Ненастоящие имена

      

      

      Imagine Dragons — Thunder

             — Я не успел почистить зу...       Авантюрин запихивает ему в рот жвачку и целует.       — Потом, — говорит он.       Рацио входит плечом в закрытую дверь, потому что не привык не высыпаться. Авантюрин никогда не спит. Или, по крайней мере, не делает этого убедительно. То, что он называет «отдых», большинство назвали бы лёгкой истерикой.       Честно, Рацио не может найти ни одного разумного довода влюбиться в этого человека.       — Спокойно, док, — смеётся Авантюрин и обнимает его, чтобы открыть замок очередной квартиры на одну ночь, — дай, я. Ты такой дурацкий, когда спал три часа.       — Два с половиной, — душнит Рацио.       — Я всегда округляю до трёх. Давай, будь хорошим мальчиком, ты же не любишь опаздывать на самолёт.       Они опаздывают на каждый самолёт (ладно, почти каждый), потому что Рацио, чувствуя себя отвратительным мужчиной, опускает Авантюрину ладонь на ягодицы и возвращает его в прихожую. У них десять минут до выезда, возможно, в лифте полнимается хозяин апартаментов, такси не станет их ждать, а вызывать следующее окажется слишком долго, и им снова придётся бежать по аэропорту с чемоданами, но Авантюрин засовывает пальцы Рацио в рот и подушечками выскребает с его языка жвачку, а потом вкладывает их между коренными зубами и целует так глубоко, будто намерен высосать из его лёгких весь воздух.       Рацио равнодушен к поцелуям и терпеть не может обмен слюной, но слюна Авантюрина успела стать естественной частью его организма, и его всё устраивает.       На этаже открываются двери лифта, Рацио слышит, как хозяин апартаментов говорит по телефону на лестничной площадке, и времени остаётся всё меньше, но тем отчаяннее они с Авантюрином тискаются у стены прихожей, будто это их последние секунды вместе.       — Дайте нам пять минут, — окликает Авантюрин, высунувшись из открытой двери, — молнию заело. — И с очаровательной улыбкой добавляет: — Доброе утро.       — Доброе утро, — отзывается хозяин и уходит на пролёт вниз, — не спешите.       Они спешат, потому что Авантюрин опускается на колени и расстёгивает Рацио брюки, и Рацио заторможенно тянет его за волосы, но кого он обманывает: он хочет этот минет в чужой не очень чистой прихожей, хочет смотреть, как Авантюрин опускает подкрашенные ресницы, заправляет волосы за ухо и отщёлкивает клёпку чокера, чтобы взять глубже, хочет всё это — и спать у Авантюрина на плече весь долгий перелёт домой.       Он летит домой. Они летят. Почему. Что происходит.       Оргазм взрывает ему мозг и простреливает колени. Трясясь и зажимая себе рот, Рацио сползает по стене и попадает Авантюрину в объятия.       Авантюрин в такие моменты совсем не кажется маленьким. Он… надёжный. Рацио так спокойно лежать щекой у него на груди и слушать его сбитое дыхание.       — А ты? — бормочет он, хотя знает, что услышит.       — Я своего не упущу, — сипловато смеётся Авантюрин и кусает его за ухо.       У Рацио дёргается член. Он хотел бы ещё (и спать, возможно, тысячу лет).       Авантюрин даёт ему ещё несколько секунд — а потом беспощадно поднимает, вылизывает и поправляет на нём одежду. Рацио до него никогда не трахался одетый. Зачем, если можно всё снять и валяться в кровати, касаясь кожей кожи и душой души?       Душа Авантюрина вспарывает его как скальпель патологоанатома и заставляет чувствовать нараспашку, всем обнажённым нутром, даже если на нём два слоя термобелья, лыжный костюм и шуба.       — Существуют влажные салфетки, — напоминает Рацио, хотя он бы не отказался от душа.       — Влажные салфетки — это влажные салфетки, — язвительно говорит Авантюрин, всё ещё стоя перед ним на коленях и держась за язычок брючной молнии, — а мой язык сладкий, горячий и мокрый, и когда я уеду, ты будешь вспоминать, как я тебе отсасывал, и руки в кровь сотрёшь.       — Ты хочешь, чтобы я так делал?       — Нет. Твои руки созданы, чтобы гладить меня. — Авантюрин поднимается; он такой насмешливый и спокойный, но у него не получается застегнуть чокер, и Рацио делает это сам. Авантюрин тяжело сглатывает у него под пальцами. — Но мне всё равно придётся уехать.       — Не хочу, чтобы ты уезжал.       Секунду Авантюрин молчит, а потом режет горькой, яркой как протуберанец улыбкой.       — Все хотят.       — Прямо сейчас — да, — хмыкает Рацио и обнимает его лицо ладонями, чтобы поцеловать, — ты должен уехать. Как и я. Мы опаздываем на самолёт.       Авантюрин стонет ему в рот — а потом хватает его за руку, и они бегут к лифту, бегут к такси, суматошно целуются на заднем сиденье, бегут через аэропорт, и у Рацио в руках два чемодана, а Авантюрин пробивает ему путь через толпу, и Рацио, несмотря на превосходство в размерах, не был бы в этом так безжалостно хорош. К местам в самолёте Рацио тоже пытается бежать, всё ещё слишком на андреналине, но Авантюрин останавливает его, обняв за талию, прижимается со спины и шагает вместе с ним по проходу. Его дыхание бьётся о влажную кожу между лопаток.       — Тише, док. Мы уже успели.       Их чемоданы загружают в багажное отделение, Рацио фрустрирован, потому что на них смотрят все пассажиры, у него сбилась причёска, подводка размазалась ещё вчера, и Авантюрин не дал ему времени умыться или хотя бы её освежить, у него за щекой давно потерявшая вкус жвачка, дыхание несвежее, а в желудке пусто, и в таком виде он вваливается в первый класс, и Авантюрин толкает его в спину на кресло к окну.       — Я думал, мы летим в экономе, — шипит Рацио. — Зачем такие траты?!       — Не хочу, чтобы твои дивные колени упирались в сиденье впереди, — Авантюрин щекочет дыханием его ухо и, завалившись рядом, задирает ручку кресла и закидывает ноги Рацио на колени, — я приберёг для них дело поважнее.       Стюардесса просит их пристегнуть ремни, и Рацио дисциплинированно принимает позу для взлёта, но, как только их оставляют наедине, Авантюрин тянет его за воротник рубашки и целует, целует всё время, пока самолёт не отрывается от взлётной полосы; у Рацио закладывает уши, и это больно, но он не может перестать и целует Авантюрина сам.       Целует, целует и целует, пока не засыпает у него на груди, чтобы слушать его суматошное сердцебиение всю дорогу до дома.              Авантюрин своего не упускает. На сходе с трапа он кладёт руку Рацио на поясницу, просовывает пальцы под ремень брюк; выглядит неприлично, ощущается как откровенная прелюдия, и Рацио должен прервать это, но не может. Авантюрин широко шагает с ним в ногу, косясь из-под светлой щёгольской шляпы, сверкает улыбкой, и он…       Он… Рацио знает его имя только из посадочного талона, Рацио подцепил его на мероприятии, о котором не стоит распространяться в приличном обществе, Рацио понятия не имеет, почему Авантюрин согласился лететь с ним к его родителям и есть ли у него свои, Рацио не знает даже, увидятся ли они после того как Авантюрин отсюда улетит.       Его сильнее всего тревожит последнее, но спрашивает он о первом.       — Как тебя называть при родителях?       Авантюрин останавливается и тормозит Рацио, крепко схватив за ремень. Пряжка врезается в живот и выбивает стон, от которого Рацио сам же и краснеет, а Авантюрин заинтересованно приподнимает брови.       — А как меня называешь ты? — усмехается он.       От банальности его вопроса Рацио на секунду теряет дар речи.       — Авантюрин не твоё настоящее имя.       Он почти слышит звук, с которым Авантюрин захлопывает для него душу.       — Как и твоё настоящее имя, — с нажимом говорит он и, сунув руки в карманы куртки, приподнимается на носках, — не Рацио. Это фамилия.       Молчание, повисшее между ними, пахнет опасностью. И если Рацио считает своё паспортное имя вполне подходящим, просто громоздким, то история, которая связывает Авантюрина со словом «Какаваша», очевидно болезненнее. И сложнее, намного, намного сложнее.       — Не все готовы доверять чужим родителям тайные имена, — наконец, находится Веритас Рацио. Человек, у которого в графе «фамилия» прочерк, а на шее татуировка-штрихкод, пронизывает его взглядом, словно ищет подвох, но всё же смягчается.       — Если им станет интересно, почему ты называешь своего очередного парня «Авантюрин», пусть спросят у меня.       Рацио берёт его за руку и тянет дальше, к выходу на парковку такси.       — Очередного? — Он самодовольно улыбается. — Ты первый, кого я им представлю.       — О… оу. Полагаю, это честь? — Рассмеявшись, Авантюрин со смехом вырывает у него руку и снова обнимает сзади, чтобы прошептать между лопаток: — А я хорош, да?              Он хорош. Он так хорош, что Рацио нагибает его в подъезде собственного дома, не в силах больше терпеть, спускает с него джинсы и выдавливает смазку из пакетика ему прямо на копчик. Авантюрин стонет так, что слышно на два этажа вверх и вниз, а Рацио глухо рычит и прихватывает его губами за плечо — он изо всех сил старается не укусить, но Авантюрин буквально втирается ему в рот и стонет ещё громче.       Рацио кусает до красного следа, захлёбывается слюной и толкает член Авантюрину в зад. Он правда хочет мед… лен… не… е…       Нет, Авантюрин не позволяет ему. Он ловит болтающиеся концы ремня, дёргает к себе, и Рацио, потеряв равновесие, таранит его, ложится ему на спину всем весом — пока не упирается в стену, но…       Поздно. Авантюрин задушенно стонет, вгрызаясь в рукав куртки, и так сжимается на его члене, что Рацио почти… почти становится страшно.       Он знает, что Авантюрин никогда не молчит, если ему что-то не нравится.       — Псих, — шипит он, и Авантюрин смеётся, сжимаясь ещё сильнее, толкает его ягодицами, снова тянет ремень, вынуждая прижаться вплотную. — Псих, я же чуть не…       — Уронил меня? Ха, — стонет Авантюрин и подставляет шею для поцелуя, — думаешь, я тебя не поймаю?       Рацио трахает его, обхватив поперёк груди, и осыпает его шею жгучими засосами, пока не кончает, а потом Авантюрин безжалостно сбрасывает его руки, хватает за чёлку и ставит на колени. Закинув голову, Рацио широко открывает рот и выдыхает, когда член Авантюрина тяжело ложится на язык и скользит по слюне к горлу.       — Вот так, — шепчет Авантюрин, придерживая ему челюсть, — у тебя так хорошо получается…       Он лжёт, но Рацио упивается каждым его комплиментом — и тем, как сладко Авантюрин трахает его в рот.              Спать с Авантюрином отвратительно: Рацио никогда не успевает осознать момент, когда их совместный сон перетекает в секс. Авантюрин наваливается на него как демон сонного паралича, целует в шею, задирает на нём пижамную майку и сжимает член через шорты. Пытаясь досмотреть сон про всегалактическую конференцию зародышей генномодифицированной пшеницы, Рацио вяло отбивается, но только возбуждается сильнее. Кровать пронзительно скрипит, когда Авантюрин ложится сверху, и Рацио прошивает осознанием.       Впервые за полгода он у себя дома. В своей комнате, в своей постели, пережившей немало прыжков и битв подушками, и у него под поясницей огромный плюшевый единорог, с которым он спал в обнимку всё детство.       Вряд ли единорог счастлив видеть то, что видит сейчас, упираясь пластмассовым глазом Рацио в ягодицу.       — Прости, прости, — суматошно шепчет Авантюрин в темноте и прижимается лбом ко лбу, — я что-то сделал не так? Док? Не надо было? Не молчи, я…       Он начинает паниковать, и Рацио обнимает его, на выдохе прижимает к себе.       — Я надеялся, папа починит кровать, пока меня нет. Но он забыл. Опять. Как всегда.       После длинной паузы Авантюрин начинает хихикать.       — Если не хочешь, чтобы родители знали, мне придётся замазать шею консилером. Хотя, кажется, где-то в чемодане была водолазка…       — Авантюрин, — Рацио давит ему на затылок, чтобы коротко поцеловать в губы, — я не скрывал ничего от родителей, даже когда мне было пятнадцать. И в двадцать тем более не собираюсь строить из себя девственника. Если попытаюсь, они будут смеяться даже громче, чем ты.       — То есть, можно не замазывать?       — Они не станут задавать вопросов. Отец может что-нибудь сказать, но не чтобы обидеть. Он просто…       — Слишком ленивый, чтобы сглаживать углы. Я помню. — Авантюрин откатывается в сторону, потягивается, но Рацио возвращает его и целует ещё. — Эй, док… ты сам сказал, кровать скрипит…       — Скрипит, — выдыхает Рацио ему в рот, — и мы сначала должны выйти поздороваться, иначе папа обидится. А потом я переложу матрас на пол, найду ключ от замка на двери, повешу табличку «чай не предлагать», как делал в двенадцать, и предложу нормально заняться любовью.       — М-м-м, — весело тянет Авантюрин, — даже не знаю… мне нужно подумать! Хотя ты почти убедил меня согласиться…       Рацио убеждает его ещё парой поцелуев — а потом с трудом убеждает себя всё-таки одёрнуть майку и встать.              — Авантюрин? — щурится Кавех, протягивая руку, и весело морщит нос. Рацио ещё помнит время, когда мимические морщинки не были так заметны, но они делают… красивее. Ещё красивее, хотя самому Кавеху они и не нравятся. Но точно нравятся отцу: он не может отвести от Кавеха глаз, хотя следовало бы посмотреть на Авантюрина. — У тебя есть домашнее имя?       Это всё, что его волнует. Как всегда. Кавех привык к странным людям. Кавех вообще ко всему привык.       — Домашнее? — Авантюрин очаровательно вскидывает тонкие брови, и Рацио ловит себя на том, что пялится на него в точности как отец на папу. — Можешь называть меня Рин-Рин.       — Добро пожаловать, Рин-Рин! — Папа тепло его обнимает, прижимает к себе крепче, чем следовало бы прижимать едва знакомого человека, и даже немного треплет по спине, а потом подталкивает к аль-Хайтаму и переводит взгляд.       Рацио вздыхает в предчувствии неизбежного.       — Обними папочку! — Кавех надвигается на него, широко разведя руки. — Ну давай, мы же семья!       — Папочкой тебя должен называть тот тип со стажировки, — прилетает ему в спину очередной отравленный нож от любимого мужа.       Авантюрин заливается смехом, и Рацио не помнит, чтобы при нём он хоть раз так открыто показывал горло и зубы. Отец довольно хмыкает — хорошо, кажется, Авантюрин принят в семью, — а папа, воспользовавшись паузой, хватает Рацио в объятия, поднимает и начинает кружить по комнате, восклицая:       — Мой милый Веритас, я так скучал!       В три с половиной года Веритасу Рацио такие развлечения были по душе, в пять уже казались немного кринжовыми, а в двадцать он считает подобные проявления родительской любви несколько чрезмерными, тем более что…       БАМ!       …он разучился уклоняться от люстры.       Кавех так искренне рад, что на него не хватает сил злиться.       — Веритас, — шепчет он, — приезжай почаще.       Это каждый раз разбивает Рацио сердце. Кавех всем разбивает сердца, так или иначе, просто тем, что он есть, тем, что он ходит под солнцем и светит так же, как оно, если не ярче, и Рацио… Рацио не знает, как это пережить, и как с этим справляется отец.       Пока он трёт ушибленный плафоном затылок, Авантюрин смотрит на него снизу, его шея цветёт засосами, и Рацио на секунду трусливо думает: надо было всё-таки замазать.              — Отец? — спрашивает Авантюрин, когда они вместе чистят зубы. — Я думал, ты называешь так Кавеха. Он…       Жёстче, да.       — Так вышло. В детстве, сам понимаешь, я не мыслил такими категориями.       Авантюрин щиплет его за бок, так внезапно, что Рацио почти взвизгивает.       — Эй! — возмущается он.       — Я не просил объяснять, почему ты называешь Кавеха папой, — фыркает Авантюрин. — Просто это забавно. Очевидно, что все решения в доме принимает он.       — Отец может его передушнить.       — И часто такое случалось?       — Ну, — Рацио оттягивает щёку, добираясь до коренных зубов, и с губ капает пена, — когда папа не поверил, что вместо рисования и черчения я действительно хочу пойти на плавание. Отец ходил за ним три дня. Ни на минуту не оставлял в покое. Мне было так стыдно. Я готов был бросить музыкальную школу и кружок естественных наук, чтобы заняться черчением и чем угодно ещё по выбору папы, лишь бы они не ругались.       — Сколько тебе было?       — Шесть. Почти. — Рацио вздыхает. То было тёмное время. — Я так боялся, что они расстанутся. Из-за меня. И мне придётся выбирать, с кем остаться.       — И ты не сможешь объяснить папе, почему хочешь остаться с отцом?       Растерянно моргнув, Рацио поворачивается к нему, хмурится.       — Почему ты так решил?       — Не знаю. — Авантюрин пожимает плечами. — Первое, что пришло мне в голову. Звучит ужасно, правда?       — Так и было, — со вздохом признаётся Рацио, отводя глаза. — Я даже тихонько просил отца перестать, но он сказал, Кавех слышит только себя, а должен слышать меня, если хочет мне счастливой жизни. Они тогда часто ругались. Но я пошёл на плавание.       — И оно пошло тебе на пользу. — Авантюрин проводит кончиками пальцев вдоль его позвоночника, касается губами плеча, и Рацио от возбуждения весь покрывается мурашками. Позднее утро после ночного перелёта — всё ещё утро, а по утрам он хочет секса сильнее всего. Даже в родительском доме. Внезапно. — Ты ведь долго занимался?       — Долго. Хочешь сходить со мной в бассейн?       — Хочу, — что-то мелькает во взгляде Авантюрина… болезненное и тоскливое, но Рацио не успевает это поймать, — ты же наденешь для меня узкие плавки?..              Рацио вваливается в свою комнату и захлопывает дверь ногой, потому что руки заняты Авантюрином. Авантюрином, висящим у него на шее, стискивающим ногами его талию, шепчущим, какой Рацио невъебенно сексуальный со своими широкими плечами и накачанной за…       — Кхм, — весело отзывается папа, поднимаясь с колен; на нём поверх домашнего костюма рабочий пояс с инструментами, — не очень-то вовремя я вспомнил, что обещал починить тебе кровать.       — Я просил не заходить в мою комнату без разрешения! — огрызается Рацио, с отвращением ловя себя на том, что у него мелко дрожат руки от злости. — И тем более без меня!       — Извини. — Кавех, кажется, действительно сожалеет, но, выходя, треплет Рацио по затылку, и либидо впервые с зимней сессии вспоминает, что такое затяжной сон. — Скажи, когда будет можно.       Он деликатно прикрывает дверь, а Рацио остаётся трястись в полной темноте.       — Он нарочно здесь прятался? — интересуется Авантюрин. — Я имею в виду, если хочешь починить кровать, проще включить верхний свет или хотя бы открыть шторы, а не торчать под кроватью с налобным фонариком…       — Я выкрутил все лампы и запретил открывать шторы. Это моя комната. И мои правила!       — И заложил окно кирпичом?       — До этого не дошло. — Рацио с трудом выдыхает, заставляя себя отвлечься от сложных эмоций. — Со мной не было легко.       — С детьми вообще не бывает легко, — хмыкает Авантюрин и легко проводит губами вдоль его шеи. Рацио становится… проще с собой. Заметно. — Поваляемся ещё?              — Сколько лет они живут вместе?       — Около тридцати. Если считать годы, когда они не были… в романтических отношениях.       — О да. Выглядят как люди со статусом «всё сложно». — Авантюрин гортанно смеётся ему между ключиц, потягивается в его объятиях, его тонкая пижамная рубашка комкается на груди, и Рацио чувствует, как западает его живот и напрягается каждая мышца. Возбуждение сразу же подкатывает снова, и Рацио старается его игнорировать, потому что у него, вообще-то, важный вопрос.       — Тебе не нравятся мои родители?       — Не нравятся? — Авантюрин звучит удивлённо. Вполне искренне. Рацио быстро научился слышать, когда он врёт… точнее, когда даёт понять, что врёт. — Послушай, док, я применяю к мужчинам вокруг слово «нравится» совсем не в том смысле, и… нет, я не буду отвечать на твой вопрос без своего авокадо.       — Я имел в виду, — нетерпеливо перебивает Рацио, забыв посмеяться над его избитой шуткой, — ты хочешь поскорее улететь?       — …нет, с чего ты взял, док?       Рацио фыркает.       — Всё-таки сделал одолжение моему чувству юмора? — благосклонно интересуется Авантюрин.       — Нет, — разочаровывает его Рацио, — подумал, какое лицо сделает отец, когда услышит, что ты зовёшь меня «док».              — Веритас, тебе налить чаю?       — «Рацио» было бы проще, — саркастически замечает Рацио.       Не поднимая глаз от книги, аль-Хайтам делает глоток чая и буднично сообщает:       — Называть сына по фамилии, к тому же выдуманной? Нет.       Авантюрин поворачивается к Рацио почти с восторгом.       «Так вот почему отец!» — читается в его взгляде.       В отличие от отца, папа его слова игнорирует. Наливать чай он тоже начал раньше, чем спросил.       — Нет, мы не будем вести себя прилично, чтобы не позорить тебя перед Авантюрином. — На этот раз отец шутит, хотя сторонний наблюдатель вряд ли считал бы разницу интонаций. — Каждый должен знать, какого мужа получит через двадцать пять лет.       — Вы первый, кто решил, что я столько продержусь, — отшучивается Авантюрин.       Отец поднимает взгляд и — нет, это не галлюцинация, — улыбается.       — Выглядишь как верный человек.       Лицо Авантюрина делается настолько кислым, что у Рацио сводит скулы.       — И лимончик, — добавляет папа и бросает ломтик ему в чашку, — как ты любишь, милый.       Рацио ненавидит лимоны в чае и когда его называют милый, но у гениев свои правила, и, может, поэтому он так стремится стать одним из них. Чтобы без угрызений совести кидаться лимонами в тех, кто страдает от аллергии на цитрусы.       Отец привычно тянется поменяться с ним чашками, но Авантюрин успевает первым.              Вернувшись в комнату, Рацио включает свет — только чтобы распихать ногами чемоданы и рюкзаки и стащить на их место матрас.       — Это дом твоих родителей… и твой, — тихо говорит Авантюрин, обняв его сзади, — я не настолько псих, чтобы приставать к тебе, если ты не хочешь.       — Это мой дом, — соглашается Рацио, накрыв его ладони своими, — и дом моих родителей, никто не заявится в полдень, чтобы выставить нас, потому что закончилась аренда, здесь не пахнет другими людьми, в нас не выстрелит пружина, и если мы ночью захотим поесть…       — …если я захочу, — поправляет Авантюрин.       — …не обязательно будет ждать доставку, я смогу просто сделать тебе сэндвич и принести сюда, и не бояться, что мы испачкаем бельё. Авантюрин, — выдыхает он, развернувшись, — ты что, шутишь? Я наконец могу целовать тебя столько, сколько захочу. Мы можем без спешки заняться любовью. Мы наконец-то…       Он задыхается от возмущения, когда папа бесшумно открывает дверь и вешает на ручку ключ от замка. Который, конечно, нужно было принести прямо сейчас.       — Ты же повесил табличку, — хмыкает Авантюрин, проследив за его взглядом.       — Знаешь, почему я попросил папу найти ключ от замка? — убито спрашивает Рацио. — Потому что просто табличка никогда не помогала! Он читает, только когда не может открыть дверь!       По крайней мере, Авантюрин считает это смешным.              С губ Авантюрина слетают стоны, и Рацио хочет запомнить и впитать каждый. В тусклом свете ночников, которые всегда нравились ему больше люстр, на мягком матрасе, после питательного обеда и полноценного сна, он чувствует себя превосходно, а Авантюрин… тает. Подаётся под каждое касание, доверяется сильнее и позволяет больше; здесь они оба в безопасности, поэтому…       …нет, запоздало думает Рацио, и Авантюрин недовольно сребёт ногтями по его спине, потому что хочет ещё поцелуев, это мой дом. В безопасности только я; обычно мы встречаемся на нейтральной территории, на равных, а здесь…       — Тебе всё нравится? — встревоженно спрашивает Рацио. — Если станет дискомфортно…       — Я скажу, док, — сорванно шепчет Авантюрин и затыкает себе рот, когда Рацио целует его сосок и ведёт языком вниз. — Ох… я думал, ты равнодушен к прелюдиям…       — На прелюдию нужно время, а мы постоянно торопимся!       — То есть ты из тех, кто может насладиться сексом только в собственной постели? — Авантюрин закидывает ноги ему на плечи и скрещивает щиколотки, хитро улыбаясь. — Я начинаю откладывать на квартиру.       — Почему ты так удивлён? — ворчит Рацио — и затыкается ровно на одно предложение позже, чем нужно.       Взгляд у Авантюрина делается больной.       — Когда я мог спать в своей кроватке, мне было объективно рано думать о сексе, — его слова жалят, но Рацио прижимает его к себе, утыкает лицом в грудь, целует в макушку.       — Ты когда-нибудь расскажешь?       — Нет. Может быть. Не сегодня. Давай не портить праздник, док.       — Сегодня нет никакого праздника.       — Каждый день праздник, когда у тебя есть дом.       Это не должно звучать так ужасно.       Секса в своей постели снова не получается, потому что Авантюрин тихо плачет, отвернувшись к стене, но позволяет себя обнимать, и это больше близости, чем Рацио смог добиться за все полгода их нерегулярных встреч.              — Кажется, я здесь приёмный, — шутит Рацио неделю спустя, глядя на два ломтика лимона у себя в чашке. — Меня вообще кто-нибудь слышит?       — Конечно, Рин-Рин, — щебечет папа, разливая чай, — я помню, тебе сладкий!       Как только он отворачивается, Авантюрин подменяет чашку Рацио своей.       — Рин-Рин, — продолжает бурчать Рацио, — а меня он всегда называет Веритас!       — Спокойнее, док, — Авантюрин обменивается ухмылками с отцом, который, как всегда, делает вид, что занят чтением, — чужие дети всегда ближе к сердцу, потому что не задерживаются надолго.       Рацио подавляет порыв встать из-за стола, запереться в своей комнате и не выходить из неё, пока Авантюрин не улетит в свою… куда там он летит.       На самом деле, Рацио понятия не имеет, куда.       Куда-то, где они не смогут просыпаться в обнимку, вместе чистить зубы, шутить за завтраком и валяться под одним одеялом, секретничая как подростки. Куда-то, где Авантюрин не ползал с налобным фонариком, помогая папе чинить скрипучую кровать, и не обрушил книжную полку, пока затаскивал обратно злосчастный матрас. Куда-то, где у него будут другие поцелуи и другие мужчины… наверное.       В чае нет лимонов, но у Рацио во рту становится кисло.       — …конечно, подвезём тебя в аэропорт, — говорит отец, — я предлагал вас встретить, но Веритас не сказал, когда вы прилетаете.       — Не хотел вас будить. — Авантюрин так надломленно смеётся, что Рацио делается дурнее прежнего. — Сказал, у вас чуткий сон.       — В те два часа, когда мой муж ничего не сверлит и не пилит в соседней комнате? Да.       — Эй! Я сделал звукоизоляцию в спальне не для того, чтобы ты жаловался на мою работу!       — Веритас в детстве засыпал под звуки дрели как под колыбельную.       — Ты выставляешь меня дурным отцом, аль-Хайтам!       — Вы чудесные отцы. Веритасу с вами повезло.       Это «Веритас» голосом Авантюрина окончательно переворачивает что-то у Рацио внутри. Слишком глубоко, чтобы отмахнуться «однажды пройдёт» или «будут другие».       Он старается не смотреть на чемодан Авантюрина, скромно стоящий в прихожей, потом целых десять минут ищет любимую рубашку, которая наверняка висит в шкафу на самом видном месте, злится на все парные носки, которые куда-то запропастились, на папу, на лимоны и на себя, а потом до невозможности громко всхлипывает прямо посреди комнаты.       Он правда такой дурацкий после трёхчасового сна, и вместо прощального секса у них снова были прощальные разговоры, чтобы… чтобы что? Чтобы он узнал Авантюрина ещё немного ближе перед тем, как навсегда потерять?       «Навсегда» и «на пару недель до начала учебного года» сейчас кажутся одинаково бесконечными, но, справедливости ради, Авантюрин слишком много раз намекал, что не планирует возвращаться в Фонтейн, а Рацио привык мириться с тем, что планы важнее людей, и…       …всё это так глупо. Почему Авантюрин вообще должен улетать. Кто может захотеть, чтобы он не остался?       К машине Рацио спускается как в воду опущенный, садится на заднее сиденье и дёргается, когда Авантюрин двигается ближе и сжимает его руку. Но выпустить не позволяет, цепляется за его ладонь как в последний раз. Может, и правда в последний.       — Спасибо, что так заботитесь обо мне, — тихо говорит Авантюрин.       — Ты всегда желанный гость в нашем доме, Рин-Рин, — тепло отзывается Кавех, и Рацио разрывает между «Веритаса можешь с собой не привозить» и «вряд ли мы ещё раз тебя увидим». — Обязательно приезжайте ещё.       У Авантюрина вздрагивают пальцы.       Конечно, он не приедет.              По аэропорту Рацио плетётся последним. Если бы только можно было вернуть эту неделю назад. Прожить её ещё раз, успеть больше перед неизбежным…       Авантюрин только из вежливости соглашается на общее селфи, уворачивается от объятий и со словами «ненавижу прощаться» забирает у папы свой чемодан и смешивается с толпой у стойки регистрации.       Вот и всё, думает Веритас Рацио. Всё.       Он отворачивается, чтобы не искать в толпе шляпу с яркой лентой, суёт руки в карманы брюк и делает шаг в сторону выхода на стоянку, но его ловят под локти сразу вдвоём.       — Не будешь его догонять? — спрашивает отец, а папа прижимает к его груди какой-то билет.       — Ты разве не полетишь с ним?       — Откуда мне знать, что он захочет меня увидеть! — огрызается Рацио. У него на ресницах виснут слёзы, и он никак не может сообразить, что за билет раздобыл для него папа, и почему у них с собой чемодан, если Авантюрин забрал свой, а Рацио улетает только в конце месяца. — И куда он летит! И вернётся ли! Он же сказал, что ненавидит прощаться! Он отдельный человек! У него свои дела! Может… может, я вообще ему безразличен!       Отец так неприкрыто над ним смеётся, что Рацио раздувается от желания завопить, как в детстве, если ему отказывались обосновывать научно необходимость есть кашу.       — Веритас, — укоряет папа, и Рацио наконец берёт у него непонятный билет, — Рин-Рин летит встретиться с сестрой, которую все считали погибшей, и ему было неловко ради этого отрывать тебя от семьи, но он бы хотел, чтобы ты был рядом!       — И провести больше времени с тобой, — добавляет отец, жестом супергероя из манги поправляя тёмные очки, — без нас.       — И почему всё это говорите мне вы, а не он?! — возмущается Рацио. Ещё чуть-чуть, и Авантюрин сможет услышать его на взлётной полосе.       — Потому что ты не спрашивал, — пожимает плечами папа.       — Потому что такие как он, — отец указывает на Кавеха, — никогда не говорят первыми.       — Обвини во всём меня!       — Скажи, что ты заговаривал первым хоть об одной нашей проблеме.       — Хватит меня упрекать! — взвивается папа. Его голос становится ниже от злости, и Рацио хочет сжаться и исчезнуть. Могли они не ссориться хотя бы сейчас?!       — На пятую стойку, — быстро говорит отец, — Кавех вчера собрал тебе чемодан.       — Так вот куда подевались мои ве… — прозревает Рацио, но папа толкает его в спину с коротким:       — Беги! Быстрее! Не зря же мы решили отдать тебя на плавание!       — Мы? — шипит отец. — Мы?!       — Ненавижу вас обоих! — выкрикивает Рацио — и, схватив чемодан, бежит, с извинениями расталкивая медлительных туристов, бежит, пока не находит взглядом знакомую шляпу. Авантюрин едет на траволаторе, обняв себя за плечи, и даже издалека видно, как они вздрагивают. Рацио останавливается отдышаться, а потом совершает последний рывок — и сгребает Авантюрина в объятия.       — Надеюсь, ты правда этого хотел, — выталкивает он из горящих лёгких.       Авантюрин поднимает на него мокрые глаза — и расцветает в улыбке.       Снимает шляпу и прижимается лбом к его лбу.       Шепчет «я боялся, ты не захочешь».       Это, наверное, разбило бы ему сердце.       И Рацио всё ещё не видит ни одной причины не захотеть, и ни одной причины чувствовать себя таким счастливым, просто целуя другого человека на траволаторе.       (Они целуются слишком долго, поэтому им снова приходится бежать, и на этот раз они летят в экономе, а Авантюрин всю дорогу извиняется за то, что колени Рацио упираются в спинку другого сиденья, и за то, что здесь слишком душно и не подают напитки, и Рацио опять его целует, и думает, почему нельзя было просто сказать, не устраивая драму, но у тайны бытия по имени Кавех нет разгадки, зато у доктора Веритаса Рацио, кажется, есть тип.)       

      2.01-1.02.2026