Не сказал нет

Они прошли в зал, и внимание и тишина, встретившая их, была не просто отсутствием звуков — она была живым, дышащим, осязаемым существом, сотканным из сотен затаённых дыханий, из расширенных глаз и застывших на полпути вилок и кубков, из того особенного, звенящего напряжения, какое возникает в воздухе перед грозой. Свечи под зачарованным потолком, где сгущались вечерние сумерки, горели ровно и торжественно, отбрасывая на четыре факультетских стола длинные, дрожащие тени, и в их свете каждый, кто смотрел на них сейчас — а смотрели все, — видел не просто двух студентов, а живое, невероятное, почти невозможное противоречие всем правилам этого мира. Они остановились между столами — Гриффиндор справа, Слизерин слева, — и на несколько долгих, наполненных гулом крови в ушах секунд замерли, словно стояли не на каменном полу Большого зала, а на границе двух миров, двух вселенных, двух жизней, каждая из которых тянула их в свою сторону с силой, сравнимой разве что с гравитацией. Семь лет эти столы были символами их разделения — семь лет он сидел там, среди зелёного серебра и холодного достоинства Слизерина, а она здесь, среди багрянца, золота и шумного гриффиндорского братства, — и никогда, ни разу за все эти годы, они не пересекали невидимую, но непреодолимую черту, пролегавшую между ними. Теперь эта черта была стёрта. И выбор, который им предстояло сделать — такой простой, такой обыденный для любого другого студента, — вдруг приобрёл вес исторического решения. Драко остановился первым и повернулся к ней — не резко, не театрально, а с той самой новой, спокойной уверенностью, которая появилась в нём где-то между её падением в коридоре и их выходом из пыльной кладовой, — и его пальцы, всё ещё переплетённые с её, чуть сжались, привлекая её внимание. Свет сотен свечей падал на его лицо, смягчая синяки, высвечивая серебром его волосы, зачёсанные назад с той небрежностью, которая появляется только после долгого, счастливого дня, и в его серых глазах, устремлённых на неё, плясали золотистые искорки. Он был прекрасен — не той холодной, отстранённой красотой, которой ей приходилось любоваться украдкой, а красотой живой, тёплой, настоящей, красотой человека, который наконец-то позволил себе быть собой. — Грейнджер, — произнёс он, и его голос, прозвучал в тишине зала так ясно, что его, наверное, услышали даже на преподавательском столе, — я хочу спросить тебя кое о чём. При всех. Она подняла на него глаза — карие, огромные, всё ещё слегка затуманенные после их близости, но уже наполненные тем огнём, который всегда был её сутью и который он любил больше всего на свете. — Спрашивай, — ответила она, и её голос, хотя и дрожал от волнения, звучал твёрдо. — Ты не против, — он сделал крошечную паузу, и по его губам скользнула тень той самой, однобокой усмешки, которая когда-то бесила её, а теперь казалась самым родным выражением лица, — если один побитый, потрёпанный, лишённый половины пуговиц слизеринец сядет сегодня за гриффиндорским столом? Рядом с тобой? Вопрос повис в воздухе — простой, почти будничный по форме, но по сути своей переворачивающий всё, что они знали о себе и друг о друге. Он не спрашивал разрешения сесть. Он спрашивал разрешения войти в её мир — не тайно или украдкой, не прячась по кладовым и подвалам, а открыто, на глазах у всей школы. Он предлагал ей не просто своё общество за ужином — он предлагал ей символ, жест, значение которого понимали все, кто сидел сейчас в этом зале: он выбирал не Слизерин, не наследие предков, не одобрение отца. Он выбирал её. И он делал это так, чтобы ни у кого — ни у Пэнси, ни у Забини, ни у Рона, ни у Гарри, ни у самой МакГонагалл, сидевшей за преподавательским столом с непроницаемым лицом, — не осталось ни тени сомнения в том, что этот выбор был осознанным и окончательным. