ему лучше вообще не думать

                                       Осень в этом году ощущалась особенно вязкой. Если бы у Майка Уилера спросили, как он видит это слово, он бы по привычке сделал вид, что обращаются не к нему, даже если бы в комнате кроме него никого и не было, но, по правде говоря, в голове он бы уже представлял таящий остров из наплывающих друг на друга пластов серой глины с округлыми гранями, омываемыми мутным морем, больше смахивающим на большую ледяную лужу. И конечно, в центре этого острова был он, утопающий в этой самой вязкости и всепоглощающей серости, без шанса даже зацепиться за что-то, без шанса быть спасённым. Он видел это так чётко, как тарелку с остывшим завтраком перед собой. Словно это и вправду было частью его реальности. Вроде это какой-то очередной диагноз от врачей, видеть слова в свой голове разными цветами и формами. Он читал о чём-то таком в журналах, разбросанных на столике в клинике, пока ждал в коридоре свою маму, которая за дверью напротив обсуждала новые методы лечения расстройства, поставленного его психиатром. Примечательно то, что цветным он ничего не видел. Его голова пестрила разными формами, изощрёнными абстракциями, но картинки будто кто-то раз за разом обесцвечивал. В его палитре зачастую были все оттенки серого, иногда немного чёрного, какого-то мутного коричневого, и, наверное, на этом всё. Даже белый был редок для его личной генерации картинок, обычно он просто шёл фоном. Был в голове на постоянной основе, символизируя пустоту. Как некогда белый шум для Оди, помогающей ей сосредоточиться. Но вот только Уилеру нельзя много думать. Ему лучше вообще не думать. Ему нельзя снова подвести семью. Он видит жемчужно-белый каждый раз, как закрывает глаза. Наверное, это хорошо, что он не видит темноту, ведь так? У него нет возможности спросить об этом у своего лечащего врача, он не хочет больше ничего портить, не хочет никому мешать. Врача еле покрывает страховка, один тревожный звоночек в его словах, и его психиатр может потребовать больше встреч, больше лекарств, больше внимания к нему. Ему легче молчать на сеансах и не создавать ещё больших проблем своим родителям, ему легче делать вид что его нет. Вокруг нет ничего. Только его работающее сознание, которое он уже давно отделил от себя. Это не он. Его нет. Есть всеобъемлющий белый цвет. Он плоский или он простилается далеко вперёд, Майк не знал. Потому что это всё было не он. Его нет. Нет уже как год. И этот год был трудным. Другим как-то удалось оправиться после случившегося, удалось радоваться выпускному, поступлению, переезду от родителей и вступлением во взрослую жизнь. А Майку нет. Бракованное у него сознание, которому нельзя много думать. Он не хотел тогда идти на выпускной, не хотел никого видеть. Он знал, что на выпускном и уже после него все окончательно начнут делать вид, что ничего не было. Ничего, что происходило с ними с самого детства, с чем они жили все эти года, они просто начнут жить своей новой жизнью. И будут только рады этому, уехать из Хоукинса и забыть весь тот ад, в котором они побывали. В котором они потеряли её. Он не любил её. Вернее, любил, но как любят сестру. Как любят близкого человека, тому, кому всецело доверяют. Наверное, он понял это ещё тогда у карьера Саттлера, когда задира Трой и его дружки угрожали его жизни и жизни Дастина. Без неё он бы разбился насмерть тогда, и где-то в тот момент он понял, что ей не нужна защита, ей не нужно быть чьей-то девушкой, получать цветы и ходить на свидания. Ей не нужна любовь. Но ей, как и Майку, нужен был кто-то рядом, кто бы принял тебя таким, какой ты есть. Со своим задротством или с суперспособностями. Ей не дали родительской любви и заботы в детстве, ему не дали внимания и поддержки. Они нашли того самого человека, кому не стыдно показаться настоящим друг в друге. И он считал её самым близким, и он боялся её потерять, боялся стать попросту ненужным для неё, но она не боялась уйти. Ей уже давно было не двенадцать, она уже давно обрела родительскую любовь и заботу в Хоппере, и как бы это больно не звучало, ей уже давно не нужен был Майк. Оди легко смогла от него отказаться, не думая о том, как он переживёт эту потерю и переживёт ли.  