Mother remembers

Конь Кейтилин, то и дело недовольно фыркая, устало шагает по снегу, неустанно валившему с самого утра и заставлявшему её людей делать привалы чаще, чем ей того хотелось. Хотя Кейтилин едва ли чувствует себя лучше, чем эта бедная животина или люди Талли, чья южная кровь не привыкла к северным холодам. Мороз гораздо более сильный сковал её сердце. Зима близко. Зима пришла. Зима больше никогда не отступит. Робб решил, что с него довольно материнских заботливых советов и отпускания на волю ценных заложников, и потому, как только Север был вырван из воровских рук Грейджоев, Кейтилин с большим эскортом отправили в Винтерфелл. Сожженный, разграбленный Винтерфелл. И все ещё называют Харренхолл замком призраков. Быть может, она напрасно так сокрушается, что сын отослал её? Быть может, шестнадцатилетним мальчикам-королям нужны верные бесстрашные воины, которые будут стоять рядом во время совещаний и тыкать пальцем в место на карте, где будет выгоднее проливать кровь в следующий раз? Быть может, в этой нескончаемой буре мечей обеспокоенным матерям нет места? Эти сомнения терзали Кейтилин всю дорогу. Она хочет оплакать младших сыновей. Она чувствует, что должна остаться с единственным живым сыном, даже если её присутствие больше не приносит ему утешения. Она вынуждена уповать на то, что Цареубийца сдержит обещание и вернет её девочек. Но как бы её душа не разрывалась между живыми и мёртвыми, когда Кейтилин видит вдалеке круглые верхушки башен Винтерфелла, она не сдерживает облегчённого вздоха, вырвавшегося в морозном воздухе облаком пара. Они подъезжают к воротам замка, кажется, целую вечность, и Кейтилин едва сдерживается, чтобы не погнать измученного коня вперёд. Наконец, к ночи группа останавливается перед высокими стенами замка. Знакомые ворота с громким скрипом распахиваются, и Кейтилин лицезреет перед собой пустой двор. Разве солдаты Старков и оставшиеся в живых люди Винтерфелла не должны были их встретить? И Кейтилин вдруг понимает, что не видела, чтобы кто-то открывал ворота. За стенами должна была стоять стража, которая посмотрела бы на свою леди, на развевающиеся у нее за спиной знамёна Старков и Талли и впустила бы их. Как ворота могли открыться сами собой? И почему её люди ничего не говорят об этом? Неужели у них не вызвал удивления пустующий замок? На Кейтилин следом обрушивается осознание, что она совершенно не помнит, с кем ехала всё это время. Ни лиц, ни имен. Не помнит, разговаривала ли она с кем-то на протяжении пути. Кейтилин резко оборачивается и застывает в ужасе. Никого нет. Она всё это время ехала одна. Она одна посреди этой ледяной пустыни, которая когда-то была её домом, а теперь стала склепом. Кейтилин запускает пальцы в гриву коня и вертит головой туда-сюда в тщетной попытке найти кого-то, кого угодно. Простояв так с минуту, она решает таки войти внутрь. На улице темно и холодно, и как бы ей ни было страшно от перспективы ночевать в пустом замке, Волчий Лес внушает ещё меньше доверия, чем никем не охраняемый Винтерфелл. Кейтилин спрыгивает с коня, берёт его за уздечку и ведёт в конюшню. Бам-бам. Бам-бам. Какие-то странные звуки из кузницы. Как будто кто-то стучит молотком по раскаленному металлу. Бам-бам. Бам-бам. Но это невозможно. Миккен мёртв, их бедный верный кузнец мёртв. Стук прекращается так же внезапно, как начался, и Кейтилин, когда заводит коня в стойло, уже думает, что ей послышалось. — Бедолага, еле копыта переставляет. Я присмотрю за ним, миледи. Если звуки столкновения молотка с металлом ей ещё могли послышаться, то голос Халлена, мастера над конями, тоже мертвого... Семеро, спасите. Кейтилин издаёт сдавленный вскрик и со скоростью стрелы выбегает из конюшни. Она несется до тех пор, пока не упирается руками в