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает комок — тёплый, плотный, состоящий из всего сразу: из облегчения, из счастья, из гордости за него, из благодарности, из любви, которую она наконец-то позволяла себе чувствовать без страха и без стыда. Она смотрела на него — на этого мужчину, который только что при всех, не опуская глаз, не прячась за маской, признался в том, что она для него значит, — и чувствовала, как её сердце, только недавно колотившееся в ритме страсти, теперь бьётся ровно и спокойно, словно наконец-то нашло своё место. Гермиона не ответила словами. Вместо этого она сделала шаг вперёд — в его пространство, в его тепло, в его запах, всё ещё пропитанный пылью кладовой и ею самой, — и, поднявшись на цыпочки, поцеловала его. Это был не тот поцелуй, которым они обменивались в кладовой — яростный, голодный, полный отчаяния и страсти. Это был поцелуй-ответ — нежный, медленный и уверенный, — в котором было всё: её согласие, гордость и любовь. Её губы коснулись его губ легко, почти невесомо, но задержались на них достаточно долго, чтобы каждый, кто сидел в этом зале, успел увидеть, осознать и запомнить. Её пальцы скользнули по его щеке — там, где багровел синяк от удара Уизли, — и замерли на мгновение, а затем она отстранилась, но не отпустила его руки. — Идём, — сказала она тихо, но в её голосе звенела та самая, несокрушимая решимость, которая всегда была её сутью. — Я покажу тебе, где сидят гриффиндорцы. И она повела его за собой. Реакция зала была подобна взрыву — но взрыву беззвучному, состоящему не из грохота и пламени, а из приглушённых возгласов, широко раскрытых глаз и лихорадочного шёпота, который проносился по рядам, как ветер по пшеничному полю. За столом Гриффиндора Невилл, уже успевший кое-как вытереть пролитый тыквенный сок, снова чуть не опрокинул кубок, но на этот раз его вовремя подхватил Дин Томас, который сам выглядел так, будто ему только что сообщили, что квиддичный финал перенесли на завтра. Симус Финниган, сидевший напротив, энергично протёр глаза, словно ожидая, что видение исчезнет, но оно не исчезало — Драко Малфой действительно шёл за гриффиндорский стол, и шёл он туда во главе с Гермионой Грейнджер. Джинни Уизли, наблюдавшая за ними с самого их появления в дверях, теперь сияла такой широкой, такой откровенной улыбкой, что, казалось, её лицо вот-вот треснет пополам. Она пихнула Гарри локтём в бок — сильно, но тот даже не поморщился, — и прошептала ему что-то на ухо, от чего его серьёзное, сосредоточенное лицо наконец дрогнуло и озарилось слабой, но тёплой улыбкой. Он снял очки, протёр их краем мантии, снова надел и посмотрел на приближающуюся пару с тем выражением спокойного, взвешенного одобрения, которое было его способом говорить: «Я с вами». Рон Уизли сидел всё там же — на своём обычном месте, напротив Гарри, — но теперь его лицо, вместо маски гнева и обиды, выражало нечто более сложное: усталое, выстраданное, неохотное, но всё же признание. Он не улыбался — он был ещё не готов улыбаться, — но когда Гермиона встретилась с ним взглядом, он не отвёл глаза. Он просто кивнул — коротко, скупо, почти незаметно, — но этого кивка было достаточно. Она знала, что он ещё вернётся. Не сегодня. Может, не завтра. Но когда-нибудь. За столом Слизерина реакция была куда более разнородной. Блейз Забини, сидевший на своём обычном месте с краю, поднял кубок с тыквенным соком в немом тосте — жест, который заметили немногие, но который сказал Драко больше, чем сотня слов. Дафна Гринграсс, сидевшая рядом с Пэнси, смотрела на происходящее с выражением холодного, но явного интереса, словно оценивала новый, неожиданный поворот в затянувшейся игре. А сама Пэнси Паркинсон сидела, не шевелясь и её красивое лицо было похоже на фарфоровую маску — такое же безупречное и такое же пустое, — но в её глазах, тёмных