой только тогда, когда солнце начинает садиться. Вечерний ветерок проникает внутрь, как теплая вода. Комары и мотыльки собираются у сетчатой двери. Они с Марком сидят друг напротив друга, звенят посудой, и Марк достает виниловую пластинку из стопки потрепанных пластинок, которые он хранит в своей гостиной.              Донхек работает, ухаживает за садом и иногда готовит. Он выходит, чтобы встретиться с Ренджуном и Джисоном и множеством других людей, которых им с Марком нужно увидеть, чтобы пополнить свою квоту общения.              Так или иначе, Донхек чувствует себя как дома, но все еще неуютно.              Эта зловещая чуждость может быть самим Марком — знакомым и незнакомым ему одновременно. Марк тоже работает, кажется, становится еще более занятым, чем раньше, но теперь он изо всех сил старается освободить место для Донхека, несмотря на это. Он всегда обязательно спрашивает, как прошел его день, это маяк стабильности, к которому Донхек привыкает каждый вечер.              И тогда признание этого проходит безболезненно. Он думает о Марке больше, чем следовало бы. Даже если нет никого, кто мог бы сказать ему, что нормально думать о ком-то, с кем ты, очевидно, делаешь все не по порядку. Донхек хочет залить бетоном аккуратную стопку карточек, которую они собирают. Он не хочет продолжать беспокоиться о том, что все закончится, если он хотя бы вдохнет неправильно.              Марк упрощает это.              Донхек сидит за столиком во внутреннем дворике, поджав под себя ноги, и смотрит в тепло освещенный сад, когда Марк находит его.              — Чего ты сидишь в темноте? Заходи уже внутрь. Для этого еще недостаточно тепло, — говорит старший. Но в руках у него одеяло, которое он прижимает к груди Донхека. Он все еще одет в свой костюм, хотя пуговицы расстегнуты до груди, и на нем нет галстука. Его волосы выглядят так, как будто он целый день проводил по ним руками.              — Мне нравится, когда ты придираешься ко мне, дорогой, — Донхек откидывает голову на деревянную спинку стула.              — Мне на тебя не все равно.              — Ммм, — лишь мычит Донхек и прячет улыбку под одеялом, натягивая его на плечи. Лето еще не достигло своего пика, Марк прав. Не слышно ни звука, кроме цикад, их ночной песни. Ветер гуляет по веранде.              — Неужели в это так трудно поверить?              — Я тебе небезразличен? — Донхек кривит губы в недовольной гримасе. Повышает тон, усиливает его и наблюдает за реакцией на лице Марка. — В самом деле? Действительно, по-настоящему?              — С каждой минутой все меньше и меньше. Беру свои слова обратно, — отвечает Ли и поворачивается, чтобы вернуться внутрь. Однако Донхек ловит его улыбку. Тепло разливается где-то глубоко в грудной клетке младшего.              — Как жаль, что ты не умеешь. Я просто буду больше заботиться о тебе, чтобы компенсировать это.              Донхек идет за ним внутрь, но как только он скидывает обувь, Марк закрывает дверь и поворачивает ручку, чтобы запереть ее. Делает такое лицо, которого Донхек у него никогда не видел. Как поступил бы школьник с влюбленной девушкой, чтобы привлечь их внимание.              Удивленный смешок вырывается у Донхека. Все внутри него движется, перестраивается, находит новое место. Не обязательно правильное, но и не неправильное. Ох, черт.              Он внезапно чувствует себя слишком молодым, как в детстве на внутреннем дворике своего дома, освещенном только настольными лампами в гостиной. Здесь слишком тихо. Только цикады и учащенное сердцебиение Донхека, бьющееся крыльями, как испуганная птица. Марк по ту сторону двери.              Донхек делает вдох. Затем он прижимается к нетронутому прозрачному стеклу и притворно всхлипывает в тишине. Их смех обрывается на середине.              Марк, аккуратный и педантичный Марк, тоже хорош в том, чтобы делать что-то не по порядку. Конечно, он такой.                     

***

                    Формируется новая мышечная память.              Донхек тянется к старшему. Марк позволяет ему.                     

