Пока ты рядом

Леви вышел из кабинета быстро. Не хлопнул дверью, не сказал ничего лишнего. Но в его движениях появилась та резкость, которую Вилл уже начал узнавать. Это было не раздражение. Это было бегство. Вилл задержался на секунду, глядя на закрытую дверь. Вспомнил их первую встречу: спокойный взгляд, фразу «Ты не сможешь меня шантажировать». Вспомнил медицинские записи — психиатрическая клиника. Тогда он не придал значения. Сейчас внутри неприятно сжалось. Он пошёл следом. Коридор был слишком светлым, слишком открытым. Шаги Вилла отдавались глухо, ритмично. И именно этот звук стал триггером. Леви ускорился. Сердце ударило резко, больно, будто кто-то сжал его в кулаке. Воздуха стало мало — он втягивал его рваными, поверхностными глотками, но лёгкие не наполнялись. Он слышал шаги альфы за спиной — ровные, уверенные, неумолимые. Не Вилл. Просто альфа. И тело отреагировало раньше разума. Он свернул в боковой коридор. — Леви, стой. Голос не был приказом. Но сердце всё равно ударилось о рёбра с такой силой, будто его схватили за горло. И прошлое догнало. --- Дом пустой, отец сказал: «Я скоро». Звонок в дверь. На пороге — сын отцовского друга. Старше, уверенный, с ленивой улыбкой, от которой внутри всё сжимается. — Родителей нет? Леви пропускает его внутрь. Потому что «свой». Потому что так принято. Щелчок замка. Этот звук потом будет сниться годами. Сначала обычные фразы — школа, погода, что-то незначительное. Потом шаг ближе. Запах — тяжёлый, давящий, пропитанный чужими феромонами. Он заполняет ноздри, оседает на языке горьковатым привкусом, от которого к горлу подкатывает тошнота. — Ты же бета, да? Рука хватает за запястье. Резко, до хруста. Чужие пальцы — горячие, грубые — впиваются в кожу, оставляя невидимые синяки. Леви пытается вырвать руку, но хватка только сжимается сильнее, до боли, до онемения. Альфа притягивает его к себе. Дышит в лицо — запах становится невыносимым, удушающим. Тянется губами к его рту. — Расслабься. Леви пытается отстраниться, упереться ладонями в чужую грудь. Его толкают — резко, без усилий, как тряпичную куклу. Кровать бьёт по ногам, пружины скрипят под внезапной тяжестью. Вес чужого тела наваливается сверху, вдавливая в матрас. Феромоны — агрессивные, плотные, как душное одеяло. Они не подчиняют его, — и это злит альфу. Его движения становятся грубее, жёстче. Он задирает рубашку Леви, и холодный воздух обжигает обнажённый живот. Чужие пальцы скользят по коже — липкие, требовательные, оставляющие после себя ощущение грязи. Леви замирает. Не потому что соглашается. Потому что тело понимает раньше разума: сопротивление только усилит боль. Мышцы деревенеют, наливаются свинцом. Он смотрит в потолок — белое пятно, трещина, похожая на паутину, — и считает вдохи. Один. Два. Три. Пальцы сжимают горло — не чтобы задушить, а чтобы показать разницу в силе. Давление на кадык, нехватка воздуха, звон в ушах. — Молчи. Леви не кричит. Мозг не верит в происходящее, отказывается принимать реальность. Тело отделяется — он наблюдает за собой откуда-то сверху, из угла комнаты, где нет ни боли, ни страха, ни его самого. Где-то глубоко рождается ненависть — к нему, к себе, к миру, который допустил это. Чужая рука расстёгивает его джинсы. Звук молнии режет слух. Пальцы проникают под ткань, касаются — грубо, без подготовки, без тени нежности. Боль вспыхивает острая, унизительная, смешанная с отвращением. Леви закусывает губу до крови, чтобы не закричать. Металлический привкус заполняет рот. Альфа наклоняется к его уху, горячее дыхание обжигает кожу. — Ты никому не скажешь. Это повторяется. Снова и снова. Щелчок двери. Запах. Толчок. Вес. Однажды Леви сопротивляется сильнее — отчаяние придаёт сил. Он бьёт кулаком в грудь, пытается сбросить с себя чужое тело. — Хватит! Ответ — резкое движение. Острая боль у шеи, чуть ниже уха. Что-то горячее и