Home/Дом

      Я просыпаюсь, как это часто бывает в последнее время, — от хныканья, почти от плача. Я знаю, что, если потороплюсь, то успею к ней вовремя, до начала плача, но это была худшая ночь за последний месяц — бесчисленное количество пробуждений и ночных кормлений. И вот моё тело не слушается, когда я пытаюсь свесить ноги с края кровати, и я слышу свой тихий стон, когда плач официально начинается.        В конце концов Ксейден опережает меня: его тёплое тело, спотыкаясь, вываливается из постели, а я, с трудом поднимаясь, протираю глаза, чтобы хоть немного поспать. Услышав тихое шиканье, я автоматически протягиваю руки, игнорируя тихий смех Ксейдена при виде меня.        Он передаёт мне Лианну, и я тут же прижимаю её к себе и позволяю ей присосаться, откидывая голову назад на изголовье кровати.       «Спасибо», — передаю я через нашу связь, слишком уставшая, чтобы говорить, пока Ксейден забирается обратно в постель рядом со мной, лёгким движением запястья с помощью малой магии раздвигает шторы, впуская в комнату утреннее солнце, наполняя её мягким, тёплым светом.        В ответ он целует меня в плечо, из его губ вырывается тихое мычание. Он устраивается поближе ко мне, кладёт голову мне на плечо, а одну из своих тёплых, мозолистых ладоней кладёт на моё бедро. Мы молчим, пока она ест, оба чуть не засыпаем снова. Но как только она заканчивает, он тянется к ней, его золотистые, как оникс, глаза широко раскрыты.        — Иди прими душ, — шепчет он мне, — подготовься к дню, выдели немного времени для себя.        Я киваю, протягиваю руку, чтобы быстро поцеловать его мягкие губы, а затем встаю с постели и, спотыкаясь, иду в ванную. Однако я задерживаюсь на пороге, оглядываясь через плечо с улыбкой, тронувшей уголок моих губ, моё сердце и душа пылают любовью при этом зрелище.        Ксейден скрестил ноги, Лианна прижалась к его широкой груди, у него на коленях висит тень, скользящая по кончикам его пальцев. — Так, на каком этапе истории о том, как мы с твоей матерью познакомились, я остановился? — тихо размышляет он, не для меня, и его тени начинают принимать форму дерева. — Так, в тот момент, когда я впервые понял, что хочу её трах…        «Ксейден!»        Он громко смеётся, передавая смех по связи, и бросает на меня озорной взгляд. — ...Познакомься с твоей матерью. Видишь ли, она пряталась на дереве, причём, надо сказать, не очень хорошо, и…       Я качаю головой, оставляя их одних. Голос Ксейдена, как и его тени, рассказывает ту же историю, а смех Лианны наполняет мои лёгкие воздухом. Оказавшись в ванной, я закрываю дверь, чтобы побыть наедине с собой. Я не спеша заплетаю волосы, закрепляя их на макушке, чтобы не намочить, а затем погружаюсь под горячую воду душа.        Я задержалась там немного дольше, чем нужно, позволив воде медленно меня разбудить, прежде чем снова выйти. Вытеревшись полотенцем и полностью высохнув, я вынула шпильки и позволила косе упасть на плечо, после чего взяла шёлковый халат, обернула его вокруг себя и завязала на талии.        Как только я отпустила завязки — в ванну зашёл Ксейден, его тёмная бронзовая кожа почти сияла в утреннем свете. Волосы у него были взъерошены, одна-две пряди падали на лоб. На нём всё ещё были только спальные штаны, в которых он спал, а его мускулистая грудь была обнажена и отвлекала внимание.        Поэтому мне требуется некоторое время, чтобы наверстать упущенное.        — Где наш ребёнок?       Он смотрит на меня невинно, в его глазах есть блеск, которому я не совсем доверяю. — С ней всё в порядке. Я оставил её играть на полу — кинжалы должны занять её на некоторое время.        Меня быстро охватывает ужас, когда я слышу о кинжалах и нашем ребёнке в одном и том же предложении, хотя я совершенно уверена, что он бы этого не сделал. Но моё тело реагирует на возможную опасность: мои ноги движутся к нашей спальне, под кожей пробуждается внутренняя сила, а он смеётся над выражением моего лица, нежно обнимая меня за талию, чтобы удержать рядом.       — С ней всё в порядке, дорогая. Я оставил её с Гарриком на пару часов.        Я моргаю, глядя на него, и моё сердце успокаивается. — Почему?        — Потому что, — просто говорит он, хватая меня за бёдра. Его тёплые пальцы впиваются в кожу прямо под ягодицами, и он быстро поднимает меня на край туалетного столика. Убедившись, что я удобно устроилась, положив руки мне на бёдра, он продолжает: — Сегодня твой день рождения.       — Нет, точно нет, — возражаю я ему, а он смотрит на меня с забавной улыбкой, одной рукой поглаживая кончик моей косы. — Оно будет не раньше чем через неделю. Ты точно ошибся.       — Я уверен, что нет.       — Ксейден, я бы знала, если бы сегодня был мой день рождения. Сегодня… — говорю я ему, стараясь думать и считать как можно точнее. — Июль… ой, это…       — Твой день рождения, — соглашается он, кивая и наклоняясь, чтобы поцеловать меня в кончик носа.        — Я забыла.        — А я — нет, — тихо говорит он, его глаза полны тепла и любви. — И тебе понравится то, что я для тебя запланировал. По крайней мере, большая часть, потому что есть одна встреча, от которой я не могу отказаться, поэтому я оставляю тебя с твоей семьёй — и Ридоком — на обед. Но потом вы снова будете полностью мои. Вы обе.       Пока он говорил, рука, играющая с моей косой, переместилась к ноге, а большой палец лениво скользил кругами по внутренней стороне бедра. Этого, наряду с обещанием остаться с ним наедине, было более чем достаточно, чтобы моё тело проснулось, и по всему телу разлилось волнующее покалывание.        — Тебя это устраивает? — спрашивает он меня низким, хриплым голосом у моего уха, и я слышу, как сглатываю, во рту внезапно пересыхает. Прежде чем я успеваю ответить, его губы находят мои, медленно и размеренно двигаясь по ним. Несмотря на желание углубить прикосновение, я позволяю ему контролировать ситуацию, потому что у нас давно не было времени на это — просто наслаждаться друг другом, без спешки и беспокойства по поводу того, что нас может прервать проснувшийся ребёнок.        — Чёрт, я обожаю тебя целовать, — шепчет он мне в рот, прижимаясь ко мне ближе и раздвигая мои колени. Я обхватываю его бёдра своими руками, пока он тянет меня за косу, наклоняя мою шею, чтобы получить лучший ракурс, и проникает языком мне в рот. В груди нарастает тихий стон, удовольствие разливается по животу, быстро распространяясь между бёдрами.        Поцелуй, теперь более глубокий, остаётся ленивым, несмотря на блуждающие руки. Я тянусь к нему, к каждой доступной мне части его тела — к груди, спине, рукам, — обнимаю его за шею, перебираю руками его волосы. Его руки скользят по моим бёдрам, поднимаясь, чтобы развязать мой халат, и он стонет, когда ткань падает на бока, обнажая моё тело.        — Ты чертовски сексуальная, любимая, — шепчет он, прижимаясь губами к моей коже. Его рот перемещается на мою челюсть, он целует меня, спускаясь по щеке, язык скользит по моему пульсирующему телу. Его слова, его губы, волна страсти, которую он посылает по связи, заглушают неуверенность внутри меня — ту, которую он, несомненно, чувствовал в расцвете. Ту, которую, как он знает, я всё ещё чувствую, привыкая к своему новому телу после того, как беременность изменила его, к тому, что оно стало мягче, пышнее, больше, чем я привыкла.       «Твоё тело потрясающее», — продолжает он, целуя меня в шею, в то место, которое, как он знает, заставляет меня буквально плавиться от желания. — «Оно поддерживало твою жизнь все эти годы. Оно позволяет тебе дышать, кормит тебя и нашу дочь, вмещает твой сексуальный мозг и твоё огромное сердце. Не говоря уже о том, что оно создало и вырастило совершенно нового человека. Всякий раз, когда я вижу это...» — он нежно проводит пальцем по моему шраму, где целители и восстановители спешили вырезать нашу дочь, когда моё тело было слишком усталым, слишком маленьким, слишком сломленным, чтобы продолжать жить. Вместо этого оно подвело меня, когда это было важнее всего. Я люблю этот шрам за то, что он подарил мне дочь, я ненавижу этот шрам за то, что он каждый день напоминает мне о том, как я её подвела. — «Я вспоминаю, какая ты сильная. Какая ты красивая. Как мне повезло называть тебя своей. Этот шрам — чёртово чудо».       Я сдерживаю слёзы, подступающие к глазам, и сосредотачиваюсь на его блуждающих руках, на его губах, прикасающихся к моей коже, на наслаждении и жажде, которые всё нарастают, нарастают и нарастают.        — Но я действительно скучаю по ним, — продолжает он, наклоняясь, чтобы посмотреть на меня. Его глаза полны вожделения и страсти, когда он рассматривает меня. Он мурлычет, когда его руки поднимаются к моим грудям, нежно поглаживая их, стараясь не вызвать выделения в ответ на его прикосновение.       — Не могу дождаться, когда получу их обратно, — говорит он затем с ухмылкой на лице, зажимая сосок между большим и указательным пальцами. И от этого прикосновения у меня вырывается стон.       Боги, как я скучаю по его губам вокруг моих сосков, по его зубам, по тому, чтобы мои груди снова были для удовольствия, а не для кормления.        Я тихонько всхлипнула, выгнув спину и прижавшись грудью к его груди, а он тихонько рассмеялся. Звук его смеха был похож на тихое урчание из глубины горла.        — Твоё тело — храм, Вайолет, и я слишком давно не мог должным образом поклоняться тебе, — заявляет он, медленно опускаясь на колени, нежно раздвигая мои ноги и целуя внутреннюю сторону бёдер, прежде чем устроиться поудобнее с низким рычанием. От первого прикосновения его языка моя спина выгибается, бёдра приподнимаются, чтобы быть ближе к нему, а его руки впиваются в мои бёдра, удерживая меня на месте.       — Чёрт возьми, как вкусно, — шепчет он, прижимаясь языком к моему входу и клитору. Он на мгновение всасывает его в рот, из меня вырывается громкий стон, когда его зубы царапают его. Затем его язык снова возвращается, проникая внутрь, и волна энергии разливается по моим венам вместе с удовольствием.       Моё тело полностью плавится и становится податливым под его прикосновениями. Бёдра покачиваются навстречу ему, пока он пожирает меня языком и зубами, держа руки и пальцы при себе, как бы сильно я их ни хотела. Умоляла о них. Но он отказывается, настаивая на том, что его рта более чем достаточно, чтобы довести меня до предела, заставить окончательно разбиться вдребезги.       Ему не потребовалось много времени, чтобы доказать свою правоту: моё дыхание стало тяжёлым и прерывистым, и я, задыхаясь от удовольствия, выкрикнула его имя. Мои пальцы крепко впиваются в его волосы, дёргая так сильно, что, должно быть, больно. Вдалеке раздаётся раскат грома. Но он только смеётся, прокладывая дорожку поцелуев всё выше и выше. А когда он поднимается, я дрожу под его пристальным взглядом. Его глаза были полны похоти, почти полностью черны от неё. И невозможно чувствовать себя неуверенно, когда он смотрит на меня так.        Его тени тянутся, чтобы удержать мои запястья, когда я тянусь к нему, и он неодобрительно цокает языком. — Ты думала, я закончил? — спрашивает он, его голос одновременно хриплый и мягкий, отчего у меня по спине пробегают мурашки. И затем из меня вырывается проклятие, смешанное со стоном, когда он вводит в меня два пальца с озорной ухмылкой на его раздражающе красивом лице. Он цокает, медленно качая головой. — Ты думала, одного раза будет достаточно? В твой день рождения?       — Ксейден, — хнычу я, этот звук — нечто среднее между стоном и мольбой, и он улыбается ещё шире, его пальцы сжимаются внутри меня.       — Чёрт, это мой любимый звук, — хрипло произносит он, прежде чем снова атаковать мои губы, проникая языком в мой рот и тщательно исследуя его. Я чувствую свой вкус на нём, но меня это не беспокоит, и из меня вырывается ещё один прерывистый стон. — «Я скучал по этому звуку».        Он одобрительно мурлычет, когда под моей кожей разливается всё больше энергии, ищущей выхода; его пальцы входят и выходят из меня, сильно и медленно. И мне нужно больше. Мне нужен он.        «Боги, Ксейден, ты мне нужен».       «Я знаю», — обещает он, его губы всё ещё прижимаются к моим. — «Но не сейчас. Останься со мной, любимая, я с тобой».       В следующие несколько мгновений из меня вырываются жалобные хриплые стоны, громче, чем обычно, мои ногти впиваются в его обнажённые плечи, но он, кажется, нисколько не возражает. Вместо этого он наклоняется и заполняет мой разум собой, и благодаря нашей связи я смотрю на себя его глазами, наблюдаю, как его пальцы входят и выходят из меня, ощущая каждую каплю вожделения, потребности, голода и любви, которые он испытывает ко мне.       И я снова разбиваюсь вдребезги, так сильно и бесповоротно, искры силы покидают кончики моих пальцев в приливе энергии, которая накатывает так быстро, что я не успеваю её сдержать.       — Чёрт, посмотри на себя, — одобрительно рычит Ксейден, волна отчаяния прокатывается по нашей связи, — ты чертовски прекрасна для меня.        В следующую секунду, прежде чем я успеваю полностью прийти в себя после оргазма, всё ещё содрогаясь от остаточных ощущений, он поднимает меня на руки и несёт в нашу спальню. Моя спина мягко ударяется о матрас, прежде чем его твёрдое тело прижимается ко мне, тени плотно обхватывают мои запястья, удерживая их над головой.        И вот он уже внутри меня, заполняет меня дюйм за дюймом, мы оба громко стонем, прижимаясь друг к другу. Я понятия не имею, когда он снял штаны и куда делся мой халат, но мы оба обнажены, покачиваем бёдрами, наши тела прижимаются друг к другу.       Прошло слишком много времени с тех пор, как он был во мне вот так, наши дни были заполнены работой и заботой о ребёнке. Мы знали, что будет сложно совмещать всё, но я как-то забыла учесть, насколько сильно этот крошечный человечек будет мешать нашей сексуальной жизни.       Боги, как же я скучала по этому!        Я чувствую его повсюду, ещё до того, как он хватает меня за колено, наклоняя, чтобы проникнуть глубже. Сильные толчки один за другим так чертовски приятно растягивают меня, что все мысли, кроме него, покидают меня. Его вкус, его ощущения, звуки, которые он издаёт, когда я встречаю его плавные движения бёдрами.        Я уже не в себе, чтобы рассказать ему, как это прекрасно, как мне хорошо, как сильно я скучала по нему, как часто я думаю об этом, поэтому вместо этого я передаю все свои чувства по нашей связи, чувствуя, как он рассыпается надо мной на части.        — Отпусти, — просит он, словно приказывает, когда его рука оказывается между нами, находит пальцем мой клитор, заставляя меня издать ещё один слишком громкий стон. Я понятия не имею, как он ещё может говорить, не говоря уже о том, чтобы думать. — «Отпусти свой грёбаный контроль и разбейся вдребезги ради меня, Вайолет. Кончи для меня и устрой всем такое шоу, о котором все будут говорить».        И вот, волны моего третьего оргазма прокатываются по мне, такие сильные и интенсивные, что я не могу их остановить. Его сила бурлит под кожей, готовая выплеснуться навстречу моей, когда где-то снаружи гремит гром. При запахе чего-то горящего из него вырвались тёмные тени, окутав нас тьмой, прежде чем медленно рассеяться.       — Боги, — выдыхает он в изгиб моей шеи, его толчки становятся менее контролируемыми, чем несколько мгновений назад, в погоне за собственным освобождением. А потом он замирает, моё имя слетает с его губ как проклятие, превращаясь в стон, когда он содрогается и изливается во мне, его тени снова вспыхивают, наполняя нашу спальню тьмой.       Некоторое время никто из нас не двигается, наше дыхание приходит в норму, сердцебиение замедляется, его тени медленно возвращаются к нему. Только тогда я понимаю, что мы лежим, раскинувшись по всей ширине матраса, изголовье справа от меня, а изножье слева. Ноги Ксейдена свисают с края матраса, и во мне зарождается смех.        Он подползает, подхватывает меня на руки, затем поворачивает нас и садится, прислонившись к изголовью кровати, моё тело прижимается к его. Я слышу, как громко вздыхаю, когда его палец скользит вверх и вниз по моему позвоночнику, моё тело тает, когда я прижимаюсь к нему, наши ноги переплетаются.       — Завтрак? — шепчет он мне в волосы после минутного молчания, когда мы просто наслаждаемся обществом друг друга, привлекая моё внимание к подносу с едой, стоящему на скамейке в изножье кровати.       Мой живот урчит от запаха кофе, и Ксейден тихо смеётся, когда я отталкиваю его, заворачиваюсь в простыни и спускаюсь по кровати. Плюхнувшись на живот, я тянусь за фруктами, и непроизвольный стон вырывается у меня, когда я откусываю кусочек.       Он снова смеётся, прижимаясь ко мне всем телом, и тянется за чашкой кофе, из которой валит пар, явно сделанной так, чтобы сохранить тепло.       — Наедайся, — приказывает он, кивая на разложенные передо мной блюда для завтрака. — По моим подсчётам, у нас ещё около двух часов, прежде чем мы вернём нашего маленького монстра, а я ещё и близко не закончил с тобой.        И ещё одна дрожь пробегает по моей спине от обещания, прозвучавшего в его голосе. Удовольствие снова медленно разливается по моему телу в предвкушении того, что должно произойти. 