и блестящих, горело что-то, отчего сидевшая рядом Дафна на всякий случай чуть отодвинулась. Но Драко и Гермиона не смотрели ни на кого из них. Они дошли до конца гриффиндорского стола — того самого места, где всегда было меньше всего народу, где скамья была чуть потёртой от времени, а свет свечей падал мягче, — и остановились. Гермиона отпустила его руку лишь для того, чтобы первой перешагнуть через скамью и сесть, а затем она подвинулась, освобождая место рядом с собой, и похлопала ладонью по дереву. — Садись, — сказала она просто, и в этом слове, таком обыденном и будничном, было всё: приглашение в их начало. Драко опустился на скамью рядом с ней. Их плечи соприкоснулись — не случайно, а намеренно, — и он почувствовал, как тепло её тела сквозь тонкую ткань блузки проникает в него, успокаивая и наполняя силой одновременно. Он оглядел стол — багряные скатерти, золотые тарелки, кубки с выгравированными гриффиндорскими львами, — и усмехнулся. — Никогда не думал, что буду сидеть за этим столом, — признался он, и в его голосе прозвучала смесь удивления и какого-то тихого, запоздалого счастья. — У меня, знаешь ли, была целая жизнь, чтобы представить этот момент, и я всегда думал, что если когда-нибудь и сяду здесь, то только как пленник. Или как трофей. Или как объект всеобщих насмешек. — И как ощущения? — спросила она, и в её глазах заплясали искорки. — Странно, — ответил он честно. — Но приятно. Очень приятно. Как будто я наконец-то пришёл домой. Она взяла с блюда, стоявшего перед ними, кусок хлеба, разломила его пополам и протянула половину ему — жест, простой и интимный, который был древнее любых слов и значил больше, чем все клятвы. — Добро пожаловать в Гриффиндор, Малфой, — сказала она с лёгкой, тёплой улыбкой. — На один вечер. Или навсегда — решать тебе. — Навсегда, — ответил он, принимая хлеб из её рук и чувствуя, как его пальцы касаются её, и от этого простого прикосновения по телу пробегает тёплая, успокаивающая дрожь. — Определённо навсегда. Они сидели с краю — не как беглецы или отщепенцы, не как изгои, прячущиеся в тени, а как пара, которая просто хотела быть рядом. И хотя зал вокруг них гудел, как потревоженный улей, а сотни глаз всё ещё были прикованы к ним с выражениями варьирующимися от шока до восхищения, от гнева до радости, они не замечали ничего. Для них существовал только этот стол, этот хлеб, это тепло соприкасающихся плеч и эти переплетённые пальцы, лежащие поверх багряной скатерти — белые костяшки и смуглые, синяки и нежность, прошлое и будущее. А за преподавательским столом, профессор МакГонагалл, наблюдавшая за ними поверх своих очков, позволила себе едва заметную, сухую, но тёплую улыбку — ту самую, которую она приберегала только для моментов, когда её гриффиндорцы совершали поступки, достойные факультетского кубка. И этот ужин — первый ужин, который они разделили за одним столом, при свете дня, не прячась, — стал символом. Символом того, что выбор был сделан, путь был выбран, и назад они уже не собираются. Они ели молча, но это молчание не было неловким — оно было наполненным, уютным, согретым теплом соприкасающихся плеч и переплетённых под столом пальцев, которые они не разнимали даже тогда, когда это было откровенно неудобно. Гермиона, вдруг осознавшая, насколько она голодна после всего, что случилось за этот бесконечно длинный, перевернувший её жизнь день, ела с аппетитом, которого сама от себя не ожидала, — она накладывала себе картофельное пюре, подливала тыквенный сок, отламывала куски хлеба и с удивлением обнаружила, что еда в Большом зале, которую она воспринимала как должное все семь лет, сегодня кажется вкуснее, чем когда-либо. Драко наблюдал за ней с лёгкой, почти нежной усмешкой, подперев щёку свободной рукой и почти не притрагиваясь к собственной тарелке. Он был слишком занят