***

                    Донхек не может нормально спать.              Он прислоняется спиной к деревянной спинке кровати, простыни мягко касаются его кожи. Единственный источник света в комнате — луна, пепельная и туманная.              Он ходил за хотпотом с Ренджуном и Джисоном, и они оба подумали, что с ним что-то не так. С Донхеком было что-то не так с тех пор, как Марк Ли впервые посмотрел на него своими большими, глупыми глазами.              — Похоже, ты наслаждаешься жизнью, — прокомментировал Ренджун с набитым ртом.              — Это не так, я… Все наоборот. Стоп, как ты можешь есть в такое время, я тут с ума схожу, извини?              — Ты пригласил нас на ужин.              — Я забираю твое приглашение обратно, — Донхек положил голову на стол. — Ренджуни, все плохо. Все действительно плохо.              — Что такое? Твои проблемы с избеганием? Или у тебя что-то с мужем? Извините, гей-полиция находится по соседству, вы можете подать заявление там, — Донхек застонал.              — Тогда в чем проблема? Ты можешь просто спросить, — Джисон, который все это время спокойно обдумывал ситуацию, погладил Хека по волосам.              В этом проблема. Его признания рикошетят от его головы, мешая ему спать. Донхек не может просто попросить мужа прикоснуться к нему. Постоянно прикасаться. Вжать его в огромные окна гостиной и оставить на них размытые отпечатки их тел.              Что он, по-видимому, может сделать, так это очень напряженно думать об этом.              Он и так думает о Марке больше, чем необходимо: еще одна мысль о том, как старший выглядел в тот раз в ванной, без рубашки, собираясь на работу — и он не вытерпит. Сейчас в сознании Донхека это всего лишь завуалированные линии и мягкие силуэты, но этого достаточно.              Он думает о Марке, сидящем за столом, взъерошенном, когда стала видна тень отросшей щетины. Когда он улыбается, по-мальчишески. Он думает о голосе старшего, когда тот отвечает на рабочий звонок, серьезном и сосредоточенном, иногда холодном, каким Донхек думал, что он будет звучать все время. О чем он еще думает? Еще одно прикосновение.              Проводя руками медленными кругами от подбородка, Донхек представляет, что это руки Марка прокладывают нежные дорожки вниз по его груди. Рот Марка, который следует за ними, щетина Марка, которая царапает нижнюю часть его живота. Горячее дыхание Марка на чувствительном треугольнике кожи чуть ниже подвздошного гребня, вот где пальцы Донхека начинают тереться.              Стоит руке проскользнуть под резинку шорт, а глазам — закрыться, он уже легко чувствует его присутствие. Он размышляет, вывернул бы Марк его запястье, стал бы он круговыми движениями массировать головку члена Донхека, как ему нравится. И думает: открой Марк сейчас его дверь — прилег бы сзади на кровать? Застыл бы в дверях наблюдателем? Или лишь прижался бы к стене, ловя звуки?              Донхек тяжело дышит, сосредотачивается на рисовании картины в своем воображении. Руки, рты, члены. Потные тела прижаты друг к другу, Марк смотрит на него в темноте, дыхание на его бедрах, смотрит вверх, пока его рука движется, ускоряясь, прямо здесь, сейчас—              Все запускает этот приторный, животный стыд, что поднимается от одного лишь желания.              Донхек ловит ртом воздух, уткнувшись в подушку, — наконец-то он достаточно опустошен блаженством, чтобы поток мыслей остановился. Совсем ненадолго.                     

