Пока ты рядом

Дождь шёл с самого вечера и теперь бил по панорамным окнам ровно и тяжело, размывая огни города в длинные световые полосы. Из-за этого казалось, что за стеклом нет ничего настоящего — только свет и вода, а весь мир сузился до этой комнаты, до стола, до приглушённого света и двух людей, которые находились здесь не случайно и оба это понимали. Вилльем сидел в кресле, откинувшись назад, спокойно, почти лениво. В его позе не было напряжения — только уверенность человека, который привык, что в любой комнате главным становится он. Пальцы свободно лежали на подлокотнике, взгляд был ровным, внимательным, и именно это спокойствие давило сильнее всего. Он не торопился начинать разговор, не задавал вопросов, и пауза тянулась дольше, чем требовали вежливость или логика. Это была пауза, в которой второй человек начинал чувствовать себя так, будто уже сказал лишнее, даже если ещё не произнёс ни слова. Роберто держался дерзко. Почти. Он остановился в нескольких шагах от стола, засунул руки в карманы и усмехнулся, будто происходящее его забавляло. Но дыхание было чуть глубже, чем нужно, и плечи он держал слишком ровно — так держатся, когда тело уже чувствует опасность, а показывать это нельзя. То, что Вилльем сделал с ним несколько дней назад, никуда не делось: помощь ему оказали, но бледность кожи и едва заметная скованность движений выдавали, что боль всё ещё с ним. — Я думал, ты начнёшь с другого, — сказал он. — Неужели из-за кулона? Вилльем поднял взгляд. Медленно. Как хищник, который только что заметил движение жертвы и ещё не решил, стоит ли тратить на неё силы. — Кулон. Одно слово — и пауза стала другой. Воздух в комнате словно сгустился, стал тяжелее. Феромоны Вилльема не выплеснулись наружу — они изменились незаметно, на уровне подсознания, превращая пространство в клетку, из которой не было выхода. Роберто усмехнулся, но внимательнее посмотрел на него, словно пытался понять, где заканчивается спокойствие и начинается то, что за ним скрыто. Его зрачки расширились — тело альфы реагировало на угрозу раньше разума. — У меня его нет. Он у моего отца. В сейфе. Это была часть сделки. — Какой сделки? Роберто помолчал, потом пожал плечами, будто речь шла о чём-то обычном. — Мы забрали всё, что осталось от Маттиасов. Деньги, землю, дома, документы, счета, архивы. Всё поделили заранее. Там не было хаоса. Там была сделка. Между тремя семьями. Он сделал шаг ближе, но остановился, не подходя слишком близко — инстинкт самосохранения пока ещё работал. — Нам не хватило только одного. Наследника. Пока кто-то из семьи жив — это не закрытая история. Нам нужен был брак. Тогда всё становилось законно. Окончательно нашим. Он смотрел прямо. — Мы выбирали. Пауза. — Я выбрал его. В комнате стало тише, хотя дождь за стеклом никуда не делся. — Почему? — спросил Вилльем. Голос оставался ровным, но в нём появилась та самая нота — низкая, вибрирующая, от которой у людей перехватывало дыхание. Роберто усмехнулся. — Потому что он был самым красивым, — сказал он спокойно, как будто говорил о вещи. — И самым упрямым. Такие не ломаются сразу. Они долго держатся, делают вид, что всё нормально, а потом их ломает изнутри. И вот это уже настоящее. Он наклонил голову, рассматривая Вилльема, и в его взгляде появилось что-то болезненное, почти интимное — наслаждение воспоминанием. — Я хотел, чтобы он зависел от меня. Чтобы без меня не мог. Чтобы ждал, когда я приду. Чтобы боялся потерять даже меня. Он на секунду замолчал и тихо добавил: — И знаешь что? Почти получилось. Пальцы Вилльема на подлокотнике сжались. Медленно, с тихим скрипом кожи. Движение было слишком слабым, чтобы его заметить, если не смотреть специально. Роберто смотрел. И заметил. Его улыбка стала шире. — Я не