тем, чтобы смотреть на неё — на то, как она ест, как она поправляет волосы, падающие на лицо, как она слизывает каплю подливки с уголка губ быстрым, машинальным движением языка, которое почему-то заставило его сердце замереть на пару секунд и потом разогнаться. Всё это было так обыденно, так буднично и так… нормально — и именно эта нормальность, эта простая, повседневная близость, которой у него никогда ни с кем не было, казалась ему сейчас самой драгоценной вещью на свете. — Ты вообще ешь? — спросила она, заметив его взгляд, и её щёки чуть порозовели — то ли от смущения, то ли от удовольствия. — Или планируешь питаться одним воздухом и наблюдением за мной? — Наблюдение за тобой — вполне достаточный рацион, — ответил он с серьёзным лицом, но в его глазах плясали те самые искорки, которые она уже научилась распознавать как предвестники шутки. — Кроме того, я не уверен, что гриффиндорская еда безопасна для слизеринцев. Вдруг она отравлена доблестью и благородством? У меня может быть аллергия. Она фыркнула, едва не поперхнувшись тыквенным соком, и пихнула его локтём в бок — легко, почти невесомо, но он театрально поморщился и схватился за рёбра. — Осторожнее, Грейнджер, — произнёс он с притворным стоном, — у меня там синяк. Кстати, от твоего друга. Так что технически это вы, гриффиндорцы, меня и покалечили. Я теперь имею полное право требовать компенсацию. — И какую же? — спросила она, приподняв бровь. — Ну, для начала — попробуй вот это, — он подцепил вилкой кусочек запечённой курицы со своей тарелки и, не спрашивая разрешения, поднёс его к её губам. Жест был таким неожиданным, интимным и одновременно таким естественным, что она на секунду замерла, а затем, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, приоткрыла губы и позволила ему покормить себя. — И как? — спросил он, и его голос был ниже обычного, а взгляд — пристальным, изучающим, полным того самого тёмного, голодного внимания, которое она так хорошо помнила по их прошлым встречам, но теперь в нём не было игры или расчёта — только нежность. — Вкусно, — ответила она, прожевав. — Но это, кажется теперь, слизеринская курица. Ты уверен, что она не отравлена амбициями и хитростью? — Придётся рискнуть, — ответил он с улыбкой. Несколько минут они ели в уютном молчании, обмениваясь незначительными, но тёплыми фразами — он спросил, какое блюдо она любила больше всего за все годы в Хогвартсе (оказалось, бабушкины яблочные пироги, которые эльфы готовили только по особым случаям); она спросила, что он обычно ел на завтрак (оказалось, почти ничего — он никогда не был любителем завтраков, предпочитая крепкий чай). Затем он взял с блюда два яблока — зелёное и красное, — подбросил их в руке и неожиданно принялся жонглировать, вызвав у неё тихий, искренний смех. — Ты умеешь жонглировать? — спросила она, и её глаза расширились от удивления. — Ловец, — напомнил он с притворной гордостью, ловко подхватывая яблоки одно за другим. — У нас, между прочим, самая быстрая реакция. И самые ловкие пальцы. — Самые ловкие пальцы? — переспросила она с намёком, и он, уловив его, чуть не выронил яблоко. — Грейнджер, — произнёс он с деланным возмущением, возвращая фрукты на блюдо, — ты меня смущаешь. При всём Большом зале. Это неприлично. — Ты сам начал, — парировала она. — Я говорил исключительно о квиддиче, — ответил он, но его улыбка стала шире, а кончики ушей — заметно розовее. Затем он откинулся на спинку скамьи и, всё ещё не отпуская её руки, посмотрел на неё с тем особенным, задумчиво-весёлым выражением, которое всегда предвещало какую-то шалость. — Кстати, о квиддиче. Я тут подумал… — Опасное начало, — перебила она. — …что в субботу, — продолжил он, проигнорировав её реплику с величественным достоинством, — у нас матч. Слизерин против Гриффиндора. И тебе, моя дорогая Грейнджер, придётся