***

                    Они устраивают ужин в доме родителей Марка. Донхек не знает, насколько точным должно быть притворство, но он готовится. И старший здесь. Всегда держит Донхека за талию, его рука под обеденным столом. Это странно успокаивает, но в то же время как будто они делают что-то, чего не должны делать.              Родители Марка ведут себя точно так же, как Донхек перед гостями, то есть чрезмерно вежливы и как бы безличны. Хек чувствует себя странно в доме под огромной люстрой в столовой. И его любимица, безусловно, бабушка Марка. Она самая приземленная из них всех, хотя поначалу казалась пугающей со своими стально-голубыми волосами и сшитыми на заказ брючными костюмами.              Она называет Марка Минхеном и высмеивает то, как он ест свою маринованную редиску в кожуре — без кожуры. Заговорщически подмигивает Донхеку, когда Марк называет его милым в середине предложения, и тот теряет дар речи, в то время как старший продолжает как ни в чем не бывало.              Хек не может дождаться, когда он надерет ему задницу, пока они будут играть с ней в Го в гостиной после десерта. Но сначала Марк ведет его наверх, чтобы он подождал.              В спальне своего детства Минхен выглядит так же, но по-другому. Он снимает пиджак и вешает его на спинку компьютерного кресла с высокой спинкой.              Движущая сила, скрывающая свою природу, — это тоска, что загорается в самом солнечном сплетении.              Он отвлекается, рассматривая фотографии Марка на одной из полок. Тут и маленький Марк, и подросток Марк, в очках на фотографии со своими одноклассниками, все также в форме.              — Ты выглядишь как придурок, — дразнит Донхек.              — Как будто у тебя были фотографии лучше.              — Конечно, были. Ты выглядишь как чемпион по запуску волчков. Бьюсь об заклад, ты пересмотрел все серии «Бэйблэйда».              — Ладно, хватит, — говорит Марк и отбивается от Донхека, обхватывая его руками за ребра, а потом он вроде как просто… не отпускает.              Они стоят вот так, посреди детской спальни Марка, и все тело Донхека непроизвольно расслабляется в его объятиях. Он вдыхает — неровно, дрожа. Он готов поспорить, что духи Марка останутся на его одежде несколько часов спустя. Это то, что заставило бы Донхека упасть в обморок, если бы тот был мальчиком, который падает в обморок. Которым он не является.              Но тело Марка теплое и большое, и, ох, это его дыхание на щеке Донхека. Младший пытается представить ритм сердца Минхена своей спиной, будет ли это такая же бешеная пульсация, как у него самого. Он проводит рукой по шее старшего сбоку, чтобы проверить, проводя кончиками пальцев по мягким волосам на затылке.              И Марк скользит носом вверх к виску Хека, а затем обратно. Донхек пытается дышать спокойно, но он не может быть уверен, что ему это удается, потому что у него звенит в ушах. Каждый дюйм его тела болит от этого. «Поцелуй меня туда», — думает он, — «поцелуй меня, поцелуй меня, поцелуйменя».              — Донхек, — говорит Марк.              Жаждать его — все равно что возносить молитву.              Он прижимает младшего невообразимо близко, и плечи его невообразимо широки. И поэтому, когда он спрашивает: «Всё в порядке?» — и его губы касаются кожи в миллиметре от уголка рта Донхека, — тому остаётся лишь выдохнуть тихий, прерывистый вздох.              Хек поворачивается в объятиях Марка и позволяет мужу поцеловать себя.              Он прижимается к губам Минхена, настойчиво и безрассудно.              Старший прижимается в ответ. Его язык проникает в рот Донхека, он наклоняет его голову, поцелуи сыпятся один за другим — это и продолжение, и начало чего-то нового. Внутри Донхека все сжимается в огненный, витиеватый узор из жара и тоски. Он пытается изо всех сил не отставать, но Марк пока не позволяет ему этого. Как будто он не может насытиться, хотя, по логике, должно быть наоборот.              — Господи, — произносит Марк, когда отрывает свой рот, и Донхек просто задерживает дыхание, обхватив его за талию.              Он причмокивает губами, вздергивает подбородок, глаза все еще закрыты.              — Еще раз. Хен, ещ–              На этот раз старший кладет одну руку на затылок Донхека и двигается под углом, так что, когда их языки встречаются, они без труда проникают друг в друга. Марк движется в ритме прибоя: наплыв, отступление; их губы тянутся навстречу, не разрывая контакта, и каждый новый поцелуй длиннее и медленнее предыдущего, будто спешить им некуда — как будто у них было все время в мире.              Донхеку всегда нравился сам акт поцелуя, но это... Он уверен: ничто в мире не способно это повторить. Это — Марк, который будто наизусть знает карту его тела: где прикоснуться, как обнять.              — Останови меня сейчас же, Хек, — говорит Марк, отстраняясь, чтобы запрокинуть голову младшего и прижаться губами к его шее.              — Не хочу.              Донхек вдыхает — и Марк впивается зубами в его шею. Выдыхает — и старший уже тычется носом в ключицу, нервными пальцами тянет за ворот рубашки, пока первая пуговица не отлетает. Нитка, кажется, вот-вот лопнет. Рубашка может разорваться на нем — и он даже не заметит. Да и какая разница.              Донхек отшатывается назад, и Минхен отступает, садится на кровать, втягивая Хека в пространство между своих ног. Тот упрямо остается на ногах, зажимая щеки старшего в своих ладонях и вытягивая губы уточкой. Донхек смотрит на него, Марк выжидающе смотрит в ответ — и его руки на бедрах Донхека жгут, как клеймо.              Марк выглядит как его муж — каковым и является. Податливый и безмятежный, с лицом, от которого сердце останавливается, красивый даже сейчас, когда Донхек пытается сделать его смешным.              На краткое мгновение — целиком принадлежащим ему.              Марк отстраняется назад, пытаясь укусить за запястье младшего. Донхек зажимает его волосы в кулаке, как бы успокаивая, и снова наклоняется за поцелуем. Засасывает его нижнюю губу с такой силой, что вытягивает из Марка прерывистый, влажный стон — и ловит этот звук губами.              В происходящем есть что-то сладкое и одновременно хищное.              Донхек гадает, чувствует ли Марк. Что он, Хек, такой: всегда на взводе, слишком громкий или слишком тихий, всегда слишком и вечно недостаточно. Способный удержать в руках все — или не удержать вообще ничего. Что он и целуется ровно с той же ненасытностью и обреченностью.              Марк отрывает себя от него. Он буквально шлепается лицом в его живот, и в ткань рубашки врезается короткий, сдавленный звук — не то стон, не то подавленное рыдание.              — Что? — тихо спрашивает Донхек. Его пальцы обхватывают затвердевшие от геля пряди темных волос Марка.              — Не могу поверить, что это так просто. Касаться тебя.              — Да? — младший забирается к нему на колени. — Ты так сильно хочешь прикоснуться ко мне?              — Хочу делать все, что ты мне позволишь, — вместо ответа младший прижимает руки Марка к своей заднице.              Марк отыгрывается на нём со злостью. Его поцелуи, то, как он грубо запрокидывает младшему голову, скользящие по груди и ребрам губы и ладони — Донхек хочет поймать это чувство, закупорить в бутылку. Хочет сохранить как напоминание.              — Но только не здесь, — говорит Марк и в последний раз целует Донхека в губы.              Он тянет время так долго, что Донхеку кажется — это никогда не закончится. Но конец наступает, и Марк заставляет его встать, спуститься обратно вниз и делать вид, будто они не провели последние — сколько там прошло? — минуты, как подростки, целуясь в спальне Минхена. Хек все еще пылает, пока Марк поправляет на нем рубашку. И он улыбается — тайно, только для него.              «И что дальше?» — хочет спросить Донхек. Но шанс пропадает.                     