влажное течёт по коже, пропитывает ворот рубашки. Тёплая кровь. Леви лежит на спине и не понимает, что произошло — только тупая пульсация и странная, звенящая пустота в голове. Мужчина отступает, раздражённо глядя на порез, который сам же и оставил. — Чёрт. Дверь распахивается. Отец. Его лицо белеет мгновенно — от шока, от ужаса, от осознания. Взгляд мечется между кровью на шее сына, мужчиной, застывшим с ножом в руке, и Леви, распластанным на кровати с голым животом и расстёгнутыми джинсами. В этот момент Леви увидел в глазах отца то, что никогда не сможет забыть. Не гнев. Не ярость. Бессилие и ужас. --- Настоящее накрыло с новой силой. Леви резко остановился, упираясь ладонями в стену. Дыхание рвалось — он хватал воздух, но тот не доходил до лёгких. Сердце колотилось так, будто разорвёт грудную клетку, вырвется наружу. Вилл почти врезается в него и успевает остановиться в последний момент. Он видит всё сразу. Дрожащие плечи, вздрагивающие при каждом вдохе. Стеклянный взгляд, устремлённый в никуда. Слёзы — беззвучные, бесконечные, текущие по бледным щекам. Он делает шаг. Леви резко поворачивается. Глаза — расширенные, влажные, полные того первобытного, животного страха, который не спутаешь ни с чем. Зрачки такие огромные, что радужка почти исчезла. — Не подходи! — голос срывается на крик, хриплый, сорванный. — Пожалуйста… не подходи… И Вилл замирает. Он не знает деталей, но видит главное: страх перед альфой. Перед шагами. Перед силой. И его прошивает мысль, острая, как лезвие: А как я выгляжу со стороны? Он никогда не считал себя жестоким. Действовал по правилам своего мира: давил, нависал, контролировал. Сейчас он видит это отражённым в чужом ужасе. Не контроль. Угроза. Леви сползает по стене и садится на пол, обхватывая себя руками. Пальцы впиваются в плечи, оставляя синяки, но он не чувствует. Он раскачивается вперёд-назад — мерно, механически, как сломанный механизм. — Это прошлое… — шепчет он. — Прошлое… Но тело не верит. Оно помнит всё: запах, прикосновения, боль. И не отпускает. Леви закрывает уши ладонями, зажмуривается до цветных кругов перед глазами. И кричит. Крик не громкий — но рвущий, утробный, идущий откуда-то из самой глубины. Крик человека, которого догнало то, что он хоронил годами. Вилл чувствует, как внутри всё холодеет. Если он подойдёт — станет хуже. Он медленно опускается на корточки в нескольких метрах, стараясь казаться меньше, ниже, чтобы не нависать. — Я не подойду, — говорит тихо, почти шёпотом. — Я здесь. Он достаёт телефон и быстро набирает сообщение. Одно слово: «Срочно». И впервые в жизни он не знает, что делать. Не приказать, не решить, не уничтожить проблему. Он беспомощен. Из-за поворота появляется Мари. Она слышала крик и пошла следом, потому что лицо Леви в момент ухода было искажено таким страхом, что её саму пробрало до костей. Теперь она видит его на полу — сжавшегося, дрожащего, потерянного. Видит Вилла — неподвижного, напряжённого, с побелевшим лицом. Она подходит осторожно, опускается рядом. И обнимает Леви — мягко, но крепко, давая тепло, а не давление. Тот вздрагивает всем телом, но не отталкивает. Его пальцы вцепляются в её рукав — судорожно, по-детски, ища опору. — Всё уже прошло… — шепчет она, гладя его по волосам. — Ты здесь. Ты в безопасности. Она не знает деталей, но знает одно: так кричат только те, кто пережил ад. Она поднимает взгляд на Вилла. И видит на его лице то, чего никогда не ожидала увидеть. Страх. Не за себя. За Леви. Она могла бы сказать что-то про карму, про справедливость, про то, что теперь он чувствует то же, что чувствовали другие. Но сейчас — не время. Сейчас есть только трое в пустом коридоре, и один из них рассыпается на части. Мари прижимает Леви крепче и закрывает глаза. А Вилл остаётся на месте — страж, который не может защитить, потому что его присутствие само по себе — оружие.