А он не пережил. Но скорее не потерю, а предательство. Предательство его доверия, его чувств. Он остался один со своими мыслями и проблемами. У него больше не было того самого человека. Его друзья не могли заменить её, никто не мог, не потому что они не она, а потому что он не позволял. Не позволял больше кому-то входить в его жизнь, не позволял себе привязываться. Он закрылся в себе, ушёл в свои внутренние миры с головой. Все выросли, поступили в колледжи и разъехались, кроме него. Он как будто застыл во времени, в том дне, когда её не стало. Когда не стало изнанки и по сути его самого. Всё, вокруг чего строилась его жизнь, формировалась его личность исчезло за секунду. Не осталось ни единого доказательства о том, что это всё было реальным и действительно происходило с Майком Уилером и его друзьями. Он стал человеком без прошлого, он стал пустышкой. Белым цветом на фоне такой же белой пустоты в своей голове, больше походившей на клетку, из которой он не выберется. — Майк, уберись сегодня в гостиной, ты справишься? — Мисс Уилер обеспокоено разглядывала лицо своего сына, будто впервые его видела. Он был похож на безликое приведение, и она крепко держала его за плечо, будто он сейчас прямо перед ней рассеется.  — Да. — Коротко ответил Майк, про себя пытаясь вспомнить о чём с ним только что разговаривала мама, но больше заинтересованный в том, чтобы поймать остатки ускользающих обрывков мыслей. От него в последние дни всё чаще ускользают его мысли, сны, воспоминания. Может, в силу новых таблеток, задача которых помочь ему не думать. Надо признать, они в этом хороши. — Я волнуюсь за тебя, ты точно справишься один? Может нам не стоит уезжать на выходные? — Она продолжала настороженно разглядывать его, будто получила образование врача, и теперь сама может проанализировать его состояние и выставить диагноз. Хотя, учитывая сколько раз она была с сыном на приёме, так вполне уже может быть. — Я точно.. — она замялась, — Могу оставить тебя одного и ничего плохого.. — ей явно было некомфортно это вспоминать, возможно даже страшно. Она сжала лямку сумочки в руках сильнее, — Пообещай мне, что ничего плохого не случится.  Как всегда, безэмоциональный и заученный до дыр ответ не заставил её долго ждать. — Да. Мисс Уилер ещё немного постояла на кухне, с недоверием рассматривая сына, но в итоге сдалась. Хмыкнув, то ли одобрительно, то ли чтобы прочистить ком в горле, она попыталась по-матерински улыбнуться, похлопала сына по плечу, развернулась и ушла с кухни. Раздался хлопок входной двери. Она ушла. Майк один. Теперь есть только он и остывший завтрак перед ним, единственная крупица реальности, которая ещё просачивалась в трещину его неправильно работающего мозга. Его взгляд еле ловил фокус на чуть подгоревшем беконе и блеклой глазунье, будто его глаза - это какой-то новомодный оптический объектив для камеры, создающий эффект туманности вокруг предмета.  Или эффект расфокуса? Майк не особо разбирался в камерах, просто что-то слышал от Джонатана, когда оставался на ночёвках у Уилла. Ему было не особо интересно слушать о разных видах плёнки, о том как её проявлять, о какой-то новой камере, которую используют почти все известные репортёры в Штатах. Но ему нравилось смотреть на Уилла, как тот, затаив дыхание слушал старшего брата, видя в нём не больше не меньше, своего героя, и для сочинения по заезженной теме «Кто мой кумир?» выбрал бы несомненно его.  