***

      Завтрак мягкий и сладкий, пронизанный той медовой неторопливостью, которая бывает, когда двое родителей получают редкую возможность отдохнуть от своего ребёнка. Лианна всё ещё с Гарриком, да благословят его Боги, и в нашей комнате царит блаженная тишина, которая сейчас кажется священной, словно взятой из другой жизни, до срыгиваний, колыбельных и маленьких кулачков, хватающих тебя за волосы.       Рядом со мной лениво и томно сидит Ксейден, оперевшись локтем на кровать. Недоеденное пирожное он отложил, чтобы целовать мою шею, пока я не задыхаюсь от смеха и не выгибаюсь навстречу его прикосновениям. Мы доедаем завтрак, а затем доедаем друг друга — дважды.        Сначала я прислонилась к стойке в нашей ванной, где он прижал меня к краю мрамора, а мои ноги обвились вокруг его бёдер, словно плющ, цепляющийся за камень. А затем я снова запуталась в простынях, которые всё ещё слегка пахнут мятой, потом и сном. Я могла бы оставаться так вечно, окутанная теплом и его солидной тяжестью, обнимающей меня, с его взглядом, словно я — единственное, во что он когда-либо верил.       Но вечность всегда пролетает слишком быстро, и на этот раз нас прерывает даже не наш ребёнок.        Он целует меня на прощание, прижимаясь вздохом к моим губам, затем касается своим носом моего, после чего выпрямляется и натягивает тёмный, идеально сидящий пиджак, который каким-то образом заставляет торговые переговоры выглядеть как подготовка к битве. — Это всего лишь министр, а не целая делегация, — объясняет он, поправляя воротник. — Со мной будут Дрейк и Боди, а ты получишь их вторые половинки. Ты почти не заметишь моего отсутствия.       — Ммм, — напеваю я, всё ещё развалившись в постели, простыни запутались у меня на талии, а кожа покалывает там, где он только что был. — Но я это сделаю.       Его губы изогнулись в улыбке, глаза стали мягкими, и он наклонился, чтобы поцеловать меня ещё раз. — Прибереги этот взгляд на вечер. Не дай Ридоку слишком напиться за обедом.       — Как будто я могу его остановить.       Он усмехнулся, тени обвились вокруг его пяток, когда он приготовился уйти. А я встала с постели, накинув одежду, которая вряд ли надолго останется чистой — к сожалению, на этот раз не из-за Ксейдена. Или, по крайней мере, не напрямую.        Не проходит и минуты, как раздаётся стук в дверь, и входит Гаррик. Лианна прижимается к его плечу, словно там ей самое место, а Боди, прислонившись к дверному косяку рядом с ним, улыбается.       — С днём ​​рождения, Ви, — говорят они почти в унисон, и Лианна визжит, словно поддакивая, размахивая крошечными ручками.       Моё сердце тает.       Ксейден тянется к ней, нежно целует её тёмные локоны и исчезает в коридоре, увлекая за собой Боди. Я остаюсь, моргая от солнечных лучей на ресницах, пока Гаррик передаёт мне мою дочь, затем сжимает моё плечо и шепчет на прощание. Дверь с тихим щелчком закрывается за ним.       И тогда остаёмся только я и моя девочка.       Лианна шмыгает носом у меня над грудью, когда я прижимаю её к себе. Её сонный запах привязывает меня к настоящему, к этой жизни, в которую я до сих пор пор не могу поверить, что она моя. Ей семь месяцев, а она уже в центре каждого моего вдоха. Её глаза невероятно тёмные, как у отца, и я клянусь, иногда вижу тени, вкрапленные в её периферию, когда она капризничает или устала, но, может быть, это просто потому, что я устала. Но сегодня она довольна, её улыбка беззубая, за исключением одного злобного маленького зубика, который делает её больше похожей на вампира, чем на будущую всадницу, а её маленькие пальчики тянут меня за волосы, пока я напеваю какую-то чепуху ей в висок.       Мы направляемся в столовую, где нас уже ждут остальные. Солнце, проникая сквозь окно, заливает горные вершины, словно соперничая с моим сиянием в груди. Первым меня приветствует Бреннан, с преувеличенной радостью подхватывая Лианну на руки, дует ей в живот и заставляет её захихикать.        Думаю, это, пожалуй, мой любимый звук.        Мира сияет от счастья и крепко обнимает меня, а Ридок, улыбаясь, кладёт руку мне на плечо. На столе стоят все мои любимые блюда: картофель, запёченный с розмарином, мягкие сыры, пряный фруктовый компот, ещё тёплый хлеб, копчёности и охлаждённое персиковое вино, сверкающее в летнем свете.       Мы устраиваемся поудобнее: Бреннан и Мира с одной стороны, я и Ридок — с другой. Лианна, конечно же, звезда шоу — она лепечет, пока Бреннан корчит всё более нелепые рожицы, а Мира с театральной преданностью воркует с ней. Я смотрю на вино, но вместо него беру апельсиновый сок, затем откидываюсь назад и наблюдаю за ними с такой нежностью, которая так быстро и сильно разливается по моей груди, что это почти больно.       — Итак, — говорит Мира, — какие у тебя планы на остаток дня?       Я улыбаюсь. — После встречи Ксейдена мы сегодня днём ​​несколько часов будем гулять втроём и с драконами. Потом он что-то запланировал на ужин, но упорно хранит молчание.       — Ого, загадочно, — протяжно произносит Ридок, поднимая бокал. — И прекрасный день для прогулки по случаю дня рождения. Светит солнце, и на небе ни облачка. Как интересно. Просто восхитительно.       — В июле обычно хорошая погода, — говорю я, беря кусочек сыра, а затем делаю паузу, прищурив глаза от странной нотки в его голосе. — Подожди. Почему ты говоришь так, будто что-то скрываешь?       Мира и Бреннан слишком отвлечены Лианной, поэтому не замечают, как Ридок широко раскрывает глаза, притворяясь невинным, и прикладывает руку к груди. — Кто, я?       — Ридок.       Он пожимает плечами, ничуть не раскаиваясь. — Просто… странно. Что в такой прекрасный день сегодня утром внезапно раздался гром.       Я чуть не подавилась соком. Мира и Бреннан встревоженно смотрят на меня, но Ридок продолжает говорить, широко раскрыв глаза и с раздражающе небрежным видом. — Ты ведь ничего об этом не знаешь, Ви?       Я сильнее кашляю, отмахиваюсь от Миры, которая тянется к моему стакану и снова наполняет его, и жду, пока мои брат и сестра снова не отвлекутся на дочь. — Да, хорошо, — шиплю я Ридоку, поворачиваясь к нему, мои щёки пылают. — Мы занимались сексом. Ты доволен?       Он ухмыляется, как довольный кот. — В восторге. Ты недостаточно часто занималась сексом, как и наш папа-герцог, так что да, я искренне рад, что моя лучшая подруга наконец-то получает удовольствие. Довольно часто, судя по световому шоу.       Я закрываю лицо руками, невольно смеясь. Он наклоняется ко мне, многозначительно поднимая брови.       — Сколько раз?       — Ридок!       Он хихикает, ничуть не смущаясь, но мне следовало быть осмотрительнее. Я стону, но уже смеюсь, потому что нет смысла пытаться перещеголять Ридока в упрямстве. — Три, — бормочу я себе под нос.       Он визжит. В буквальном смысле визжит. Мира и Бреннан резко оборачиваются как раз вовремя, чтобы я увидела, как Лианна начинает капризничать, морща нос и визжа.       — Хорошо, хорошо, — говорю я, беря её на руки и с привычной лёгкостью расстёгивая свою кофточку. Я укладываю её, придерживая голову, пока она прикладывается к груди. — Не обращай внимания на Ридока. Он просто пьян от сплетен и персикового вина.       — Верно, — самодовольно отвечает он, и я с нежностью закатываю глаза, когда мы начинаем обсуждать летние каникулы, которые все мы планировали — семь дней на севере, у гор, где озёра сияют, как топазы, и Ксейден может наконец-то расслабиться без всякого дипломатического давления. Я уже представляю себе тихие утра, Лианну, спящую между нами, и неподвижность воздуха.       Скрежет ботинок по камню возвещает о возвращении остальных, как раз в тот момент, когда Лианна заканчивает есть. В поле зрения появляется Ксейден, тени уже кружатся, его выражение лица напряжено, словно он сдерживает нетерпение. Дрейк обнимает меня, шепчет «С днём ​​рождения», затем, прежде чем я успеваю моргнуть, забирает Лианну из моих рук и начинает щекотать ей животик, вызывая серию писклявых детских смешков, которые растапливают сердца всех, кто находится в пределах слышимости.       Но тут тонкая нить тени обвивается вокруг неё и мягко вырывает её из объятий Дрейка.       — Пора идти, — говорит Ксейден, с вежливой сдержанностью оглядывая группу, но ненадолго задерживая взгляд на мне. — Не хотелось бы заставлять драконов ждать. Тейрн очень ворчит, если мы не даём ему видеться с его драгоценной «Малышкой».       Раздались смешки, но никто не стал спорить. Я встала, отряхнула свою лётную экипировку и быстро помахала всем рукой. — Не съешьте весь сыр.       Бреннан стонет: — Я не могу этого обещать.       Я улыбаюсь, и мы прощаемся, зная, что увидимся со всеми в ближайшие несколько дней или недель, независимо от обстоятельств. Я поворачиваюсь к Ксейдену, который теперь крепко прижимает Лианну к своей груди, её голова прижалась к изгибу его шеи, и я снова чувствую мягкое притяжение в груди — эту бесконечную, мучительную любовь, которая расцветает ярче с каждым годом, с каждым днём.       Когда мы отходим от столовой и направляемся навстречу солнцу, где нас ждут драконы, я слышу в своей голове его голос — низкий, тёплый и наполненный обожанием.       «Наконец-то. Наедине с двумя моими девочками».