сделать серьёзный, судьбоносный выбор. Она отложила вилку и повернулась к нему всем корпусом, уже предчувствуя, к чему он клонит, но не в силах сдержать улыбку. — И какой же? — За кого ты будешь болеть, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая, уже хорошо знакомая ей смесь вызова и веселья, которая заставляла её кровь бежать быстрее. — За меня, — он прижал свободную руку к груди в жесте притворной скромности, — лучшего ловца Слизерина, звезду квиддичного поля, обладателя самых ловких пальцев во всём Хогвартсе? Или за свой родной, доблестный, но, увы, обречённый на поражение Гриффиндор? Она рассмеялась — легко, свободно, запрокинув голову, и этот смех, чистый и искренний, разнёсся по их краю стола, привлекая к ним ещё несколько любопытных взглядов. — Ты серьёзно? — спросила она, всё ещё смеясь. — Абсолютно, — ответил он, и его лицо сохраняло выражение притворной серьёзности, но в уголках губ пряталась улыбка. — Это вопрос принципа, Грейнджер. Ты не можешь просто так взять и проигнорировать тот факт, что твой… — он запнулся на долю секунды, подбирая слово, и она увидела, как что-то дрогнуло в его глазах, — …твой человек играет против твоего факультета. Ты должна определиться. Гриффиндор или я. Квиддич не прощает двойной лояльности. — Ты требуешь, чтобы я болела против Гарри? — спросила она, всё ещё улыбаясь, но уже предвкушая, как она обыграет эту ситуацию. — Поттер — ловец, — напомнил Драко. — Я — ловец. Мы оба ловцы. Мы оба, кстати, отличные ловцы, хотя я, безусловно, лучше. — Он сделал паузу и добавил с деланным вздохом: — Тебе придётся выбрать одного из нас. И я надеюсь, что семь лет дружбы не перевесят того, что у нас с тобой… только начинается. Она наклонилась к нему ближе, так что их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга, и он снова почувствовал этот запах, который сводил его с ума ещё с третьего курса. — Знаешь что, Малфой, — произнесла она тихо, и её дыхание коснулось его губ, — я буду болеть за хорошую игру. За честную, красивую, захватывающую игру. А кто победит… — она сделала паузу, — …тот и получит мои поздравления. Лично. Его глаза вспыхнули — тем самым тёмным, азартным огнём, который она уже так хорошо знала. — Лично? — переспросил он, и его голос стал ниже. — Это звучит как стимул, Грейнджер. Очень мощный стимул. Я, пожалуй, поймаю снитч за пять минут. Исключительно ради поздравлений. — Самонадеянно, — прокомментировала она. — Реалистично, — парировал он. — Я же говорил: лучшие пальцы в Хогвартсе. Она снова рассмеялась и, не удержавшись, поцеловала его в щёку — быстро, легко, почти невесомо, — но этого оказалось достаточно, чтобы по его лицу разлилось то самое, теперь уже знакомое ей выражение спокойного, уверенного счастья. — Значит, договорились, — сказала она, возвращаясь к своей тарелке. — В субботу я на трибунах. Смотрю на лучшие пальцы Хогвартса. И надеюсь, что они меня не разочаруют. — Никогда, — ответил он, и в этом слове, простом и коротком, было их будущее. Они закончили ужин не сразу — им не хотелось уходить, не хотелось разрывать это странное, хрупкое, драгоценное ощущение нормальности, которое возникло между ними, пока они сидели плечом к плечу за гриффиндорским столом и делали самые обычные вещи: ели, смеялись, спорили о квиддиче, обменивались ничего не значащими, но тёплыми фразами. Но зал постепенно пустел — студенты один за другим покидали свои места, бросая на них последние, уже не такие ошеломлённые, но всё ещё любопытные взгляды, — и когда за преподавательским столом поднялась МакГонагалл, давая понять, что ужин официально окончен, они наконец поднялись. Драко первым перешагнул через скамью и подал ей руку — жест, который когда-то показался бы ей нелепым и наигранным, а теперь ощущался как самое естественное продолжение их близости. Она приняла его ладонь, и