Пока ты рядом

Вилл стоял у окна кабинета и смотрел на вечерний город. Мысль, которую он долго отгонял, наконец оформилась — не вспышкой, а медленным, неотвратимым прояснением, словно кто-то в темноте одну за другой зажигал лампы. Он не бета. Слишком многое не сходилось. То, как Леви не реагировал на альф — не сдерживался, не боролся с собой, а будто вовсе не замечал давления, которое для любого беты было бы ощутимым фоном. То, как он двигался — не нейтрально, а заперто, словно внутри постоянно что-то глушил, зажимал, не давал прорваться. И запах — Вилл слишком часто ловил его теперь, в коридорах, в баре, в комнате отдыха. Слишком чистый для беты. Слишком глубокий. Он тянулся за ним, как за обещанием, которое никак не могли произнести вслух. — Рецессивный… — произнёс Вилл едва слышно и осёкся, не закончив. Он прикрыл глаза и втянул воздух — медленно, точно пробуя мысль на вкус. Если Леви — омега, значит, вся его жизнь прошла без защиты. Значит, больница, страх, тот надлом, о котором говорили сухие строчки отчёта, были не единичным ударом, а постоянным состоянием. Фоном. Воздухом, которым он дышал с детства. Пальцы Вилла сжались до побелевших костяшек. — Кто тебя так сломал… — выдохнул он, и в голосе не было вопроса — только глухая, почти звериная злость. Инстинкт внутри него шевельнулся иначе, чем всегда. Раньше он требовал взять, присвоить, подчинить — немедленно, жёстко, без остатка. Теперь же требовал иного: закрыть собой, укрыть, не дать больше никому прикоснуться. Это было непривычно и оттого пугало сильнее любой одержимости. Но под этим новым слоем, глубоко, всё ещё ворочалось прежнее. Вилл снова вдохнул — память услужливо подбросила тот самый запах из комнаты отдыха, когда Леви сделал первый глоток и на секунду расслабился. Запах ударил в голову, и Вилл почувствовал, как по телу прошла горячая волна — знакомая, животная, требующая немедленного действия. Он хотел его. До сих пор хотел — так, как хотят добычу, как хотят воздух, когда его не хватает. Но странность заключалась в другом. Леви не реагировал. Вообще. Даже когда Вилл наклонился слишком близко, даже когда их запахи смешались в тесной комнате — в глазах Леви мелькнул только страх, вызванный близостью, но не тот глубинный, инстинктивный отклик, который альфа привык видеть в каждом омеге или бете. Там была пустота. Не ледяная стена, не сознательное сопротивление — именно пустота, словно у Леви отсутствовал сам механизм восприятия. Вилл нахмурился, пытаясь ухватить ускользающую мысль. Может ли быть так, что Леви действительно ничего не чувствует? Не подавляет, не скрывает — а просто не способен ощутить чужой запах, чужое желание, чужой зов? Эта догадка царапнула изнутри, оставив после себя неприятный холодок. Если так, то всё его, Вилла, присутствие рядом было для Леви лишь чередой вторжений — без того подтекста, который он привык вкладывать в каждый взгляд и жест. От этого становилось почти больно. Он снова посмотрел в окно, но видел перед собой только спокойное, осунувшееся лицо, которое во сне наконец утратило вечную напряжённость. Леви заснул от его запаха — но не потому, что откликнулся на зов. Просто усталость взяла своё, а чужой аромат оказался достаточно тихим, чтобы не разбудить тревогу. Вилл медленно выдохнул. Желание никуда не делось — оно лишь сменило форму, стало более вязким, терпеливым. Он всё ещё хотел его. Но теперь к этому примешивалось нечто, чему он пока не находил названия. --- Он не искал объяснений своему состоянию. Жил, как жил прежде: работа, обязательства, будущее, расписанное по месяцам вперёд. Вечерами — невеста, планы, поездки, дома, приёмы. Всё логично, правильно, удобно. Иногда она приезжала в отель, шла рядом по коридорам, держала под руку, улыбалась персоналу — красивая пара, статус, предсказуемая свадьба. Вилл вёл себя безупречно. Ровно до тех пор, пока краем глаза не замечал в другом конце холла знакомую фигуру. Леви не смотрел на них. Не задерживался. Проходил мимо с тележкой или стопкой белья, опустив взгляд, и в его движениях не было ни тени интереса. Именно это задевало — острее, чем если бы он демонстрировал ревность или обиду. Вилл ловил себя на том, что начинает замечать мелочи, о которых раньше не думал. Безотчётно просил Карла скорректировать график смен — не называя имени. Уточнял, чтобы в комнате отдыха всегда был чай и что-нибудь из еды. Задерживал взгляд, если Леви проходил слишком быстро, и невольно отмечал, ровный ли у него шаг. Он не называл это заботой. Называл наблюдением, контролем, привычкой альфы отслеживать всё, что происходит на его территории. — Почему ты так часто бываешь именно в этом отеле в последнее время? — спросила как-то невеста, оглядывая холл с лёгким недоумением. — Удобно, и здесь спокойно, — ответил Вилл, не задумываясь. — Персонал и правда приятный, — согласилась она. — Исполнительный, ненавязчивый. Вилл кивнул. Слово «спокойный» резануло сильнее, чем он ожидал. Леви не был спокойным — он был выжженным, выскобленным изнутри до той самой пустоты, которую Вилл никак не мог понять. Иногда он выглядел чуть лучше, иногда — совсем на грани, и в такие дни Вилл невольно прокручивал в голове одну и ту же цепочку: опять не ел, опять не отдыхал, опять тащит больше, чем способен вынести. Мысли были чуждыми. Раньше он не думал так ни о ком. С невестой он оставался внимательным, вежливым, правильным. Но рядом с ней не возникало того внутреннего напряжения, той трещины в привычном мире, которая появлялась всякий раз, когда в поле зрения оказывался Леви. Вилл всё ещё не понимал, что именно в этом человеке ломает его устоявшуюся жизнь, но одно знал точно: какой бы ни была его будущая жизнь, Леви не должен был из неё исчезнуть. Не как объект. Не как цель. Как точка, от которой всё уже начало необратимо смещаться.