Уилл был красивым. Майк никогда это не отрицал. Наверное самым красивым из всех парней, что он видел. Как бы над Байерсом не издевались из-за того, что он почти сразу же объявился после своих похорон, называя «зомби-боем», на снежном балу ему не пришлось искать пару как Дастину, он даже не старался, к нему сразу же подошла девочка и забрала на медленный танец. Майк ревновал тогда. Точнее он не знал ещё на тот момент что это за чувство, он думал, что это злость в сочетании с завистью, возникшие из-за того, что он был без пары, ведь Оди опоздала к началу. Но сейчас, спустя время, наконец приняв эту часть в себе, он понимает, что то чувство было ревностью. Не из-за какого-то наваждения, а из-за глубоко берущих своё начало чувств. Чувств к Уиллу Байерсу. Жаль только, что для того чтобы это понять, ему пришлось пройти через расстройство личности, дистимию, и кучу других диагнозов от врачей, свой срыв и впоследствии тотальный родительский контроль и видимо пожизненное затворничество. Но не этого его ранило больше всего. Его ранило то, что он оттолкнул от себя Уилла, когда мог просто поговорить и не делать никому больно. Но он сплошная проблема, хотя думал, что так будет лучше. Но психиатр прав, ему и вправду лучше не думать. Теперь он точно всегда будет один.  Он не притрагивается к своему завтраку, берёт тарелку и идёт смывать её содержимое в унитаз. Он почти ничего не ест и сильно похудел за последнюю неделю, но пока родители и врач ничего не заметили, это не является проблемой. Сильно напрягшись, ему всё же удалось вспомнить о чём с ним говорила мама. В кладовке он находит пылесос, швабру и половую тряпку. Они криво и неаккуратно закинуты в угол, кто-то сделал это явно в спешке закончить уборку и поскорее отдохнуть, и тем самым выглядят крайне уныло. Они лежат небрежно никому ненужные, и никого не заботит то, как они лежат и есть ли они в этой кладовке вообще, пока о них резко не вспомнят и они не понадобятся. Напоминают Майку о том, кем он в итоге стал. Взяв в руки шланг пылесоса, он потянул его за собой в гостиную, упираясь взглядом куда-то в свои пальцы ног. На улице уже холодало, он не знал этого, но чувствовал по холодному полу в доме и замечал по людям за окнами, надевающим уже не обычные ветровки, а что-то потеплее. Но он не собирался надевать тапки или хотя бы носки, ему нравилось чувство холода. Нравилось в нём то, что он его ощущает. Из-за таблеток ни мыслей, ни чувств, почти ничего у него не осталось, и таким мелким деталям, как холодные пальцы ног и небольшие мурашки, он действительно немного, но радовался. Они заставляли его убеждаться в том, что он всё ещё живой, всё ещё имеет контакт с реальностью, и что возможно остался ещё хоть какой-то шанс на то, что всё будет в порядке. Шум пылесоса не отвлекал, наоборот, помогал ещё больше с головой уйти в себя, отрезая от реальности. Майк думал о том, остался ли ещё хоть кто-то, кому он был бы дорог. О том, общаются ли его друзья всё ещё между собой, встречаются ли ещё Макс и Лукас, вспоминают ли они все его или разочарованы? Разочарован ли в нём Уилл? Разочарованы ли в нём его родители, сёстры, ненавидит ли его отец, переплачивающий за медицинскую страховку для сына и все эти медикаменты? Мистер Уилер не смотрел в глаза сыну после того случая, стыдился его или не хотел верить в то, что это его сын, носящий фамилию Уилер, тот, кого он пытался воспитывать как мужчину и который в итоге стал никем. У него были на Майка планы, всё-таки он был его единственным сыном, наследником, раз у Майка не завязались отношения со спортом, не беда, мистер Уилер уже пророчил ему будущее в юриспруденции, составлял свой собственный рейтинг колледжей, который строился на том, сколько раз Тед Уилер услышал это название по телевизору или увидел в газете. Его сын станет достойным гражданином своей страны, не иначе. Но не всему суждено сбыться. Наверное проблема в самом Майке была заложена с рождения, по