***

                    Марк, к всеобщему удобству, пропадает на работе.              Донхек же немного занят на работе, а дома ему просто скучно. В голове роится новый поток мыслей. Поцелуй ещё. Поцелуй меня снова, но лучше. Целуй меня всегда. Прижми к этой вычурной мраморной столешнице. Возьми меня. Ну возьми же.              На самом деле об этом они не говорят. Пустая болтовня — пожалуйста. Мимолетные встречи на кухне: «Как дела, уже поел?». Однажды в коридоре Марк провел ладонью младшему по спине — мимолетное, воздушное касание, — и Донхек потом часами продолжал ощущать этот след на коже.              Он беспокоится о том, насколько очевидно себя ведет. Потому что он хочет Марка так сильно, что это влияет на то, как он с ним разговаривает, на его походку. На все. Он из последних сил держится, чтобы не сорваться в бесконечное самокопание «что-это-все-значит», но чувствует, что имеет право хотя бы на ответ: был ли в том поцелуе его мужа хоть намек на осознанность? Марк, кажется, не собирается давать разъяснений.              Он вваливается в дом, весь потный после тренировки. Коврик для йоги тоже промок, поэтому сохнет на террасе — там он и провел последние полчаса, мучая пресс планкой и прочей чепухой, лишь бы его дурацкая спина на болела.              Вода стекает по подбородку, пока он вливает в себя почти целый стакан. Она смешивается с потом на шее. Донхек замер в нерешительности между душем и кофе, когда в проеме возникает Марк. Суббота, два часа дня. Рукава закатаны до локтей. Босой.              — Привет, — говорит старший.              — Эм. Привет. Ты сегодня рано, — это прозвучало больше как вопрос. Он чувствует, как Марк приближается, и, бросив взгляд вбок, видит его, прислонившегося к кухонной стойке. Его губы растянуты в полуулыбку.              — Что ж. Я правда не избегал тебя, но теперь я со всем покончил. У меня действительно было запланировано много дел на эту неделю. Прости, Хек.              Похоже, Марк все-таки хочет поговорить. Все накатывает обратно, как медленно раскручивающаяся кинопленка. Теперь, когда он знает, как целуется Марк, кофеварка внезапно становится самым интересным предметом в мире. И Донхек словно физически не может удержаться от вопроса, раз уж понял, что, наверное, может его задать.              — Что ж, — младший подносит холдер к кофемолке и спрашивает сквозь шум. — Ты. ты знал? Или ты просто рискнул той ночью?              — Я думаю, знал, — Марк не колеблется, кажется, его совсем не смущает этот вопрос. — По крайней мере, я хотел убедить себя в этом.              — Что? — Донхек опускает холдер. Темный кофе расплескивается по белоснежной столешнице.              Марк хватает Донхека за запястье. Большим пальцем щупает пульс прямо под браслетом — Донхек, кажется, даже забыл, что он его носит. Он стал продолжением его кожи.              — Что твой взгляд все время говорит… будто ты хочешь, чтобы я нагнул тебя к этой столешнице. Что ты действительно этого хотел.              — Это жестоко, хен, — сдавленно вздыхает младший.              — Но ведь ты хотел этого, верно? — Марк внезапно оказывается у него за спиной, прижимает его к стойке. Кости таза вжимаются в холодный мрамор. — Верно, Донхеки?              — Я... Я весь потный и липкий, — выдыхает он, перекрикивая грохот собственного сердца в ушах.              — Мне все равно.              Где-то в груди разливается жар шелковой лентой. Донхек пытается повернуться — Марк не отпускает. Приходится довольствоваться полуоборотом головы, лишь бы увидеть его лицо. Но губы старшего прижимаются к его коже — и его затея испаряется. Веки сами опускаются, будто налитые свинцом.              Марк медленно, методично проводит губами по его щеке, раз за разом, пока Донхек не понимает: тут есть определенный рисунок.              — Что ты делаешь? — он смеется, сбитый с толку.              — Я наконец-то соединил все точки, — поцелуй, поцелуй, поцелуй. Губы Марка играют в детскую игру с его родинками, как будто это созвездия.              — Нелепо, — фыркает Хек. — Господи. Ты всегда действуешь вопреки моим ожиданиям.              — А разве это плохо?              — А теперь, — Донхек замирает, перестав дышать.              — Что «теперь»? — руки Марка уже под рубашкой, ладони скользят по влажному, горячему телу.              — Я иду в душ. А ты… либо ждешь у меня в постели, — младший ловко выскальзывает из его объятий и отступает к выходу спиной, не отрывая взгляда. — …либо нет. Удиви меня.                     