***

      Во дворе тепло, солнце высоко в небе, выглядывает из-за каменных стен и отбрасывает тени, совсем не похожие на те, с которыми я так хорошо знакома. Ксейден идёт рядом со мной, крепко держа Лианну на одной руке, свободной рукой размахивая сумкой, которую я не помню, чтобы собирала. Что-то неуклюжее и громоздкое свисало с одного края, как свёрток ткани. Он молчалив, целеустремлён, выражение его лица — та самая сосредоточенность, которую он, кажется, проявляет только тогда, когда дело касается стратегии, — и, боже мой, но для него родительство — это стратегия. Особенно когда речь идёт о нашей дочери.       Я прищуриваюсь, разглядывая эту ткань. — Что это?       Он не смотрит на меня, даже не останавливается, просто пожимает одним широким плечом. — Тиррийский слинг для младенцев.       Это меня остановило. — Что?       Теперь он смотрит на меня, приподнимая одну бровь, как будто это должно быть так же очевидно, как дыхание. — Чтобы я мог лететь с Лианной.       Я нахмурилась, недоумевая, и посмотрела на них. — Она полетит со мной.       Затем он останавливается, поворачиваясь ко мне лицом с тем раздражающе спокойным, терпеливым выражением лица, которое обычно появляется перед тем, как он скажет что-нибудь совершенно невыносимое. — Нет, это не так.       Я моргаю, не веря своим ушам. — Что значит «нет»? Конечно, да — она всегда со мной. Я её мать.       Ксейден перекладывает Лианну на другую руку и жестом, всё ещё сжимая ткань, говорит: — Мужчины Тиррендора делают это поколениями. Это считается самым безопасным методом. И нет ни малейшего шанса, — добавляет он, тон его становится резким, словно клинок, медленно вынутый из ножен, — что я привяжу нашу дочь так близко к Тейрну.       Это настолько разительный контраст с нежным воркованием, которое он шепчет Лианне в локоны несколько секунд спустя, что я чуть не рассмеялась — почти. Но прежде чем я успела придумать ответ, два громоподобных рычания прокатились по связи, которая нас объединяет — глубокие и эхом отдающиеся, словно сами горы, говорящие одним голосом.       Одно из них мне знакомо — грубое неодобрение Тейрна, витая, словно дым, на периферии моего сознания.       Но другое… другое — это Сгаэль.       Сгаэль редко обращается ко мне напрямую, обычно она держится отстранённо, холодно, формально, в своей древней манере. Но теперь её голос проносится в моей голове, словно волна, обрушившаяся на меня во время шторма: резкий, гордый и яростный.       Но не на меня.        «Ты думаешь, что моим партнёром станет тот, кто представляет опасность для потомства моего всадника?»       Я затаила дыхание, выпрямляя спину, но она продолжала.       «Ты думаешь, что мой выбор в твою пользу не распространится и на мой выбор в его пользу?»       Ксейден замирает на месте. Его тени, лениво трепещущие за его спиной, застывают. Его челюсть сжимается. — «Я не хотел никого обидеть», — говорит он с раскаянием, не мне, даже не ей, а мыслям — страху, — который тихо гложет его с тех пор, как родилась Лианна. Я и сейчас чувствую, как наша связь пульсирует, словно тепло, исходящее от нагретого солнцем камня. Это дикое, всепоглощающее желание защитить. Беспомощная, первобытная преданность отца, который скорее свяжет небеса, чем рискнёт, что ветер покалечит его ребёнка.       Но он тоже знает. Знает, что Тейрн скорее спалит мир дотла, чем позволит причинить Лианне хоть какой-то вред. Знает, что преданность Сгаэль прорежет сталь и кости, если она хотя бы почувствует угрозу. Чёрт возьми, он знает, как яростно её защищает Андарна — наша дочь хорошо защищена со всех сторон, и это даже не говоря о её человеческой охране. И всё же инстинкт есть инстинкт. Он борется внутри него, как тень и пламя, и я протягиваю руку, легко проводя пальцами по голой коже его предплечья.       «Кроме того», — продолжает Сгаэль. — «Её Маленькая Светлость полетит со мной. Обсуждение закончено».       Мне хочется возразить, ещё раз подчеркнуть, что я её мать, но тут вмешивается голос Тейрна, прерывая меня теплотой и гордостью, которые обычно звучали в его грубом тоне.       «Малышке очень повезло, что у неё есть два заботливых родителя, которые делают всё возможное, чтобы с ней ничего не случилось».       Намеренная пауза.       «Малышка в безопасности с повелителем теней. Ты давно не сидела в седле, Серебристая. Позволь себе насладиться этим. Позволь своей второй половинке сосредоточиться на дочери».       Я выдохнула, невольно улыбнувшись, и была немного удивлена, что мой дракон так легко сдастся… пока не поняла, что это не так. Полагаю, он и Сгаэль обсудили это заранее, наверняка зная о наших сегодняшних планах. — Хорошо, — сказала я вслух, протягивая руки.       Брови Ксейдена слегка приподнимаются.       — Дай мне Лианну, — добавляю я, в моём голосе слышится сарказм, — чтобы ты мог надеть свой традиционный тиррийский слинг для младенцев.       Он ухмыляется, но осторожно передаёт её, его прикосновение благоговейно, и начинает разворачивать ткань с какой-то отработанной лёгкостью, которая ясно даёт понять, что он делает это не в первый раз. Его движения точны, каждый поворот и завязывание уверенны и продуманы — а затем он завязывает последний узел, берёт Лианну у меня и осторожно прижимает её к своей груди, отступая назад.       И у меня пересыхает во рту.       Во имя Амари.       Для мужчины выглядеть так хорошо — это преступление. Широкие плечи лишь подчёркиваются перекрещивающейся тканью, тем, как она облегает его грудь, тем, как его большие руки обнимают её, словно она соткана из лунного света и снов. Его подбородок покрыт щетиной, волосы развеваются на ветру, а Лианна прижалась к нему, словно была здесь всю жизнь, её крошечные кулачки сжаты у его сердца.       Боги, помогите мне. Я снова чувствую себя голодной, это непреодолимое, отчаянное и совершенно несправедливое желание. Он был со мной всего два раза. Нет, три раза. И всё же…       У меня всё ещё отвисает челюсть.       