Супчик будешь?

— Родь, ну ты чего? Разумихин берёт какую-то накидочку и, не стесняясь присутствия посторонних глаз, надевает на хрупкое, больное, истощённое тело. Хоть тот и сопротивляется. Бурная реакция только и обусловлена бредом Раскольникова, который Митя уже давно перестаёт понимать. Его задача — отогреть, спасти, вернуть к жизни. Его щенячьи глаза, полные преданности, сверкают так, что даже внутри разъярённого и что-то переживающего глубоко внутри себя Родиона это самое что-то переворачивается в правильную сторону. — Давай так, аккуратненько. — больше никого вокруг них нет. Лужин удаляется, будто их изначально в комнате было только двое. Будто никто не смеет нарушать их пространство. У Родьки зуб на зуб не попадает: так он трясётся, чувствует, что замёрз, плед не согревает (или что это Разумихин на него надел?)... Хочется ещё сильнее в него вжаться, в себя вшить, перестать беспричинно (ну, не совсем уж) себя донимать, отчего и дрожь по телу ступает неимоверная. Хочется Разумихина себе под рёбра засунуть и оттуда не доставать. — Ди... и-и-има... Ми-и-и-тя... — Что, родной? — слышит и понимает даже эти тихие, невнятные «блеяния». Родька совсем плохой стал. Не тот, что был раньше, когда они только познакомились и дружбу завели закадычную. Перемещается к нему на кровать, пол, отныне, игнорируя. Где ещё недавно стоял, колени свои стирая, пытаясь того вразумить и помогая на кровать перебраться, усадить. И тоже хочет к любимому под бок. Только тот не под бок его хотел — в себя, навсегда. Тоже вшить, чтобы потом не доставать. Чтобы не делиться ни с кем, не опустошать и без того разорённую душу. — Иди сюда. — Я здесь. Чего ты? — Ты будешь меня навещать? — Где, что такое говоришь? Родион не отвечает, но всё и так понятно. «Совсем плох стал» — опять думает кудрявый. Поправляет покрывало тире плед на нём и смотрит въедливо-заботливо. Так, что тот внезапно аж с отвращением изучает Разумихина. — Чё смотришь? Чё, не нравлюсь тебе? — неловкая пауза. — Такой. — Да что ты, ну отпусти... — опять в своей очаровательной улыбке покровительствует над ним Дмитрий. Сжимает руку. Запястье до самых синяков сжимает. Так против его слов протестует. — Ну вот сейчас ты ляжешь, давай, вот так, всё будет хорошо... И ничего плохого не случится. — Ты — вошь! — опять смотрит на него круглыми, большими глазами, как чужой. Словно не смотрел на него секунду назад пристально-взывающе к чему-то. — Я вас отрезал всех! Я вас всех ножницами отрезал... — Всё, всё, всё-всё. — как колыбельную произносит Митя, укладывая бедового на старую кровать, так подгибая под него плед, чтобы он выбраться не мог (при желании, конечно, мог, но это — временно, не навсегда). Заворачивая края под остывшее и худое тело. Сам садясь на край кровати и с опаской смотря. Когда-нибудь и его силы закончатся. Но для Роди он сейчас и всегда будет. «Ты будешь рядом со мной? — Буду». * * * — Я Вас отрезал всех, я вас всех отрезал... — в полусне, ворочаясь, покрикивает (не пойми на кого) Родя, отчаянно бьётся в конвульсиях. Разумихин, лёжа рядом, на старом матрасе, который любезно предоставила хозяйка квартиры (ночевать в её комнате он отказался, несмотря на долгие уговоры и увещевания), открывает глаза — уже привык за эту долгую, тихую и мертвенно бледную под серпом луны за окном ночь — и подскакивает, глядя на то, как друг опять беспокойно ищет своё пристанище и тишину во сне. Укачивает. Осторожно берёт за руку, поглаживает. Натягивает плед (откуда здесь вообще плед? — может, это всё сон?) повыше, смотрит, как тот смиренно засыпает, и сам не сразу, но ложится обратно, на матрас. И думает: как завтра этого неугомонного вернуть на место, направить на путь истинный? Что с ним случилось? В чём причина резких метаний и перемены сущности? Ответ не приходит. Как и сон. Наверное, это всё с ними — не по-настоящему. Но он запрещает себе так думать. Кто он такой вообще, чтобы всё спустить на тормозах, объяснив нереальностью? Нет, так уже не получится. Так не пойдёт. В ответе он за него. Крепко в ответе. За эти глаза огромные. За эту нервозность, неожиданно пришедшую. За его душу, которая и так сейчас одна через это всё проходит. За дрожащие руки и ноги, за хрупкий стан. За палитру тончайших эмоций, нежно, несмотря на внешнее выраженное нестабильное состояние, переплетающихся между собой в танце: в своей особой манере. Так или иначе, он — его тишина. Пока он здесь. Пока за окном мерещится ужас непроглядного утра и не предстающей перед ними новым днём, очередным, в своей негласной и негодующей прозе, реальности. Пока не встаёт солнце. И когда, наконец, встаёт. Он знает, чего хочет его близкий человек. Знает его лучше, чем самого себя (утешает себя этим), и будет вставать столько, сколько нужно. Пока тот во сне не скажет: «Митька, любимый мой». Разумеется, осознавая, что для него значит этот кучерявый парень. Может, он его уже где-то видел?.. Нет, не только в жизни, имеется в виду. Может, в прошлой жизни? Может, он не зря ему послан? И за что только... За все его грехи? Нет, так не бывает. Луч света. Так суетится, думает о нём, бросает всё на свете. Лишь бы тот не гневался и не бесился. А ведь всё только начинается... Впереди — долгий путь к раскаянию. И вообще — к миру. Но чья-то кудрявая башка уже мелькает в поле зрения с утра пораньше и говорит голосом милым и вкрадчивым: — Супчик будешь?