***

                    Донхек действует на автопилоте. Средний палец, вода, смазка на средний палец. Гель для душа, но лосьон он пропускает — все равно сейчас, наверное, вспотеет. Открывая дверь спальни, он с удовлетворением констатирует: тот самый лихорадочный гул под кожей был абсолютно оправдан.              Но Марк уже в его кровати. С обнаженным торсом, невозмутимый и откровенно вредный для сердечно-сосудистой системы младшего. Полотенце падает на пол у порога.              Глаза Минхена расширяются, когда Донхек подходит ближе.              — Ну? Ты рассчитывал на такой расклад? — приподнимается старший.              — Ммм, нет. Вообще-то думал, что ты еще и бантик на лоб прилепишь, или что-то в этом роде, — Марк смеется, вся его физиономия собирается в смешные складки. Он притягивает Хека между своих ног — дежавю, один в один, как неделю назад.              — Они сводят меня с ума, — он проводит руками вверх по бедрам Донхека. — Сводили с ума уже несколько недель.              — Правда? Я не заметил.              — Ммм, я просто очень скрытен.              Его пальцы движутся с четким, недвусмысленным намерением: вонзиться в ту самую податливую складку, где бедро смыкается с ягодицей, а затем подняться выше, чтобы кончиками едва скользнуть выше и почти подразнить его дырочку. Донхек впивается ногтями в горячие плечи Марка, а его приоткрытый рот наполняется металлическим привкусом желания.              — Теперь мне не нужно быть скрытным?              — Нет, — выдыхает младший.              Нет, не нужно. И Донхеку тоже не нужно скрывать то, как он его хочет, как руки Марка на его теле заводят его, как ощущается желание Марка. Он проглотил весь воздух в комнате и мог бы уплыть вместе с ним — вот насколько он легок.              — Ложись.              Под мягким нажимом Марка, под действием его настойчивых рук Донхек оказывается на спине, одна нога согнута и отведена в сторону, пока Марк устраивается рядом, позволяя ему перекинуть свое бедро через его собственное.              Казалось бы, жест должен быть мягким, но он лишь заставляет младшего содрогнуться в его объятиях, полным нетерпения. Он откидывает голову, слепо предлагая губы для поцелуя, и Марк опускается к нему, накрывает его рот своим, влажным и безмолвным.              — Хен, — произносит Донхек, наконец-то готовый высказать Марку то, что бесчисленное количество раз прокручивал в своей голове.              — Да, — отзывается Марк.              — Хочу, чтобы ты трахнул меня, — он чувствует, как у Марка перехватывает дыхание.              — Да. Да, сейчас.              Донхек тянется рукой, нащупывает сквозь ткань его член — горячий, отяжелевший, подавляющий своими размерами, — и в ответ Марк ведет пальцы вниз, огибает его яйца, сжимает их в ладони и только потом касается кончиками пальцев самого входа.              — Уже растянул себя для меня?              — Немного, да, — выдыхает Донхек, и сердце его сбивается, будто пытаясь выпрыгнуть.              — И о чем же ты думал? — уточняет старший, вводя палец внутрь. Хек рефлекторно сжимается вокруг него, прежде чем тело расслабляется, раскрываясь под методичным, безошибочным напором его руки. Он весь дрожит в его объятиях.              — А ты как считаешь?              — Ммм, о моем члене? О том, как я раздвигаю эти прекрасные бедра и занимаю положенное мне место между ними? — рука Марка исчезает и возвращается влажной. Донхек закидывает ногу еще выше на его бедро, подставляясь, открывая себя полностью, чтобы тому оставалось только—              Размазав смазку, он снова вводит в него один палец — взгляд Марка по-прежнему темный и внимательный. Лицо Донхека невольно морщится, когда старший приставляет к его входу ещё один палец. Он судорожно глотает воздух — и Марк забирает его своим ртом, вводя внутрь два пальца. Минхен занимает его рот так, что у младшего почти не остается времени следить за тем, как его растягивают.              Он целует его грязно и беспорядочно — так, как целуются по-настоящему. Так, что Донхек больше никогда не захочет отстраниться. Так, как они подходят друг другу, образуют одно целое. Его отчаянные вздохи против нежного шиканья Марка. Потому что это и правда похоже на убаюкивание: его рот, его пальцы внутри, его ладонь, лежащая на щеке — все это шепчет без слов: «Все хорошо. Я рядом с тобой».              А потом три пальца — не невыносимо, но определенно больше. Просто больше. Каждый дюйм тела Донхека вспыхивает от этого, во рту собирается густая слюна, а губы Марка касаются мочки его уха.              — Все в порядке, — говорит Минхен, и Хеку кажется, что он стонет в ответ. Он хочет этого, хочет так сильно, что дрожит, хочет, чтобы член Марка, который он чувствует под своим бедром, уже был внутри него. Все его тело — один сплошной, ликующий пожар.              И эту часть он уж точно запомнит. До последней детали.              — Думаешь, выдержишь? — спрашивает Марк.              — Да. Да, выдержу, только…              Он вытягивает свое тело из-под Донхека, и тот вцепляется в подушку по обе стороны от головы, уставившись в потолок, с гулом в голове. Все тело пылает. Марк возвращается через мгновение — абсолютно голый, абсолютно готовый, ловко управляясь одной рукой с презервативом и смазкой, и Донхек едва не кончает от одного этого вида. Старший подбирается ближе на коленях, а Хек — сплошной оголенный нерв, ерзает задом, пытаясь приподнять бедра.              — Вот так? — переспрашивает Марк низким голосом.              — Так. Да как угодно. Где угодно. Хен, я ведь… — пытается Донхек, но его язык заплетается.              