О доме и звездах

На улице прохладно, поэтому, выходя на террасу, Илья накидывает олимпийку на голые плечи. Шезлонг слегка скрипит, когда на него опускается почти двухметровая гора мышц. Банка открывается с приятным щелчком. Кола успокаивающе шипит на языке. Илья надевает наушники, нажимает «плей» и глубоко вздыхает. Пробежала полоса, широка, бела Разделила небеса с горем пополам Заглушила голоса, залила глаза Утонула полоса в девичьих слезах Илья запрокидывает голову. Уже почти полночь, но небо Бостона белесое от света фонарей и вывесок. Не видно ни одной звезды — только мигающие огоньки самолетов. Илье вдруг хочется оказаться за городом, вдали от цивилизации, от всей этой суеты и ожиданий. Как можно дальше от звонков агентов, от вопросов журналистов о том, сколько голов он планирует забить в сезоне и как победит Монреаль в следующем матче. Подальше от подколов товарищей по команде и недовольно гудящих фанатов. Чтобы ни души — только черная бездна неба и миллиарды звезд. — И Шейн, — подсказывает тоненький голосок в голове. Илья закрывает лицо руками. От чувств тоже хочется оказаться подальше. — Неужели? * Небо, полное звезд, Илья видел всего раз в жизни, когда ему было двенадцать. Тогда он ездил на сборы в Магнитогорск, и в выходные для их группы организовали поход по местным лесам с готовкой на костре и ночевкой в палатках. Пацаны ждали похода всю неделю: представляли, как будут прятаться за деревьями, словно партизаны, как будут плавать наперегонки и, может быть, даже построят плот. Но все оказалось намного прозаичнее — было ужасно жарко, рюкзак оттягивал спину, слепни вились как бешеные и норовили закусать Илью до смерти. Играть в партизан им не разрешили, ни о каком плоте не могло быть и речи. Полдня идти в одну сторону и смотреть на кусты — что может быть скучнее? Лагерь на ночь разбили у воды. Но пока искали место, солнце почти село, и купаться в потемках их не пустили. Однако Илья упрямо отказывался признавать выходные провальными, пусть отвратительное варево из тушенки на ужин совершенно не повысило настроение (он решил, что дома первым делом попросит маму приготовить его любимые блинчики со сгущенкой). Весь день он держался на мысли о том, что ночует в палатке с Жекой — мальчиком, чьи щеки усыпали самые красивые веснушки на свете. Почему это было так утешительно и волнительно одновременно, Илья объяснить не мог. Но какая разница? Спустя час после того, как все улеглись спать, Илья легонько тронул товарища за плечо, и они, шикая друг на друга, вылезли наружу. Илье не терпелось искупаться после изнурительной прогулки по жаре, а еще рассмешить Жеку. Мысль о том, чтобы Жека улыбнулся ему и больше никто эту улыбку не увидел, отзывалась приятным покалыванием в животе. Илья всегда думал, что Млечный путь – это просто название планет и звезд, расположенных близко друг к другу, а фотки, которые им показывали в школе, — фотошоп. Но там, у кромки воды начиналась тропа, ведшая на другой берег, а дальше — на небо и прямиком в Рай. Крошечные сияющие точки закручивались в вихри и рассыпались звездной пылью, напоминая снег, вырывающийся из-под конька при торможении. Будто Бог забил самый красивый гол и остановился, победно вскинув клюшку, перед трибуной мира. Жека уже успел снять футболку, и на его плечах будто вырос мерцающий иней. У Ильи отвисла челюсть. В трансе, он скользил взглядом по трогательным отметкам, пересчитывал, прокладывал линии. Ему показалось, что если соединить их в правильном порядке, то откроется какое-то тайное послание, и он станет в сто раз счастливее. Он был почти уверен, что на спине Жеки зашифрован ключ к исцелению всех болезней и ответ на вопрос Вселенной. Не вполне осознавая, что делает, он