крайней мере, он так считал, а суровая реальность только это подтверждала. Он не был творческим как Уилл, спортивным как Лукас, умным как Дастин, он во всём был хуже остальных. Даже его девушка была лучше его в разы, что даже не нуждалась в нём. Единственный, кто опровергал эти мысли, был Уилл. «Ты – сердце». Эту фразу он клялся забыть себе сто раз, клялся забыть голос Байерса и ту интонацию, с которой он это произносил. Но слова будто въелись ярким багровым пятном где-то в подкорке его дурного мозга, каждый раз повторяясь и повторяясь в самые неподходящие для этого моменты, будто кассету зажевало и размотать он её не в силах. И даже таблетки с этими не справляются.  Майк выключил пылесос. Ему не нравится уборка, она позволяет ему расслабиться и думать. А ему нельзя думать. Он кидает его обратно в кладовку как ненужный хлам. И ему всё равно, что с ним будет. Но видимо не звонку в дверь. Как только Уилер захлопывает дверь кладовки, на взводе своих мыслей, в страхе что таблетки не работают, он один дома, и всё снова повторится, трель раздаётся на весь дом, будто ругая Майка за его обращение с пылесосом или за его обращение с собой. Но Уилер не двигается с места. Он опять так сильно погряз в себе, что не в состоянии отличить свои мысли от реальности, и определить показался ему этот звонок в дверь или это глючит его сознание. Для прихода мамы ещё рано, значит ему уже просто мерещится чьё-то присутствие. Его захватывает глухая тишина, но не проходит и секунды, как её снова разрывает звонок в дверь. На этот раз Майк уверен, что слышит его в реальности.  Звон снова повторяется, и у Уилера что-то замирает внутри от страха, он подрывается с места, бежит к входной двери, будто это всё сейчас же пропадёт, если он не успеет. Будто звонок в дверь и тот, кто стоит за ней, станут плодами его воображения. И тогда он точно не будет иметь шанса. Тогда все самые худшие диагнозы подтвердятся, и он окончательно лишится хоть какой-то свободы. Он подбегает к двери, и резко отпирает её, даже не смотря в глазок, ему всё равно кто там, он хочет убедиться что не сошёл с ума, хочет почувствовать себя живым человеком, представить что это не он сидит целыми днями дома, а кто-то другой, кто-то другой может открывать дверь только родителям, а он живой, он в порядке и последнего года никогда не было в его жизни. Он хочет представить это хотя бы на мгновение, что за дверью может стоять Дастин или Лукас, и они сейчас пойдут в подвал обсуждать девчонок и придумывать новые кампании для игры в ДнД.  Но перед ним теперь стоит Уилл. — Эм.. — Байерес нервничает, думая какие слова лучше подойдут для того, чтобы поприветствовать своего некогда лучшего друга, с которым он прекратил общение на год из-за его диагноза, — Сюрприз, — он тянет последнюю гласную и пытается изобразить руками что-то по типу конфетти из взрывающихся хлопушек, но выходит крайне скверно.  — Что? — приоткрыв рот от удивления, это единственное, что получается выдавить из себя у Майка. Он ожидал кого угодно, от почтальона до Дэвида Боуи, но никак не чёртова Уилла Байерса. — Ну, я знаю, что приехал раньше, чем обещал, прости за это, но я думал, что ты будешь этому рад? — в его голосе была слышна до боли родная неуверенность, интонация, с которой он говорил с детства, что непонятно он утверждает или задаёт вопрос.  — Я не понимаю о чём ты, — Майк всё ещё не мог поверить своим глазам и вообще хоть как-то пошевелиться. Всё это смахивало больше на резко появившеюся в нём шизофрению или на дурацкий розыгрыш по субботней программе, но никак не на реальность. — То есть.. — по выражению лица Уилла было понятно, что он кажется запутался не меньше, — тебе не сказали? Я написал письмо твоей маме, неужели оно не дошло? — Не сказали что? — Ну, я решил взять что-то типа академического отпуска на какое-то время, так как не совсем уверен в том, что поступил на то, чем я правда хотел бы заниматься. Ну то есть дизайн это круто, и я люблю рисовать, но.. — Уилл остановился, когда поймал на себе хмурый взгляд Майка, который похоже всё больше и больше верил в то, что это какой-то тупой розыгрыш, — Прости. Мне просто не с кем это обсудить, Джонатан в колледже, а мама просто считает, что я испугался нового места и не верю в себя. Просто, знаешь, когда ты отстранился ото всех, и потом то.. — Байерс замялся точно так же, как миссис Уилер утром, пытаясь аккуратно обойти щепетильную тему. Майк прекрасно понимал почему они так делают, они боятся ему навредить, но его это правда забавляло, ведь если не называть вещи своими именами, от этого не станет лучше, — ну ты понял. Мне не хватало тебя, Майк. — Да, — снова словно робот на автопилоте произнёс Уилер, смотря куда-то сквозь парня напротив, — проходи, я буду рад послушать, я давно не разговаривал ни с кем кроме мамы и Холли, — эти слова были сказаны так легко, но отдавали болезненной горечью, — и ещё мне интересно почему ты в Хоукинсе, — Майк отошёл от дверного прохода, приглашая Уилла зайти в дом. Он старался держаться на расстоянии вытянутой руки от бывшего лучшего друга и явно нервничал, сжав кулаки в карманах своих домашних штанов. Уилл заметил это, но молчал, проходя в гостиную и садясь на диван. Ничего в этой комнате не изменилось после последнего раза, как он был здесь. Майк сел на этот же диван, но сильно дальше от Байерса, будто боясь обжечься об него. — Я не Векна, если что, — попытался разрядить обстановку Уилл, когда волнение Майка и его отстранённость стали даже немного негостеприимны.  — Что? — Уилер как будто снова ничего не слушал, и только вынырнул из своих мыслей, известных лишь ему. — Прости, дурацкая шутка. — Теперь начинал нервничать и Уилл, оперевшись ладонями в коленки. — Так, нуу, я остановился на том, что рассказывал про временный отпуск. Ну, в общем, я, просто чтобы ты знал, не забывал о тебе и всегда думал о том как ты, всегда хотел позвонить, но.. — Но не звонил, — заключил за него Майк, уже без толики неловкости в голосе, словно оживившись от своего астрала и став собой, местами хмурым и обидчивым. Он смотрел прямо Уиллу в глаза, точно не собираясь отводить взгляд. — Ты видимо не знаешь, но твоя мама запретила мне, — Байерс сказал это громче, чем требовалось, и в его голосе была слышна обида, он не хотел верить в то, что всё это время Майк не знал правды и считал, что он забыл его, когда все его мысли были только о нём каждый день и каждую ночь, — и не только мне, всем нам. Ей сказал врач, что так будет лучше, чтобы ты не вспоминал о своём прошлом. И знаешь, что я думаю на самом деле об этом? Это твоя вина. Это ты оттолкнул нас всех, родителей, Дастина, Лукаса, Макс, — он остановился, чтобы дать себе возможность вдохнуть, но это вышло с надрывом. Уилл был на грани того, чтобы заплакать, — меня.. И сделал с собой.. — Байерс натянул рукав кофты и закрыл им нижнюю часть лица, он зажмурил глаза и Майк видел, как из них потекли слёзы, но ничего не мог сделать, не мог и шевельнуться. — Я.. — начал было Майк, но его тут же перебил Уилл. — Нет, молчи, ты не имеешь даже права оправдываться за то, как поступил, этому нет оправдания, — он вытер рукавом глаза и выглядел беззащитным от слёз, но в то же время и нападающим на Майка, — когда моей маме позвонила твоя и в слезах рассказывала, что тебя увезли в больницу, после твоей попытки убить себя, — с того дня это первый раз когда то что произошло назвали вслух своим именем. Майк был удивлён, что услышал это именно от Уилла, и тут же понял всю серьёзность в словах того, — я был дома, я всё это слышал. Я хотел пешком до Хоукинса бежать, к тебе, мне было так страшно, что я потеряю тебя, Майк, — его слова больше не звучали как истерика или попытки вправить Майку мозги и укорить совесть, они уже