понимаю только одного, — продолжил он. — У тебя есть всё. Любой, кого ты захочешь, сам придёт. Так почему он? Он же уже сломан. Я его сломал. Зачем тебе человек, которого уже разобрали? Он сделал ещё полшага ближе. Запах его феромонов — слабый, приглушённый болью и лекарствами, — всё равно пытался давить, обозначать территорию. — Или дело не в этом? — сказал он тише. — Ты спал с ним? Вилльем не ответил. Тишина стала осязаемой, как натянутая струна. Роберто смотрел на него внимательно, и в этой внимательности было что-то болезненно-точное. — Спал, — сказал он тихо. — Я так и думал. Он наклонился чуть ближе и заговорил почти шёпотом, медленно, словно пробуя слова на вкус: — Скажи… он сопротивлялся? Плакал? Отворачивался? Или просто лежал тихо, потому что ему уже было всё равно? Когда ты был с ним… он уже был сломан или ты тоже приложил к этому руку? В комнате стало очень тихо. Внутри у Вилльема что-то резко сжалось — глухо, тяжело, как если бы удар пришёлся куда-то под рёбра. На секунду сбилось дыхание. Пальцы сильнее впились в подлокотник. Он почувствовал это, зафиксировал — и позволил себе не сдерживаться. Он встал. Медленно. Тяжело. Каждое движение было пропитано той самой хищной грацией, от которой у людей подкашивались колени. Глаза вспыхнули золотом — не мягким свечением, а концентрированным, яростным огнём. Феромоны ударили в пространство плотной, удушающей волной, заполняя каждый угол, каждую щель. В них не было желания — только подавление. Только власть. Роберто отшатнулся на полшага, но заставил себя остановиться. Его зрачки расширились до предела, дыхание стало рваным — тело альфы признавало доминанта, даже когда разум отказывался. Вилльем подошёл ближе. Остановился так, что между ними почти не осталось расстояния. Его запах давил, обволакивал, лишал воли. — Нет, — сказал он тихо. — Он не сопротивлялся. Роберто замер, ловя каждое слово. В его глазах мелькнуло торжество — быстрое, жадное. — И не потому, что сломался, — продолжил Вилльем. — А потому что выбрал. Он смотрел прямо, не повышая голоса, и в этом спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике. — Он сам пришёл ко мне. Сам остался. Пауза. Вилльем наклонился чуть ближе — так, что его дыхание коснулось лица Роберто. — Ты думаешь, что сломал его, — сказал он почти шёпотом. — Но ты просто показал предел самого себя. Это был твой предел. Не его. Роберто замер. Торжество в его глазах сменилось чем-то другим — растерянностью, смешанной с ужасом. Он понял. Понял, что все эти годы держался за иллюзию, и сейчас её разбили одним движением. — И ещё ты ошибаешься в главном, — добавил Вилльем тихо. — Он не был твоим. Ни в один момент. Он выпрямился и посмотрел на Роберто сверху вниз — как смотрят на вещь, которая больше не имеет значения. — И разговор не окончен. Голос стал ниже, в нём прорезалась та самая нота, от которой хотелось вжаться в стены. — Мы только начали. Дверь открылась, вошли люди. Роберто дёрнулся, когда его взяли за руки, и в этот момент сорвался: — Ты ничего не изменишь! Он всё равно будет помнить меня! Каждый раз, когда ты будешь к нему прикасаться, он будет помнить мои руки! Вилльем не обернулся. — Я знаю, — сказал он спокойно. — Поэтому ты ответишь за всё, что он будет помнить. За каждую секунду. За каждый шрам. За каждый вздох. Он повернул голову — медленно, почти лениво. — И когда я решу, что этого достаточно… я скажу тебе. Не раньше. Дверь закрылась. Крик Роберто оборвался вместе с ней. Дождь продолжал бить по стеклу. Вилльем остался один и только тогда медленно опёрся ладонями о стол и на секунду закрыл глаза — не от усталости, а потому что внутри стало слишком тесно для дыхания. И единственное, о чём он сейчас думал, был не кулон, не семьи и не сделка. Леви.