ворота, тяжело дыша. Со двора доносятся звуки торопливых шагов. Люди Винтерфелла были верны Старкам до конца. И после смерти они, разумеется, тоже захотят позаботиться о своей леди. Поэтому и не отпускают её в холодную ночь неизвестно куда. Шорох сапог по снегу становится всё отчётливее. Кейтилин бьет кулаками по холодному камню, чувствуя, как кровь течёт по костяшкам, но ворота закрылись тем же невероятным образом, как и открылись. Кейтилин наносит последний удар и опускает окровавленные руки. На какое-то мгновение она перестает слышать шаги. Слышит только своё бешено бьющееся, как у загнанной лани, сердце. Но она не лань. Она Кейтилин Талли Старк. Леди Винтерфелла, вдова Эддарда Старка, родившая ему пятерых детей. Она — мать волков, сама со временем ставшая волчицей. Волчицей южных кровей, волчицей с рыбьей чешуей, научившейся быть храброй и свирепой. Она оборачивается. Миккен и Халлен стоят в нескольких футах от неё. Миккен в кузнечном фартуке и с молотком в руке, Халлен в стареньком дублете и с ведерком овса. Кейтилин подмечает белый, трупный цвет кожи и пустые, ничего не выражающие глаза. Халлена, судя по всему, закололи: из дыр на одежде идёт кровь и капает на снег. А вот на Миккене не видно ран. Кейтилин только успевает подумать об этом, как они оба кланяются ей, и Миккен говорит: — Прошу прощения, леди Старк, что мы испугали вас. В его тоне должно чувствоваться беспокойство, уважение, хоть какие-то живые эмоции, но Кейтилин кажется, что Миккен выдавливает из себя каждое слово. — Мы не хотели, — добавляет Халлен таким же бесцветным голосом и опускает взгляд на её руки. — Вы поранились. — Это пустяки, — Кейтилин заставляет себя говорить ровно, но это не убеждает мертвецов. Халлен хмурится и открывает рот, чтобы возразить. Его прерывает звон цепей. Одной цепи, носитель которой тоже должен быть мёртв. — Леди Старк, я вижу, ваши руки снова переживают не лучшие дни. Мейстер Лювин улыбается ей, но улыбка его не мягкая, как при жизни, а натянутая, будто пришитая невидимыми нитями к морщинистому лицу. Он никогда на памяти Кейтилин не отличался прыткостью, однако его всё же нельзя было назвать дряхлым. Сейчас Лювин идет к ней медленной хромой походкой, и от каждого тяжелого шага, сопровождаемого звоном, внутри Кейтилин всё сжимается от сострадания. Вероятно, проблема в глубокой ране чуть ниже груди, которая так же, как и раны Халлена, не перестает кровоточить. Кровь пачкает некоторые звенья мейстерской цепи, отчего они кажутся ржавыми. Ржавыми!... Этот человек заслужил самую роскошную цепь за всё, что он сделал для её семьи. Грейджои даже его не пощадили, будь они прокляты. Миккен, развернувшись, уходит обратно в кузницу, и Кейтилин видит его окровавленный затылок. На него напали со спины и вонзили в голову либо меч, либо копье; кровь пачкает шею и воротник простой льняной рубахи. Халлен покидает её вслед за Миккеном, оставляя наедине с мейстером. Лювин достаёт какой-то пузырёк с лекарством и повязки из своих необъятно широких рукавов. Кейтилин чувствует, как первая волна ужаса утихает, и покорно протягивает ему руки. От холода на разбитых костяшках уже начинают образовываться кровавые корки. Кейтилин, впрочем, нет дела до её многострадальных рук. Она набирается смелости, чтобы спросить, почему неупокоенные души троих — возможно, больше? — людей Винтерфелла бродят по замку, но заготовленные слова вылетают из головы, стоит Кейтилин услышать волчий вой. Протяжное, горестное завывание двух волков, доносящееся со стороны богорощи. А мгновение после не менее отчаянное: — Мама! Мама! Кейтилин не может сдержать всхлипа. Рикон. Это Рикон. Её самый дикий волчонок. — Мама! Мама! А это Бран. Еë сломленный любитель карабкаться по стенам. О, боги. Это её дети. Они здесь. Почему