звучали как признание, — знаешь, не общаться это одно, ты знаешь, что этот человек есть, но вы просто не общаетесь. А потерять близкого человека навсегда это.. — Я знаю, что это. — Майк продолжал сверлить взглядом Уилла, сводя брови к переносице всё ближе. Байерс замолчал на пару секунд, обдумывая будущие слова. — Ну раз ты знаешь, что это, и столько раз винил за это Оди, что она сделала это и оставила всех нас, почему ты решил поступить так же? После этих слов Майк наконец отвёл свой пристальный взгляд от Уилла и уставился в ковёр, который пару минут назад пылесосил, и ничего не предвещало такого разговора в его гостиной. Он никогда не задумывался об этом. Да, он винил во всём что с ним происходит Оди и то, как она с ним поступила, но никогда не думал о том, что он поступает так же. Он никогда не думал о том, что чувствуют остальные. Он думал о ненависти отца, о разочаровании и призрении к нему со стороны друзей, но никогда об их настоящих чувствах. — Прости, — слова давались Майку с тяжестью, — я и правда не должен был отталкивать тебя и остальных, я просто.. — он снова вернул свой взгляд на лицо Уилла, черты которого совсем не повзрослели за год, стали только ещё больше нежными и аккуратными, — я думал только о себе. Я не думал о вас, когда пытался закончить свою жизнь, и я не думал о тебе, когда оттолкнул от себя и ранил. Я всегда был эгоистом и, — Майк со всей силы зажмурил глаза, будто слова, которые он сейчас произнесёт, могут навредить ему, — и я не знаю почему ты тогда назвал меня сердцем. Я никогда им не был.  — Нет, Майк, всегда был. Для меня точно. Был и будешь. Уиллу было тяжело смотреть на такого Майка. Такого побитого, такого будто ненастоящего, неправильного. И слова сами выходили из него, так, как он это чувствовал всегда, но боялся признаться вслух. Но сейчас, когда комната уже полна кучей громких высказываний, откровений, ему больше не страшно. Он встаёт и подходит к другому краю дивана, где сидит Майк и смотрит на него непонимающими, такими детскими и грустными глазами, Уилл садится рядом с ним и обнимает. Робко, но обнимает. Он больше не хочет бояться. Не хочет скрываться и не звонить Майку, из-за страха что тот что-то с собой сделает из-за нахлынувших воспоминаний, не хочет бояться называть вслух то, что произошло, не хочет бояться его потерять.  Майк неуклюже обнимает в ответ. Он всё ещё смущён тем, в чём только что ему признался Уилл, и эти объятия не делают ситуацию лучше. Точно ли правильно он их трактует? А слова Уилла? Это ободряющий дружеский жест, приветственные объятия после долгой разлуки или что-то другое что он не может считать. Майк Уилер уже давно не уверен в себе, уже давно не уверен ни в чём. Но лишь одно он знает точно. — Прости, я слишком много думаю, а мне лучше вообще не думать, — говорит Майк немного отодвигаясь от Уилла, но держа его за плечи, и въедаясь в его глаза, будто пытаясь найти в них что-то, что могло бы его остановить, может каплю искусственной жалости к нему или желание уйти, — и если бы я понял это раньше, всё было бы иначе, но понял только сейчас. — О чём ты?  — Пожалуйста, сейчас заткнись. Майк прижал плечи Уилла к своим и со всей силой и отчаянностью впился Байерсу в губы, будто Уилер утопающий, а губы напротив – спасательный жилет. Но Уилл и правда был для Майка спасением, единственным, кто мог его понять и принять, но при этом отрезвить, сказать правду и спасти. У них в детстве не было секретов друг от друга, они всегда делились всеми переживаниями, и вместе искали выходы, пока сначала не появилась одна тайна, которую Уилл так трепетно пытался скрыть от Майка, а потом этот клубок начал закручиваться, и они потеряли друг друга. Но сейчас, в этой гостиной, когда вдруг правду стало говорить можно и нужно, вновь обрели.  