Help me

Небо над головой медленно наливалось тяжелой, густой синевой, напоминающей чернила, пролитые на серую бумагу. Сентябрьский вечер дышал в затылок сыростью и запахом прелой листвы. Кир сидел на старой скамейке, чьи деревянные рейки, покрытые бесчисленными слоями облупившейся краски, казались ледяными даже сквозь ткань ветровки. Ладонь горела. Рваная рана пульсировала в такт испуганному сердцу, и эта острая, колючая боль была единственным, что удерживало его в реальности, не давая окончательно раствориться в сумерках. Как бы он хотел сейчас оказаться за тысячи километров отсюда! Сорваться, взлететь над этими угрюмыми пятиэтажками и вернуться в Сан-Хосе, где воздух пахнет океаном и свободой, а не безнадегой. Но он знал: нельзя. Обратного пути нет, по крайней мере, пока. Он должен выстоять этот год ради отца. Отец там, за океаном, пытается решить все вопросы, связанные с бизнесом, и Кир не имел права добавить ему еще и проблем со своей учебой. Нужно просто дотерпеть. Дождаться, когда отец разберется со всеми делами и вернется на родину. Тогда они снова станут просто «Гордеевыми» — вдвоем, в тишине и покое, как раньше. «Только начало», — пронеслось в голове, и от этой мысли по спине пробежал мороз. Ему предстояло делить одну крышу с демоном. Весь. Долгий. Год. Кир невольно задался вопросом: каково приходится сыну Бориса? Неужели этот человек способен проявлять тепло хотя бы к родному ребенку, или в том доме все пропитано страхом? Внезапный, резкий щелчок по носу заставил Кира вздрогнуть и вырвал его из вязких мыслей. — Эй, Земля вызывает Гордеева, — раздался над ухом знакомый голос. Слева, вплотную к нему, на скамью опустилась знакомая черная косуха. Сложно было ее не узнать — она весь день маячила перед глазами, как символ неизбежных неприятностей. Александр Чернов сидел рядом, расслабленно откинувшись на спинку, и в полумраке его фигура казалась еще массивнее. В кармане ветровки зашелся в конвульсиях телефон. Вибрация неприятно щекотала бедро. Кир даже не шелохнулся. Возможно, это Женя или Вероника пытаются узнать, куда он пропал. А может, Борис с Дарьей решили продолжить «воспитательный процесс». Знать не хотелось. Сейчас этот чужой двор и этот странный парень рядом были его единственной реальностью. Александр молчал, внимательно, почти изучающе разглядывая Кира. — Я понимаю, что еще только первое сентября, но уже не июль, чтобы гулять в шортах, — произнес Чернов, и в его голосе не было привычной насмешки, скорее — странная, неуклюжая забота. Кир горько усмехнулся, не отрывая взгляда от темнеющих окон дома напротив. — Сказал человек, который плевать хотел на школьный устав, — выдохнул он. Горло саднило. — Привычка. В Калифорнии сейчас... — он осекся, не желая произносить это вслух. Он устало потер глаза ладонями, забыв на мгновение о ране. Ему было так все равно, зачем этот «король школы» снова его преследует. Если Александр — это угроза, которую можно просто обойти в коридоре, то новый дом — это капкан, в котором он заперт на триста шестьдесят пять дней. — Плохо вышло, — вдруг глухо произнес Алекс. Кир непонимающе повернул голову. Чернов поджал губы и, прежде чем Гордеев успел отстраниться, осторожно, но крепко перехватил его левую руку. Его пальцы были горячими и удивительно аккуратными. Александр начал медленно разматывать бинт, который Кир наложил в спешке. Взяв медикаменты, лежащие рядом на скамейке, которые Гордеев не удосужился спрятать хотя бы в карманы, Алекс снова обработал порез. Кир до боли закусил нижнюю губу, сдерживая скулеж, когда антисептик обжег открытую плоть. Чернов действовал профессионально: быстро, уверенно завязал новый, тугой узел. — Рана достаточно глубокая, — произнес он, не выпуская руки Кира, продолжая смотреть на него сверху вниз. — Не пялься на меня, я ничего тебе не скажу, — выдавил Кир, стараясь смотреть прямо перед собой, хотя сердце чечеточкой билось о ребра. — Пришел закончить то, что хотел начать возле книжного? — он тяжело вздохнул. — Давай уже. Какую щеку мне подставить, правую или левую? Гордеев косо улыбнулся, вспомнив о горящем следе на лице. Если Александр и заметил багровое пятно на его щеке, он ни словом об этом не обмолвился, хотя его взгляд на мгновение стал еще тяжелее. — Я не собираюсь тебя бить! — внезапно рявкнул Чернов, и Кир вздрогнул. — Мне серьезно нужна помощь с английским! Кир прищурился, пытаясь разглядеть в глазах собеседника подвох. — Ты носитель языка, а я хочу сдавать английский, — Александр досадливо потер переносицу, будто это признание давалось ему с огромным трудом. — В нашем классе только ботаны нормально его знают, но обращаться к ним — себе дороже, проблем потом не оберусь. Засмеют. Чернов замолчал, нервно потирая свои широкие ладони. — А ты... ты выглядишь так, будто я могу тебе довериться в этом деле. Будто ты не побежишь трепаться. — Зачем тебе сдавать английский? Выбери другой предмет, — простонал Кир, чувствуя, как абсурдность ситуации зашкаливает. — И вообще, с чего ты решил, что я стану тебе помогать после того шоу, что ты устроил на классном часу? Ты же меня перед всеми выставил... — Эм, я... — Александр замялся, запустив пятерню в свои жесткие