завороженно поднял руку и легонько коснулся веснушки в самой середине, между лопаток. Жека вздрогнул. А потом застенчиво глянул через плечо, взял Илью за руку и потянул за собой. Течение в речке было достаточно быстрое, чтобы дно оставалось чистым, без ила. Пальцы приятно зарывались в песок, а вода едва доходила до груди. Илья для прочности соединил две первые точки губами. Он почувствовал себя неуязвимым. Как будто вся его жизнь вела к этой минуте — чтобы именно здесь и сейчас он срывал нежные капли с плеч этого прекрасного мальчика. Мир будто остановился и задержал дыхание, наблюдая лишь за ними двоими. * — Эй, что это вы вытворяете? — резанул голос тренера. Мир тряхнул головой, сбрасывая наваждение, недовольно скривил губы и завертелся дальше. Ворота в Рай закрылись, Бог отвернулся. У Ильи потемнело в глазах, он не помнил, как выбрался на берег, что еще сказал тренер, какое выражение лица было у Жеки. Как такой момент мог быть нарушен? Почему это вообще могло произойти? Что Илья сделал не так? Ответ нашелся почти сразу. Ну конечно, он недостоин. Он пожадничал, решил, что это счастье предназначено ему. — Возомнил себя пупом Земли? — раздался в голове голос отца. — Еще и руки распустил. Где твоя дисциплина? Чему тебя только учат на этом хоккее? В глазах защипало, и захотелось домой. Чтобы мама обняла и сказала, что все будет хорошо. Словно лодка в океане, затерялся берег мой Я повсюду иностранец, забери меня, мама, домой Оставшиеся две недели Илья старался не касаться Жеки и даже не смотреть на него, а уж на веснушки — тем более. Он строго соблюдал дисциплину, вставал раньше всех, пробегал каждое утро дополнительный круг по стадиону, не поддавался спонтанным желаниям спрятать все клюшки, чтобы сорвать тренировку, и держал чувства под контролем. Он как мог стремился стать достойным. И по окончании сборов тренер даже похвалил его перед всеми за старания и поставил в пример другим мальчикам. * А через два дня после возвращения Илья нашел маму на полу. Рядом валялся пустой пузырек, заливший кухню белым потоком таблеток. Они закручивались в вихри и рассыпались острыми осколками, пронзая сердце снова и снова. Только Света не дала ему утонуть в том потоке. Илья навсегда усвоил, что бывает с теми, кто покушается на запретный плод. Тогда дом перестал быть домом и стал просто квартирой. Местом, где можно поспать, сходить в душ и посмотреть телек. А еще доказательством того, что он недостоин расшифровать тайное послание и стать в сто раз счастливее. Хоккей помогал забываться. На тренировках Илье ставили четкие цели, он их выполнял и становился лучше. Любое действие имело предсказуемые последствия. Можно было толкать людей в борты, когда злишься, и обниматься, когда радуешься забитому голу. Здесь нужно было усердно работать, но в конце маячила возможность заставить мир остановиться и смотреть на Илью, затаив дыхание. Но самое главное, после удачной игры Илья мог поймать проблеск гордости в глазах отца и уловить отголосок дома. Однако со временем этого стало мало, а ждать от отца бóльшего смысла не было. Потом Илья попробовал водку, и открылась удивительная жизнь вне льда. Благодаря алкоголю, клубная светомузыка превращалась в кривую дорожку, ведущую в трусики любого парня или девушки. Этого он был достоин — удовлетворять сиюминутные, низменные желания. В этом он был хорош. Он научился задавать правильные вопросы и доводить до пика кого угодно с той же точностью, с какой забивал шайбы. Особенно удачно получалось с Холландером — ему было достаточно лишь выполнять приказы Ильи. От того, насколько главный соперник на льду доверяет ему в постели, сносило крышу. Их соглашение работало четко и предсказуемо, даже риск, что их