Он замечает мой взгляд и — конечно же — ухмыляется. Эта мрачная, разрушительная ухмылка, которая должна сопровождаться предупреждающей надписью.       «Нравится то, что ты видишь, Вайоленс?» — спрашивает он по связи, его голос, похожий на дымчатое мурлыканье, скользит по моим мыслям, словно шёлк.       Я сжимаю челюсти и хмурюсь, хотя знаю, что никого не обману. — «Ты никогда не наденешь это на людях».       «Это традиционная тиррийская одежда».       А, ну да, это же традиция. То, о чём я сейчас думаю, точно нельзя назвать традиционным, если только не существует тайной секты тиррийских матерей, поклоняющихся алтарю фетиша «Теневого Папочки». Не думаю, что это задокументировано в культуре, но если это так — я бы присоединилась. Я бы её, блядь, возглавила.       Прежде чем я успеваю что-либо сказать, Лианна тихонько всхлипывает, скорее хнычет, чем плачет, и наши головы резко поворачиваются к ней, словно стрелы, выпущенные из лука. Она извивается, затем снова успокаивается, умиротворённая теплом его груди и мягким покачиванием его шагов, когда он автоматически начинает укачивать её.       — Она со мной, — шепчет Ксейден, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в лоб, а затем в губы — нежно и медленно. — Я позабочусь о нашей девочке.       «Мы оба это сделаем», — твёрдо говорит Сгаэль через связь, и сталь в её голосе успокаивает что-то сдавленное в моей груди.       И всё же мои пальцы задерживаются на ноге Лианны, скользя по краю ткани, не желая отпускать ни одну из них. Моя девочка. Моё сердце.       Но тень Тейрна нависает позади меня, внушая чувство комфорта, и я наконец отступаю назад, глубоко вдыхая. Я поворачиваюсь, кладу ладонь на его переднюю лапу и поднимаюсь в седло, испытывая знакомое ощущение полёта на драконе.       Прошло слишком много времени. Слишком много месяцев я провела прикованной к земле, тоскуя по облакам.       Нервы скручиваются в животе, словно развевающиеся на ветру ленты, изношенные и завязанные узлами, но в тот момент, когда Тейрн взлетает — сначала это было просто дуновение ветра, но потом... я обо всём забываю.       Потому что полёт… полёт — это свобода и чудо, это ветер, вселяющий радость в мои кости, небо, обволакивающее меня, словно вторая кожа, и моё тело помнит каждый поворот, каждое изменение, каждый всплеск энергии, пронизывающий всадника и дракона.       Мир исчезает у нас под ногами.       И я лечу, зная, что моя дочь в безопасности, прижавшись к груди отца.

***

      Полёт был коротким — всего сорок пять минут над золотистыми полями и волнистыми зелёными холмами, ветер играет в моих волосах, словно старый друг, по которому я так сильно скучала, — но моё сердце, кажется, вот-вот разорвётся от переполняющей его полноты, когда мы наконец замечаем мерцание озера внизу. Тейрн начинает снижение, крылья плавно движутся, солнечные лучи играют на его обсидиановых чешуйках, и ещё до того, как мы коснёмся земли, я чувствую это — тепло всего этого. Не просто летнюю жару, а что-то более мягкое, более насыщенное. Своего рода покой, редкий, драгоценный и мимолётный.       За последние несколько месяцев я несколько раз поднималась в воздух, обычно это были короткие тренировочные полёты или быстрые перелёты на пункты оказания помощи, но ничего подобного. Ничего, что позволило бы мне это почувствовать. Ничего, что заставило бы волнение пронизать меня до костей, пока я не почувствовала бы, что могу парить без дракона подо мной. Я забыла. Как я могла забыть то, что когда-то определяло меня? Материнство — это бурный вихрь эмоций, воспоминаний и радости, и всё же так часто я чувствую, что меня определяет то, кем я являюсь для неё.        Её мать.        Это величайшая радость и привилегия в моей жизни, и всё же бывают дни, когда я чувствую себя виноватой, если этого недостаточно — виноватой, если мне хочется чего-то своего, помимо этих больших, серьёзных глаз. Я собираю по кусочкам себя заново — Вайолет-мать, Вайолет-жена, Вайолет-герцогиня и многое другое. И всё же, здесь, в седле, я чувствую, что другая часть меня встала на своё место — Вайолет-всадница.       Мы приземляемся на краю озера, идеально ровном полумесяце, расположенном между небольшими скалами и лугами, усеянными полевыми цветами, и Тейрн и Сгаэль располагаются рядом друг с другом с той лёгкостью, которая приходит после сотен совместных полётов. Их крылья складываются, хвосты закручиваются в противоположные спирали, и они склоняют головы к воде, словно зеркальное отражение — как стражи, пребывающие в покое.       Тени Ксейдена уже двигаются, прежде чем кто-либо из нас успевает сказать хоть слово, порхая от седельной сумки к нашим ногам, неся в своих теневых руках купальники. Я ухмыляюсь, тянусь к ткани и быстро переодеваюсь, справляя нужду за ближайшим камнем. Когда я выхожу, первое, что вижу, — это она.       Лианна. Наша дочь.       Сейчас она сидит на мелководье, крошечная фигурка, затерянная в бескрайнем озере, но всё ещё в тени отца — её пухлые ножки радостно плещутся в воде, капельки воды сверкают, словно солнечные лучи, на её мягкой, бледной, как молоко, коже. На ней миниатюрный чёрный купальник — конечно же, ведь она дочь Ксейдена — и это, честно говоря, самое душераздирающе прекрасное, что я когда-либо видела.       — Боги, — выдыхаю я, погружаясь в тёплый песок рядом с ней, вода плещется у моих бёдер, а она нежно воркует, хлопая своими пухлыми пальчиками, словно тоже чувствует связь между нами. — Она идеальна.       Улыбка Ксейдена смягчается, эта редкая, мальчишеская улыбка, которая появляется только тогда, когда он смотрит на неё. Или на меня, иногда, когда я застаю его врасплох.        — Она унаследовала это от тебя, — говорит он, присев за Лианной и создавая спиральные тени, которые скользят по поверхности воды. Они извиваются и меняются, мерцая, как рыбы, кружась в завораживающих формах, от которых Лианна визжит от смеха, размахивая крошечными кулачками от восторга.       