черные волосы, окончательно превращая их в воронье гнездо. — Я... — он издал какой-то утробный рык, борясь с собственным упрямством. — Извиниться хотел за это. Серьезно. Кир замер. Такого поворота он точно не ожидал. — Зачем сначала говорить, а потом извиняться в темном дворе? — спросил он, недоуменно вскинув брови. — Не проще было вообще не открывать рот? У тебя что, раздвоение личности? Чернов раздраженно цыкнул. — Твой язык когда-нибудь доведет тебя до беды, Гордеев, — проворчал он. — Если уже не довел. — Он выразительно указал на забинтованную ладонь и красную щеку. Кир непроизвольно сжал руку, чувствуя, как через бинт просачивается тупая боль. Значит, заметил. Всё он заметил. — Авторитет у меня такой в школе, понимаешь? С самого начала так сложилось, — начал оправдываться Алекс, и в его голосе проскользнула неожиданная горечь. — Пытаюсь поддерживать легенду хулигана, иначе здесь сожрут. — Черт, это же бред какой-то! — воскликнул Кир, и его голос сорвался на высокой ноте. — Тратить жизнь на то, чтобы казаться придурком? Александр вдруг повернулся к нему всем корпусом. В его взгляде, устремленном на Кира, было столько немой мольбы, что рыжеволосому стало не по себе. — Что мне сделать, чтобы ты помог мне подготовиться к экзамену? Любое условие, Гордеев. — Он помолчал секунду, а затем добавил тише: — Хочешь... хочешь, я буду тебя защищать? От всех. В школе и... вообще. Кир смотрел на него и не знал, смеяться ему или плакать. Здесь, на этой одинокой лавочке под сенью старого клена, двое потерянных парней пытались заключить сделку, которая могла изменить всё. Защита. Слово звучало так соблазнительно, что у Кира на мгновение перехватило дыхание. Кир замер, превратившись в натянутую струну. Он всматривался в лицо черноволосого с такой отчаянной пристальностью, словно пытался разглядеть за этой внезапной мягкостью оскал хищника. Он искал фальшь в изгибе губ, ждал, что вот-вот из-под полуопущенных ресниц сверкнет привычная искра превосходства, а за предложением помощи последует едкая шутка. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее внутри него росло безотчетное, пугающее смятение. Вместо «короля школы» перед ним сидел просто парень. Нелепый в своей внезапной робости, смущенный собственной честностью. Эта искренность Александра была почти физически ощутимой, она пробивалась сквозь ночную прохладу, ломая все защитные барьеры, которые Кир так старательно выстраивал весь день. — Подтяни меня по русскому, — выдохнул Кир, и этот звук показался ему оглушительным в тишине засыпающего двора. Он увидел, как брови Александра взлетели вверх, а в глазах отразилось чистое, незамутненное недоумение. Гордеев почувствовал, как к горлу подкатывает комок — признаваться в своей слабости тому, кто еще утром был врагом, оказалось до боли трудно. — Разговаривать-то я на нем разговариваю, привык с детства к двум языкам, — Кир судорожно сглотнул, чувствуя, как горят уши. — А вот со всякими вашими запятыми, правилами, исключениями… у меня полная каша. В Америке мне это было не нужно, а здесь я чувствую себя идиотом, когда открываю тетрадь. Он ждал смеха. Ждал, что Чернов сейчас откинет голову и расхохочется над «недоучкой из Калифорнии». Но Александр сделал нечто гораздо более сокрушительное. Он улыбнулся. Это не была дежурная ухмылка или холодный оскал. Улыбка расцвела на его лице медленно, робко, стирая суровость и делая черты лица удивительно правильными, почти красивыми. Она была теплой, как отблеск камина в холодную ночь, и такой настоящей, что у Кира на мгновение потемнело в глазах. Мир вокруг перестал существовать. Исчезла боль в руке, исчез страх перед Борисом, растворился запах прелой листвы. Остался только этот свет, исходящий от человека, которого Кир поклялся ненавидеть. — Договорились, — тихо, почти шепотом произнес Александр. В его голосе послышалось облегчение, смешанное с чем-то бесконечно нежным. — Спасибо тебе. Сердце Кира болезненно сжалось, а затем пропустило удар, прежде чем пуститься в неистовый, сумасшедший пляс. В груди стало тесно от избытка чувств, которые он не мог — и не смел — опознать. Это было слишком. Слишком близко, слишком честно, слишком опасно. Пугающая симпатия к этому парню обожгла его изнутри сильнее, чем антисептик — рану. «Нет, нет, нет», — забилась в голове паническая мысль. Он не мог позволить себе эту слабость. Не мог поддаться этому мимолетному теплу, за которым неизбежно последует холод. Резким, почти грубым движением Кир сгреб со скамьи медикаменты. Его пальцы дрожали, и он до белых костяшек сжал флакон, словно надеясь, что эта физическая боль отрезвит его. — Мне пора, — бросил он в пустоту, так и не решившись снова взглянуть на улыбающегося Чернова. Кир поднялся и, не оборачиваясь, почти бегом направился прочь. Он уходил, не попрощавшись, буквально сбегая от этой странной близости, которая пугала его больше, чем все угрозы мира. За спиной остался темный двор и парень, который только что одним взглядом разрушил его тщательно выстроенную оборону. Кир шел, чувствуя, как лицо обжигает ночной ветер, а в ушах всё еще звучит это мягкое «спасибо», заставляя сердце ныть от непонятной, щемящей тоски.