раскроют, был точно рассчитан и никогда не превышал допустимых значений. Холландер интуитивно принимал правила игры, и даже понял, что дома Илье не место, поэтому купил целую хату для ебли. Мистер Лэндлорд, мать его. Илья тоже предпочитал планировать встречи на нейтральной территории, хоть и не испытывал никаких теплых чувств к своему особняку. Главными его плюсами была полностью стеклянная задняя стена, которой завидовала половина команды, и огромный гараж, вмещавший коллекцию спорткаров, которой завидовала другая половина. Илье нравилось раскладывать знакомых на одну ночь на огромном черном диване, но почему-то Холландер в его голове там не смотрелся. Его хотелось разложить на кровати. И однажды Илья вспомнил, что лучше всего у него получается потакать низменным желаниям, поэтому позвал Холландера к себе. Реальность превзошла все ожидания — веснушки, рассыпавшиеся по черным простыням, отозвались забытым тянущим чувством в груди, и Илья, снова не в силах противиться инстинктам, попросил парня остаться на ночь. Они провалились в приятную дрему, и Илье вдруг приснилась… Мама. Он сидел за кухонным столом, а она жарила блинчики, время от времени поглядывая на него с улыбкой. В ее глазах мерцали звезды. И от каждого шкафчика, тарелки, ложки, и особенно от маминых рук исходило такое спокойствие, которого Илья не ощущал лет десять. Волна за волной, оно заботливо накрывало его, как теплое махровое полотенце. В голове не осталось ни одной мысли. Когда он проснулся, спокойствие никуда не делось. Искорки на плече под его пальцами закручивались в изящную спираль, у Ильи перехватило дыхание. На часах было 16:00 — и как будто бы все время мира. Илье захотелось проверить, достаточно ли охладился имбирный эль, и накормить обладателя веснушек туна-мелтсами, на которые недавно подсел. Только американцы могли придумать мешать рыбу с солеными огурцами и сыром. Кто ж знал, что это так вкусно. Потом они смотрели хоккей. Илье показалось, что теперь ему жизненно необходимо раз в неделю высказывать Шейну все, что он думает о качестве пасов других игроков. Шейн так уютно устроился на огромном черном диване, что Илье больше никого никогда не хотелось там видеть, кроме него. Шейн? Да… Шейн. В голове это звучало так естественно, что он не заметил, как имя соскользнуло с языка. В след за ним капнуло Ilia, разрушая его до основания, превращая в звездную пыль. А потом Шейн ушел, сорвав полотенце спокойствия и жестко напомнив, что все это — не для Ильи. На что он рассчитывал? Кто он такой, чтобы считать звезды? Кто ему позволил срывать запретный плод? Пробежала полоса, зверем залегла Расколола небеса на куски стекла Предложенья на слова, близких на врагов Материк на острова, Бога на богов Илья не сомневался, что Шейн достоин — он весь был будто соткан из света, и лучи вырывались на поверхность угольками веснушек. Он был создан для дома и блинчиков, и просмотров хоккея по выходным. А Илья не мог высечь и искры этого уюта. * Когда Шейн извинился за свой побег и спросил, чувствует ли Илья то же, что и он, Илья был готов упасть в обморок. Перед ним никто никогда не извинялся. Не говорил, что likes him a little too much. Не предлагал be something. Такие слова канадец с оленьими глазами мог сказать другому канадцу, смелому американцу, романтичному французу. Говорить их бешеному русскому было нельзя. Russians do not do this. Допустить одну возможность этого значило никогда больше не возвращаться в Россию. Отказаться от единственного места, где он ощущал связь с мамой, от единственного человека, в чьем взгляде он иногда мог ее видеть, от единственного намека на дом. Я повсюду иностранец и повсюду я вроде бы свой Со смертью отца связь с мамой стала совсем