Уилл успокаивающе поглаживал спину Майка, будто говоря, «я здесь, я с тобой, я не уйду, всё будет хорошо», и Уилер ослабевал свой натиск, не так сильно сжимая Байерса в своих руках, будто тот могу куда-то убежать от него, слабее надавливая на пухлые губы Уилла, делая поцелуй нежнее, мягче, так, как ему кажется понравилось бы Уиллу. Ведь Майк больше не хочет думать только о себе, он устал от этих назойливых и местами страшных мыслей, лучше он будет думать о Уилле и его желаниях. И как ему кажется, Уилл любит нежные поцелуи, которыми теперь Майк покрывает его шею, пока тот ловит недостающий воздух раскрасневшимися губами после первых попыток Майка грубо сжать его. — Ты не вернёшься из своего отпуска, понял? — Уилер сказал это шёпотом, где-то между ухом и шеей Байерса, не желая отрываться от неё, и боясь спугнуть то новое, невесомое и хрупкое, только что между ними зародившееся. — А ты больше не закроешься от меня, — Уилл чуть не простонал, когда говорил это слегка подрагивающим от волнения голосом, но вовремя закусил нижнюю губу. — Договорились. После этих слов Майк взял Уилла за талию, и аккуратно надавливая, уложил его на диван, нависая сверху. Он продолжал целовать его шею, но там уже не оставалось сухого места, и ему не нравилось, когда он впечатывался в нежную кожу Уилла и чувствовал, что в том месте уже побывал, оставив нежный мокрый след. Ему хотелось ощутить что-то новое, ему хотелось Уилла. Майк, словно спрашивая разрешения, слегка потянул наверх край футболки Уилла. И Байерс понял всё без слов, он смущённо прикрыл глаза, а его щёки залились ещё болим румянцем, если это вообще возможно. Он был уже давно возбуждён действиями Майка и раскраснелся до предела, будто в комнате сейчас зима, и его щёки пунцовые от холода, и Майк понимал, что Уилл согласен с ним на всё.  Он аккуратно снял с Уилла футболку, боясь где-то не так потянуть, чтобы не сделать тому больно, и приступил сначала к ключицам, а затем и к торсу парня. Он не был художником как Уилл, но именно сейчас чувствовал себя им, вырисовывая только ему понятные узоры каких-то витиеватых линий, может это лоза, стебли, лепестки и цветы. Ни он, ни Уилл сейчас не думали об этом, они оба были где-то уже далеко отсюда, наслаждаясь фонтаном чувств, что наконец пробился наружу и забил с небывалой мощью. Руки Майка потянулись к брюкам Уилла, и он снова не верил в то, что всё происходящее с ним реально. Он готов поклясться, что и мечтать о таком не мог. Да, за время затворничества он представлял, как выйдет на улицу, как снова воссоединиться с друзьями, но никак не думал о признании Уиллу, поцелуе и о том, что сейчас он до конца снял с него всю одежду, и тот лежит перед ним такой красивый, нежный и уязвимый. Наконец Майк целует нежно-розовый разгорячённый орган Уилла, и с губ второго всё-таки вырывается первый стон, который он так усердно пытался сдержать. И стон этот закладывает начало чего-то нового и действительно прекрасного. И Майк продолжает, ему не страшно зайти дальше. И Уиллу тоже больше не страшно. Он поддаётся телом вперёд, всецело ощущая мокрые губы Уилера на себе, и тот делает это нежно, принося незабываемые ощущения. Раздаётся искрящийся осенний гром, и за ним сразу же начинает лить дождь. И это лучшее, что Уилл мог почувствовать. Они лежат в обнимку на диване и засыпают под убаюкивающие звуки грозы, словно коты греясь друг об друга, и каждое соприкосновение кожи пропитано чувствами, с привкусом их горьковатой истории. Но если Уилл уже ласково сопит где-то в грудь Майка, то в отличии от него Майк всё ещё не спит. Он слишком много думает, а ему лучше вообще не думать. Но лишь одно Майк Уилер знает точно. Он любит Уилла Байерса. И он не хочет его отталкивать, он не хочет больше быть один, не хочет сходить с ума, всё дальше зарывая себя вглубь своих внутренних страданий. Он хочет быть с тем, кому доверяет и в ком он уверен. Он хочет жить настоящей жизнью и прожить её с Уиллом.