её пальцы снова легли в его — привычно, удобно, словно они делали это тысячу раз. — Позволь мне проводить тебя, — сказал он. Они вышли из Большого зала, и тяжёлые дубовые двери закрылись за ними с глухим, основательным стуком, отрезая их от гула голосов, от любопытных взглядов, от всего мира. Коридоры Хогвартса в этот поздний час были тихи и пустынны — только редкие факелы на стенах потрескивали, отбрасывая на каменные стены пляшущие, золотистые тени, да где-то вдалеке слышалось шарканье метлы Филча, совершавшего свой последний обход перед сном. Они шли медленно, неспешно, и их шаги — его, уверенные и широкие, и её, более лёгкие и частые, — звучали в унисон, как два инструмента, наконец-то нашедшие общий ритм. Его рука лежала на её талии — не собственнически или требовательно, а просто так, словно он нуждался в этом прикосновении так же, как в воздухе. Её голова время от времени склонялась к его плечу, и тогда он чувствовал, как её волосы, всё ещё пахнущие пылью кладовой и травами, касаются его щеки. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил он, когда они миновали очередной поворот и вышли в широкий, залитый лунным светом коридор, где стрельчатые окна рисовали на каменных плитах длинные серебристые полосы. — О том, как бы тебе выиграть субботний матч и получить свои поздравления? — предположила она с лёгкой улыбкой. — Это само собой, — ответил он. — Но я думал о другом. О завтраке. Завтра утром, в Большом зале. Мы ведь снова сядем вместе? Она остановилась и повернулась к нему — лунный свет падал на её лицо, делая его почти прозрачным, а глаза — огромными и тёмными. — Ты хочешь позавтракать со мной? — спросила она, и в её голосе прозвучало столько неподдельного, искреннего удивления, что у него сжалось сердце. — Грейнджер, — произнёс он, и его голос был мягким, но серьёзным, — я хочу завтракать с тобой каждый день. До конца учебного года. До конца жизни. Если ты, конечно, не против. Она смотрела на него — на этого мужчину, который ещё несколько недель назад был её врагом, а теперь стоял перед ней в полурасстёгнутой рубашке без пуговиц, с синяками на лице и сердцем, вывернутым наружу, — и чувствовала, как всё внутри неё замирает и переворачивается от переполнявшей её нежности. — Я не против, — ответила она тихо. — Завтрак. Вместе. Каждый день. Звучит как план. — Вот и договорились, — он улыбнулся и, взяв её за руку, снова притянул ближе. — Тогда в восемь? Или ты из тех людей, которые встают в шесть утра и уже успевают прочитать три книги до завтрака? — Вообще-то я из тех людей, — призналась она. — Но ради тебя так и быть, в восемь. — Жертва, достойная Грейнджер, — прокомментировал он с притворной торжественностью. — Я польщён. Они продолжили путь, и коридоры, которые Гермиона проходила тысячи раз за семь лет, вдруг показались ей другими — более светлыми, тёплыми и живыми, — словно присутствие Драко рядом с ней меняло не только её саму, но и весь мир вокруг. Они говорили о пустяках: он рассказывал о том, как однажды проиграл матч из-за того, что в него запустили бладжером на третьей минуте, а она смеялась и говорила, что это карма за все его гадости; она рассказывала о том, как однажды случайно подожгла мантию Снейпа на первом курсе, а он хохотал так громко, что эхо разнеслось по всему пустому коридору, и им пришлось ускорить шаг, чтобы не попасться Филчу. У поворота к гриффиндорской башне она вдруг остановилась и, закусив губу, посмотрела на него. — Что? — спросил он, заметив её колебания. — Я просто подумала… — она замялась. — Завтра. Завтрак. Мы ведь не знаем, как всё будет. Может, Рон снова взбесится, может, Пэнси устроит скандал, может, твои друзья… — Эй, — он мягко прервал её, взяв её лицо в свои ладони и заставляя посмотреть ему в глаза. — Завтра мы позавтракаем вместе. И послезавтра тоже. И через