призрачной, и плотину, исправно сдерживавшую чувства Ильи с двенадцати лет, прорвало. Он думал, что голос Шейна сможет залатать пробоину, но поток было уже не остановить. И он признался Шейну в том, в чем не мог признаться себе. Малодушно, по-русски, не давая словам силы сделать эти чувства реальными. Потому что он недостоин. Потому что он не мог позволить этому помутнению разрушить его карьеру. И карьеру Шейна тоже. Вселенная в лице Клиффа Марлоу жестко напомнила правила игры. За ночь Илья успел помолиться всем известным богам, чтобы с Шейном все было хорошо, — и они великодушно исполнили его желание. Взамен он поклялся забыть о запретных плодах, залатать плотину чувств и больше никогда, даже в мыслях не покушаться на то, чего ему иметь не положено. В больницу Илья шел полный решимости оборвать порочную связь. Все это зашло слишком далеко, и дальше рисковать было нельзя. Он хотел послать сообщение – так было бы проще и безболезненнее, но он хотел убедиться, что с Шейном действительно все в порядке, что Вселенная выполнила свою часть сделки. Но Шейн, прекрасный, идеальный Шейн, сам того не подозревая, своими сверкающими в солнечном свете веснушками и заплетающимся от лекарств языком нанес Илье сильнейший удар под дых. Он сказал will you come to my cottage this summer? и у Ильи потемнело в глазах. Он позвал Илью к себе домой? Домой? Туда, где он не носит масок, где хранит воспоминания, где черпает силы? Позвал Илью, недостойного громилу, который позволил себе запретные чувства и тем самым чуть не отправил Шейна на тот свет? Любовь, совершенно не помещающаяся за плотину, накрыла Илью с головой, и он ничего не мог выдавить, кроме maybe, потому что «нет» убило бы его на месте, а что готовит ему Вселенная за «да», он узнавать не хотел. Подари мне первый танец, забери меня с собой * Песня заканчивается. Олимпийка особо не согревает, кола уже выдохлась и неприятно скрипит на зубах. Завтра финал кубка Стэнли, который скорее всего возьмет столетний Скотт Хантер. Кто бы мог подумать? С концом сезона должно закончиться и соглашение с Шейном. Он и так затянул, не смог оторвать пластырь вовремя. Теперь будет больнее, но это нужно сделать. Завтра после игры он возьмет телефон, позвонит Шейну и скажет, что все кончено, а потом улетит на лето в Россию и приложит оставшиеся моральные силы, чтобы забыть рисунок его веснушек. * Как будто в замедленной съемке Илья с ускоряющимся пульсом и расширяющимися зрачками смотрит, как старый пердун Скотт Хантер выводит на лед парня и целует его на глазах у всех. И под ними не разверзается земля, их не охватывает адское пламя. Они смотрят друг на друга и улыбаются. Вспышки камер сияют на темном фоне трибун. Чертов Скотт Хантер срывает запретный плод, и Илья чувствует его вкус на языке. Он берет телефон, звонит Шейну и говорит I’m coming to the cottage. * Илья уговаривает Шейна пойти купаться на озеро ночью. По дороге он травит дурацкие шуточки, Шейн закатывает глаза, но не может не улыбаться. Мысль о том, что Шейн улыбается только ему и больше никто эту улыбку не видит, отзывается приятным покалыванием в животе. От кромки воды поднимается ослепительная тропа, ведущая через все небо прямиком в Рай. Крошечные сияющие точки закручиваются в вихри и рассыпаются звездной пылью, напоминая снег, вырывающийся из-под конька при торможении. Илье кажется, что это его конек. Шейн снимает футболку, и на его плечах будто вырастает мерцающий иней. Илья завороженно касается веснушки между лопаток губами и начинает соединять точки в давно выученном порядке. Шейн тихо стонет, а Илья чувствует, что с каждым поцелуем становится счастливее. Мир останавливается и задерживает дыхание, наблюдая лишь за ними двоими.