На это Марк лишь тихо смеется и притягивает младшего к себе за бедра. Устраивается там, словно это его законное место. Ноги Донхека сами разъезжаются, принимая его. Марк нависает над ним, приникает к его рту губами — теплыми, влажными, шелковыми — и без всякой пощады вгоняет в него язык, вдавливая его поцелуем в матрас. А его бедра—              Их члены трутся друг о друга на один восхитительный миг, прежде чем Марк хватает свой у основания, другой рукой хватает Донхека за бедро, все еще изогнувшись над ним, как тугой лук. И затем он прижимает головку своего члена к дырочке младшего, и Хек издает сдавленный, почти животный звук, а потом и вовсе замолкает — воздух вырван из его легких, его собственный член красный и слишком горячий. Он хватает старшего за волосы так сильно, что заставляет его простонать прямо между ними.              — Марк-хен, — говорит Донхек, когда тот начинает медленно входить в него. Осторожно, с чудовищным самообладанием, проверяя податливость его тела, и совсем не похоже на то, что он говорил раньше — «трахнуть его». По сути, это и есть «трахнуть», но вот только это все еще слишком нежно, будто Марк сдерживает себя, и сердце Донхека почти готово треснуть от этого — вот насколько он не уверен, выдержит ли он это.              — Все хорошо? — спрашивает Марк (он еще и смеет спрашивать), а Хек почти в ярости, почти огрызается на него, прежде чем старший вдруг разом, до самого основания, входит в него своим толстым, обжигающе твердым членом.              — Да, хорошо. Трахни меня уже наконец, — выдыхает он, снова вцепившись в волосы Марка. — Хочу потом дня три ходить и чувствовать тебя внутри.              И, упс. Перебор с откровенностью, пожалуй, но это заставляет Минхена приподнять бровь, а затем он выпрямляет спину, врезается коленями в матрас, чтобы надежнее взять Донхека за бедра и, черт побери, наконец-то начать трахать его по-настоящему.              Он с силой двигает бедрами, сначала короткими и неглубокими толчками, а затем длинными, от которых вся кровать пошла бы ходуном, прямо как в клише — изголовье бы стучало об стену, если бы кровать не была массивной деревянной конструкцией, ввинченной в стену. И Донхек позволяет своему разуму опустеть, подставляет таз повыше, пока Марк не начинает попадать в него именно так, как надо, заставляя его выдыхать отчаянную вереницу «дадада».              Он трахает его именно так — одна нога Хека в итоге оказывается на широком плече старшего, кожа полыхает под его прикосновениями. Пот на висках, стекающий по шее, смазывающий каждый контакт их тел, пока это не становится почти невыносимым. Дырочка Донхека пульсирует вокруг члена Марка.              Ну, конечно же, Марк трахается именно так. Как он делает все остальное. Быстро понимает, как тело младшего реагирует на него.              Минхен знает, как управлять своим телом: бедра, не знающие усталости, выносливость, сносящая крышу, изгиб торса — все это сводит Донхека с ума. Сильные руки Марка — повсюду, там, где младший позволяет, а он позволяет везде.              Имя Марка — единственное слово на языке Хека, он заглатывает его, выдыхает, стирает до дыр.              Донхек ждет, не смея коснуться себя, пока не почувствует, как старший не будет близок, пока не увидит это по тому, как тот стискивает зубы и размашистым, затяжным толчкам. И когда темп возвращается, Хек отпускает долгие, перехваченные стоны, отдаваясь ритму, которым Марк методично вышибает из него дыхание, удар за ударом.              — Пожалуйста, Марк, — он ловит себя на том, что задыхается.              — Пожалуйста, что?              — Я хочу кончить, — пульс отдается в каждом мягком месте его тела: в глазах, в барабанных перепонках, локтях, в животе под ноющим членом. — Пожалуйста. Пожалуйста.              Марк перестает двигаться внутри него полностью, просто остается прижатым к одному месту, прежде чем начать раскачиваться взад-вперед, Эти крошечные движения, что создают совершенно невероятное давление прямо на его простату. Его рука ложится поверх руки Донхека, сжимающей его член.              — Ну же, кончай.              Позже, когда Донхек будет мысленно собирать этот момент, как пазл, он так и не поймет, что именно стало последней каплей. То ли настойчивый и низкий голос Марка, то ли намерение, стоящее за ним. Смысл сказанного или просто легкое движение большого пальца старшего по головке его члена.              Он кончает — волной чувствительности и наслаждения такой силы, что зрение застилает белой пеленой, горло сжимается, а пальцы на ногах сводит судорогой. И он просто не может остановиться. Головокружение кажется невероятно приятным и успокаивающим.              — Вот так вот, — мягко говорит Марк, позволяя ему прочувствовать каждую пульсацию через непрекращающиеся, убаюкивающие движения своих бедер.              — Ммм, ты…              — Да. Это было прекрасно.              Бедра Минхена мелко подрагивают в спазме. Сквозь затуманенное зрение Донхек видит, как тот стискивает челюсть, и понимает, что Марк, должно быть, изнывает, чтобы кончить, как до этого кончил он сам, и потому притягивает его ближе.              — Внутрь. Ты можешь… хен, можешь сделать это внутрь.              — Ох, блять, — стонет Марк.              И Хек помогает ему, направляет его движения, пока тот тоже не достигает оргазма, зажимая его между своим бедром и руками, сцепленными на его затылке, хотя самому ему хочется лишь обмякнуть и раствориться. Если старший не остановится, он думает, возможно, смог бы кончить снова; он не знает наверняка. Хек замечает, как дыхание того учащается, а каждый стон растягивается, вырываясь все глубже из его груди.              Такое чувство, будто Марк пытается вобрать в младшего всего себя целиком. Он с глухим рычанием впивается зубами в его плечо, и его бёдра начинают прерывисто, судорожно дёргаться, выбивая ритм его оргазма.              — Господи, — бормочет Минхен ему в шею, — пиздец.              — Опять довольно неожиданно, Марк Ли, — трепеща под ним, вздыхает Донхек.              Звук смеха Марка не отпускает его еще много часов спустя.                     