И я думаю: вот оно. Вот оно. Вот что такое радость в своей чистейшей форме. Только мы втроём, окружённые солнечным светом и тенями, тишиной воды, нежно плещущейся у берега. Неважно, что это не будет длиться вечно — я поняла, что с детьми это никогда не длится вечно. Важно то, что она наша, сейчас, настоящая.       Я откинулась на тёплый песок, ноги всё ещё были в воде, опираясь на локти, наполовину наблюдая за представлением, которое устраивали тени Ксейдена, а наполовину завороженная тем, как он смотрит на неё. Мы ели клубнику, сок которой был сладким и терпким на моём языке, и передавали её друг другу. Лианна брала кусочки размятой клубники с наших пальцев, её лицо было липким, грязным и прекрасным.       Мы остаёмся здесь до тех пор, пока июльское солнце не начнёт медленно опускаться за скалы, свет золотисто-оранжевым цветом скользит по поверхности озера, словно рассыпанный янтарь. Ещё тепло, но день меняется — становится мягче — и я вижу перемену на лице Лианны ещё до того, как она успевает издать хоть один звук.       Её брови нахмуриваются. Пальцы замедляют движение. Начинает формироваться эта мягкая складочка.       Мне даже не нужно ничего говорить. Ксейден уже тянется к одеялу, тени двигаются, собирая вещи, а я обнимаю её, позволяя ей присосаться к груди, пока мир вокруг нас продолжает сиять золотом. На этот раз она медленнее, её глаза закрываются между глотками, её рука сжата в кулачок на лямке моего купальника, словно она не может вынести разлуки. Моё сердце сжимается в странной, ноющей боли — какая-то смесь любви, тоски и слишком большой красоты, спрессованной в один день.       Когда она заканчивает, Ксейден снова заворачивает её в тиррийский слинг, чтобы я могла переодеться, и я наблюдаю, как он поправляет её на груди с тем же сосредоточенным благоговением, словно она — самое священное, что он когда-либо держал в руках. Её щека теперь покоится на его сердце, губы приоткрыты во сне, и он медленно проводит рукой по её волосам. Выражение его лица чуть не сбивает меня с ног.       Я задерживаюсь рядом с Тейрном, не желая отрываться от этого момента, от них. Ксейден и наша дочь сейчас садятся на Сгаэль, они вдвоём прижались друг к другу в силуэте, таком невероятно нежном, что у меня перехватывает дыхание. Это не от кислинки клубники становится труднее дышать.       Тейрн слегка шевелится, его крылья шелестят, и его глубокий голос мягко звучит в нашей связи. «У тебя замечательная семья, Серебристая».       Меня словно ударили кулаком и обняли одновременно, что-то острое, но тёплое разлилось по моей груди, и я посмотрела на него, на этого огромного зверя, который когда-то презирал идею нашего партнёрства, а теперь лелеет её как нечто драгоценное. Я быстро и резко моргнула и кивнула, собираясь с мыслями и решив не упоминать сейчас, что он, Сгаэль и Андарна тоже являются частью этой семьи.       Я забираюсь наверх, пальцы инстинктивно скользят по изношенной коже, Тейрн подстраивается под меня, пока я устраиваюсь.       «Домой?» — тихий и нежный голос Ксейдена проносится в моей голове.       Я смотрю на него — на них — одной рукой он обнимает нашу малышку, другой с абсолютной уверенностью сжимает Сгаэль, на уголке его рта играет лёгкая улыбка. Он не просто мужчина, которого я люблю. Он — жизнь, которую мы построили.       «Домой», — отвечаю я, сердце переполняется радостью, хотя я и так знаю…       Я провела этот день дома.

***

      За окном медленно садилось солнце, раскрашивая небо калейдоскопом красок, а Ксейден вёл меня по дому, переплетая пальцы с моими.        Он обещал мне ужин только вдвоём — Лианна останется на ночь с Боди и Ридоком, без моего ведома. «Ты бы начала спорить», — объяснил Ксейден, когда я заметила, что наш ребёнок снова пропал. Я всё равно спорила — доказывала, что мы никогда раньше не оставляли её на ночь, доказывала, что её нужно будет кормить грудью перед сном, доказывала, что мы не можем просто так оставить её. Он тут же возразил в ответ — сказал, что это всего лишь ужин, что мы даже не будем выходить из дома, что Боди умеет обращаться с бутылочкой, потому что, в отличие от своего мужа, у Боди есть хоть какая-то ответственность.        И зная, что он прав, зная, что всё дело лишь в моей неготовности, я отгоняю страхи и сосредотачиваюсь на нём. На моём муже, моём доме, моей опоре. Я привязываюсь к ощущению своей руки в его, позволяя ему вести меня по дому. Я не позволяю себе сомневаться, когда он ведёт меня наверх, а не вниз, к кухне.        Я слепо следую за ним, полностью доверяя ему, и чувствую, как на моих губах появляется улыбка, когда он ведёт меня всё выше и выше по дому, выводя нас на башню дома Риорсонов.        Обычно башня пустует, служа местом, где мы иногда садимся на драконов или спешиваемся с них, а иногда просто отдыхаем, наблюдая за закатом и наслаждаясь тишиной и покоем. Однако такие моменты случаются редко, и я не помню, когда мы с Ксейденом в последний раз были здесь вместе — вероятно, до рождения Лианны.        Сейчас посреди пустого пространства стоит небольшой столик с двумя стульями На столешницу накинута скатерть, на столе две тарелки, два бокала для вина и ассортимент различных блюд — пирожные, ризотто с креветками, салаты, свежеиспечённый хлеб, кексы с лаймом и мятой — и бутылка моего любимого вина. Всё это накрыто рунами, чтобы оставалось свежим и имело идеальную температуру. Меня бы не удивило, если бы оказалось, что эти руны придумали уставшие родители, которым захотелось насладиться чем-нибудь горячим.        На заднем плане — ярко-оранжевое небо с оттенками фиолетового, красного и синего, тянущееся по горам, словно синяк.        