неделю, и через месяц. А все остальные — пусть привыкают. Я не прячусь больше, и ты не прячешься. Хорошо? — Хорошо, — выдохнула она. Они дошли до портрета Полной Дамы. Та, завидев их, приоткрыла один глаз, затем второй, и её нарисованное лицо расплылось в широчайшей, слегка пьяной улыбке — кажется, она тоже успела где-то раздобыть тыквенного сока, причём явно не безалкогольного. — А-а-а, мисс Грейнджер, — пропела она заплетающимся голосом. — И мистер Малфой. Какой приятный сюрприз. Я всегда говорила, что вы двое рано или поздно… ик… найдёте общий язык. Пароль? — Капризный дракон, — произнесла Гермиона, чувствуя, как краска заливает её щёки. — Проходите, проходите, — Полная Дама подмигнула Драко. — И не задерживайтесь допоздна, молодой человек. Я слежу за порядком. Ик. Портрет отъехал в сторону, открывая проход в гриффиндорскую гостиную, но Гермиона не спешила входить. Она повернулась к Драко — их лица теперь были совсем близко, освещённые мягким светом факелов и луны, льющейся из окна, — и положила ладони ему на грудь, туда, где под тонкой, мятой тканью рубашки билось его сердце, быстрое и сильное. — Спасибо тебе, — сказала она тихо. — За всё. За то, что поймал меня, когда я падала. За то, что дрался за меня, хотя я этого не заслуживала. За то, что пошёл со мной туда, при всех, и сел за мой стол. За то, что ты — это ты. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его серых глазах, обычно таких холодных и непроницаемых, сейчас плескалось столько тепла, нежности и обнажённого, незащищённого чувства, что у неё перехватило дыхание. — Это я должен благодарить тебя, — ответил он, и его голос был низким и хриплым от переполнявших его эмоций. — Ты дала мне шанс, которого я не заслуживал. Ты поверила в меня, когда я сам в себя не верил. Ты… — он запнулся, подбирая слова, — …ты изменила меня, Грейнджер. Всю мою жизнь. И я не хочу возвращаться к той жизни, которая была до тебя. Он наклонился и поцеловал её — медленно, глубоко и нежно, — и это был поцелуй в котором не было страха или сомнения, а только любовь, огромная и спокойная, как океан, и такая же бесконечная. Его губы, всё ещё хранящие лёгкий металлический привкус крови из заживающей трещины, двигались по её губам с той самой интимной, узнающей нежностью, которая появляется только тогда, когда двое людей наконец-то перестают быть чужими. Её пальцы скользнули вверх по его груди, по шее, запутались в его волосах на затылке, и она ответила ему с тем же чувством — глубоким, спокойным и уверенным. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали, а их лбы соприкасались, как соприкасаются две половины одного целого, наконец-то нашедшие друг друга. — Увидимся за завтраком, — прошептал он. — В восемь, — ответила она. — Не опаздывай, Малфой. — Ни за что, — пообещал он, и в его голосе прозвучала та самая, теперь уже знакомая ей смесь вызова и нежности. — Я поймаю снитч за пять минут, а на завтрак приду ещё быстрее. Она улыбнулась, поцеловала его в последний раз — быстро, легко, в уголок губ, — и шагнула в проём портрета. Полная Дама, всё ещё ухмыляясь, закрылась за ней, оставив Драко одного в пустом коридоре. Он постоял ещё несколько секунд, глядя на портрет, за которым исчезла его Гермиона — теперь уже его, теперь уже навсегда, — а затем развернулся и пошёл по коридору в сторону подземелий. Его шаги гулко отдавались в тишине, но впервые за долгие, долгие годы эта тишина не казалась ему давящей. Она казалась ему полной. Полной надежд, обещаний, будущего. Их общего будущего. Завтрак. В восемь утра. За гриффиндорским столом. Вместе. И засыпая в ту ночь — она в своей кровати под алым балдахином, он в своей спальне под зелёным, — они оба улыбались, глядя в потолок и думая об одном и том же. О том, что самое сложное позади. Самое важное впереди. И они больше не одни. Никогда.