***

                    Дождь начинается без предупреждения.              Марк переселился с работой на террасу. В последний раз Донхек видел его, уткнувшимся носом в громадный том, в очках и белой футболке с вырезом, растянутым так, что открывался вид чуть ли не до пояса.              У самого Донхека тоже есть книжка — вполовину меньше марковского важного фолианта, неважно какого. Послеполуденное солнце тянет за собой золотую нить тепла по коже. Почти неощутимый ветерок убаюкивает.              Сначала облака начинают периодически заслонять солнце, а потом Донхека накрывает тень Марка, вставшего над ним, пока тот лежал в траве.              — Клубники? — младший лишь открывает рот.              Марк опускается рядом на колени, ставит целую миску младшему на живот и подносит ягоду ко рту. Она до невозможности сладкая и еще влажная от воды. Переносица и щеки Минхена залиты румянцем — он успел сгореть под палящим солнцем. Кожа самого Донхека отливает мягким загаром.              День кажется бесконечно долгим.              Это и есть тот самый летний роман из грез Хека, с той лишь разницей, что этот, кажется, — настоящий. Или что-то вроде того. По крайней мере, он надеется на это.              Старший дает Донхеку откусить кусочек, а потом доедает ягоду сам, и губы его при этом складываются в поцелуй вокруг самой широкой части. Боже правый, он просто вопиюще прекрасен.              — Эй, — возникает Хек. Первая капелька падает ему на щеку.              Марк, кажется, и не думает сопротивляться — позволяет притянуть себя за майку и все так же смеется, пока Донхек пытается выцеловать у него изо рта вкус клубники. Сладко.              — Комплимент шеф-повару, — говорит младший, и ещё одна капля плюхается ему на лоб, следом три подряд — на руку. — Дождь начинается.              Хек пытается подняться, но теперь уже Марк не отпускает — притягивает его к себе. Самое яркое, самое живое ощущение в жизни Донхека — это язык старшего у него во рту и внезапный, беспрерывный дождь, обрушившийся на них сверху.              — Преимущество домашней готовки — ты можешь поцеловать повара, — отвечает Минхен, запрокидывая голову к затянутому тучами небу.              — Теперь мы все подряд будем записывать в «кулинарные подвиги»? — Донхек пытается на лету поймать рассыпающиеся ягоды, спрятать книгу и подать старшему руку, в то время как тот даже не шелохнулся, чтобы помочь.              — Ммм, а ты позволишь мне, наконец, быть су-шефом?              Марк обнимает младшего за талию. Дождь на самом деле не холодный, он даже немного освежает после солнца и дневной влажности. Тем не менее, Донхек никогда не был его фанатом. Его одежда прилипла к нему и стала тяжелой. А его книга была испорчена.              — Я так и сделаю, если ты позволишь мне зайти внутрь, черт возьми, — Марк на это лишь смеется. — Марк, — снова пытается Донхек. Руки, сжимающие его в объятиях, совсем не поддаются. — Хен.              Во рту — привкус дождя. Сдаваясь, он оборачивается и строит обиженную гримасу. Брови старшего исполняют на его лбу целый немой монолог, прежде чем он ласково стукнется лбом о лоб Донхека.              — Ты прекрасен, — говорит Марк, и в голосе ни капли сомнения.              — Пфф, Марк Ли. Что ты понимаешь, — забавно. Донхек только что подумал то же самое. Он бьет его промокшей насквозь книгой по груди.              — Все. Я позвонил на прямую линию к богу, он лично подтвердил. Когда ты зависаешь на кухне, решая судьбу вымытого дуршлага. Прелесть. Ты со своей нелепой садовой тачкой. Твоя походка. Каждый твой жест тебя сдает с потрохами. Что еще добавить?              Чертов идеальный муж и его развязавшийся язык. Похоже, Марк нащупал нужную волну и теперь не остановить. Донхеку даже смешно, ведь он-то знает: ни у кого больше нет этой привилегии — видеть Марка таким.              — Нам правда пора внутрь, — говорит Донхек вместо того, чтобы выдохнуть: «Все, что мне нужно, уже здесь, с тобой».              — Не стоит. Мне кажется, нам нужно остаться прямо здесь, — Минхен прижимает его так близко, что стирается грань между их телами, — просто… вот так.              Волосы Марка прилипли ко лбу мокрыми прядями, дождевые ручейки пересекаются и сливаются на его лице в единый поток, а он улыбается сквозь водяную пелену и кажется живее, чем все вокруг. То, что заставляет Донхека всегда хотеть быть рядом с ним, ближе к нему.              Он такой нелепый. Хек хочет его на все свои вечности.              Марк целует его в самый разгар летнего ливня, и этот поцелуй вычеркивает с корнем все, что в нем прежде сомневалось. Никакой весны, никакого лета, никакого дождя — есть только эти губы и странный, ослепительный пожар, что заполняет собой каждую клетку его груди.                     

***

                    Год — это круг.              Подсолнухи расцветают в первых числах сентября, и Донхек разрабатывает грандиозный план с ландшафтовым дизайнером. Чтобы увидеть цветение весной, ему стоит начать пораньше.              Осень тянется мучительно долго, и первый по-настоящему колючий холод застает Донхека врасплох — он тешил себя иллюзией, что времени еще вагон. Но это не имеет значения. Дни катятся друг за другом, сливаясь в одно сплошное, блаженное пятно. Хек ходит на свидания со своим мужем.              Марк — постоянный, неизменный. Его руки — вечно теплые, вечно где-то на младшем. И он позволяет Донхеку всю зиму прижиматься к себе, впитывая его дрожь и согревая его.                     

***

                    Это работает в обе стороны. Донхек любит Марка именно таким: в полумраке комнаты, с головой, покоящейся на его животе, укутанного теплом его объятий.              — Знаешь, у нас так и не случился нормальный медовый месяц. Я соскучился по солнцу.              — И куда бы ты хотел отправиться? Окинава? Или на яхте бороздить Индийский океан?              В горле у Донхека встает ком. Он прижимает Марка к себе ещё сильнее, буквально вдавливая его в себя, и сцепляет руки на его спине в замок.              — Я люблю тебя, Марк Ли.              — И это ты мне сейчас говоришь лишь из-за доступа к моему частному самолету? — Марк глухо смеется, уткнувшись лицом в его худи, но потом отрывается, и взгляд его становится серьезным. — Я знаю. Уже давно знаю. А у тебя есть этому объяснение?              — Это… ответственность, наверное. — Донхек переводит дыхание. — Единственная, которую я могу взять на себя, а не переложить на других. Что-то, что я выбрал сам для себя. Точно также, как когда я увидел тот пустой сад и подумал: «Хочу, чтобы там что-то росло». А потом, в процессе, сама собой возникла любовь — и я просто принял ее, как принимаешь дождь или рассвет. Боялся, что это лишь моя иллюзия.              — Это никогда не было иллюзией. И сейчас тем более.              Марк выглядит как его муж — потому что он и есть его муж. Красивый, даже несмотря на синеву под глазами, немного нелепый — таким, каким только Донхеку и дано его видеть. Гладко выбритый и предельно внимательный.              — Скажи, что любишь меня, Марк.              Что, в конце концов, ещё можно сказать?