Прежде чем я успеваю как-либо отреагировать, как-то внимательнее рассмотреть происходящее передо мной, тени поднимаются от камня под нами, сдвигая стулья ближе друг к другу — раньше они стояли по разные стороны стола, а теперь сдвинулись так близко, что их можно коснуться. Один стул слегка отодвигают для меня, и я улыбаюсь Ксейдену, садясь. Его ответная улыбка медленная и ленивая, губы изогнуты раздражающе красиво. Одна прядь волос, всё ещё развевающаяся на ветру после нашего полета, падает ему на лоб, и я протягиваю руку, чтобы убрать её с его глаза.        — Спасибо за это, — честно говорю я ему, когда он садится рядом со мной, — выглядит потрясающе.        Вместо ответа он наклоняется и нежно целует меня в губы, задерживаясь на несколько секунд, прежде чем снова отстраниться и взять бутылку вина. Я позволяю ему налить мне бокал, зная, что мне не придётся кормиться грудью пару часов, и наслаждаюсь вкусом, делая небольшой глоток.        Мы едим в приятной тишине, ни у кого из нас нет желания говорить, чтобы нарушить это волшебство. Иногда мы произносим одно-два слова благодарности, наши взгляды, полные голода, скользят друг по другу, а тихие стоны удовольствия от еды слетают с наших губ.        Когда час подходит к концу, я тянусь за кексом, ночное небо вокруг нас темнеет, и я издаю тихий вскрик удивлённого смеха, когда мой стул внезапно придвигают ближе к стулу Ксейдена, тепло его тела исходит от него и передаётся мне. Мой смех прекращается, когда его лицо уткнулось мне в волосы, кончик носа коснулся моего уха, а его тёплое дыхание вызывает мурашки по коже.        — Я тебе говорил, как потрясающе ты сегодня выглядишь? — шепчет он мне в волосы, и я чувствую, как мои глаза закрываются, а шея слегка выгибается навстречу его губам, прижатым к моей шее в невесомом поцелуе.        — Один или два раза, — размышляю я, вспоминая прошедший день, и чувствую себя совершенно довольной тем, как он сложился. В плане дней рождения это был один из лучших. — Не помешает услышать это снова.        Он тихонько усмехнулся, одной теплой рукой нежно погладил мою щёку, ладонью обхватил мою челюсть и повернул моё лицо к своему. Его большой палец лениво скользил по моей челюсти, поглаживая кожу взад и вперёд, а его золотистые, как оникс, глаза каким-то образом сияли в окружающей нас темноте.        — Да, — выдохнул он, окинув взглядом моё лицо, волосы, верхнюю часть тела, на мгновение остановившись на моих губах, прежде чем снова встретиться с моими глазами. — Ты выглядишь потрясающе, дорогая.        Моя коса растрепана после долгого дня, и я чувствую себя ужасно уставшей, но я ему верю. Хотя его голос мягкий, тихий, в нём нет места для возражений, и прежде чем я успеваю ответить, его рука притягивает моё лицо к своему, нежно покусывая мою нижнюю губу, а затем втягивая её в свой рот, его тёплый язык скользит по ней.        На вкус он как вино и чеснок, как мята и цитрусовые, как мой. Он улыбается, прижимаясь губами к моим в ответ на довольный вздох, который остаётся у меня от его прикосновения.        Спустя мгновение он отстраняется, сажает меня на колени, крепко обнимает и прижимает к себе. Удовлетворившись нашим положением, он кладет одну руку мне на бедро, другой обнимает за спину и рассеянно перебирает выбившиеся пряди волос, обрамляющие моё лицо.        — Иногда мне этого не хватает, — шепчет он после долгого молчания. Моя голова покоится на его плече, одна рука лежит на его груди, прямо над его ровным сердцебиением. — Только мы вдвоём, без крошечного человечка, о котором нужно заботиться. Я бы ничего не стал менять, и, боги, я так сильно её люблю, но иногда было бы здорово, если бы мы думали только друг о друге, без провинции, которой нужно править, без саммитов, на которых нужно присутствовать, или ужинов, которые нужно устраивать. Без войн и политики. У нас никогда этого не было.        — Я не совсем уверена, что мы были бы вместе, если бы не войны и политика, — тихо отвечаю я, давая ему понять, что и я бы ничего не изменила. — Мы оба знаем, что ты был моим, когда я бросала в тебя те кинжалы.        Он тихонько смеётся, вспоминая об этом. Смех отдаётся в его груди, а затем он тихо фыркает. — Мы оба поняли, что ты меня покорила, как только я, чёрт возьми, увидел тебя.        После недолгой паузы он добавляет: — Я бы нашёл тебя.       Я знаю, что он имеет в виду. Я чувствую эти слова своим позвоночником, самой сутью того, кто я есть. Он говорит, что даже в другом мире, в мире, где я бы стала писцом — боги, даже в мире без Басгиата — он бы нашёл меня. И я верю ему. Я бы тоже нашла его.       Даже в другом мире я не могу представить свою жизнь без него.       — В нашем прошлом было много вещей, которые мы ненавидим, но оно подарило мне тебя, нашу дочь, эту жизнь. Я благодарна за это, за возможность сидеть с тобой на этой крыше.        Он согласно кивает губами, касаясь моего виска. — Помнишь, когда ты подарила мне это? — спрашивает он, слегка поворачивая запястье, чтобы показать мне свой браслет. — Ты сказала мне сохранить в памяти образ нас, сидящих здесь, когда всё закончится. Я на время забыл об этом — спасибо, что сохранила этот образ за нас обоих.        — Это было несложно, — отвечаю я, чувствуя, как растворяюсь в нём. Усталость внезапно берёт верх. — Верить в тебя — проще простого.        Наступает тишина, его длинные пальцы вырисовывают узоры на моём бедре, его голова покоится на моей макушке, его ровное сердцебиение медленно погружает меня всё глубже и глубже в сон.        — Ты хорошо провела день?       Я тихонько мычу, слегка кивая и прижимаясь ближе, чтобы моё тело повторяло форму его тела, чтобы раствориться в нём — в его тепле, в его безопасности, в его любви.       Почувствовав, как я начинаю засыпать, он передвигает руки, чтобы крепче меня держать, нежно поглаживая пальцами мою руку.        — Да, — говорю я ему, медленно выдыхая. — Спасибо.        Его нежный ответ исчезает, окутанный бессознательностью, когда я засыпаю в его объятиях.        Тепло. Безопасность. Любовь.        Дом.