они здесь? Нет. Это неважно, неважно. Она должна пойти к ним. Она должна увидеть их. Ноги сами несут Кейтилин в богорощу. Она слышит, как мейстер Лювин говорит ей что-то вдогонку, но не может разобрать ни слова. Вой усиливается. А снег всё падает, падает, падает. Кейтилин останавливается перед сердце-древом. Она никогда не чувствовала себя по-настоящему принятой старыми богами, считала, что им равнодушна её судьба, но сейчас ей впервые кажется, что кровавые глаза смотрят на неё с осуждением на грани презрения. На несколько мучительно долгих мгновений Кейтилин просто стоит в ожидании. Ей кажется, что весь мир сузился до размера богорощи. Что есть только она, суровый лик старых богов, вой и снег. Кейтилин делает жадный вдох. Ледяной воздух раздирает горло, но это не сравнится с горем, виной и ужасом, которые пронзают её до костей. — Бран! Рикон! — зовет она. И видит их. Две обоженные, почти лысые головы выглядывают из кроваво-красных листьев. Две пары пустых глазниц, выделяющиеся чёрными впадинами на бескровных лицах. Двое невинных детей, загубленных войной. — Мама. Это говорит Рикон. Он выходит из-за ветвей сердце-древа и Кейтилин может видеть, что черные ожоги покрывают всё его тело от ног до макушки. Бран, на котором тоже почти нет живого места, ползёт за братом: его сломанные ноги безвольно волочатся по снегу. Кейтилин бьет крупная дрожь. Она отстраненно замечает, что волчий вой и снег прекратились. — Где ты была? — Рикон спрашивает её, наклоняя почти безволосую голову. Один короткий вопрос ударяет по ней, словно тяжелая палица, выбивая воздух из лёгких. Хотя в словах Рикона нет ни укора, ни гнева, ни боли. Только детское упрямое желание понять. Рикону было три года, когда его отец и сестры уехали в Королевскую Гавань, когда его мать отправилась в столицу после нападения на Брана, когда один его брат ушёл на войну, а другой неделями не мог встать с постели. Маленький Рикон ничего не понимал. Не понимал, почему почти вся его семья, его стая, которая должна была быть с ним, вдруг куда-то исчезла. И Кейтилин хочет сказать, что это была не её вина, что все их страдания — дело кровожадных интриганов и предателей, что она никогда бы по своей воле не покинула никого из своих детей, что дороже её детей в этом проклятом мире для неё ничего нет. Но она не может. Она может только смотреть, не отрываясь, в чёрные ямки, где когда-то были голубые глаза, и всхлипывая, шептать: — Мне так жаль. Бран, Рикон. Мои милые, мне так жаль. Я так люблю вас обоих. Я так скучаю по вам. Но Рикон и Бран словно не слышат её. Бран сохраняет молчание, а Рикон снова спрашивает: — Почему ты не спасла меня? В ответ Кейтилин издаёт приглушенное рыдание и мотает головой, будто в немой просьбе прекратить, обернуть время вспять, отдать её на растерзание волкам, что угодно, только не оставлять здесь, с её погибшими детьми и не её богами. — Почему ты не защитила меня? — продолжает Рикон. Кейтилин помнит вспыльчивый нрав сына. Живой Рикон, когда чем-то был расстроен, быстро впадал в истерику, но в голосе мёртвого Рикона слышится только обреченность. Это разрывает и так разорванное сердце Кейтилин на ещё более мелкие клочки. — Я умирал, а ты даже не заметила. Ноги перестают держать её, и она падает на колени, погружая израненные руки в снег и рыдая в голос. — Это не правда, мой волчонок. Я думала о вас каждый день. И продолжу думать до самой смерти. Я бы всё отдала за то, чтобы вы жили, — шепчет она и рыдает ещё сильнее. — Ты должна была быть рядом со мной, мама, — Рикон остаётся пугающе равнодушен. Кейтилин переводит затуманенный слезами взгляд на Брана в надежде, что он скажет что-нибудь, но тот только смотрит на неё в ответ и продолжает молчать. — Мне было больно. Я чувствовал, как моя жизнь угасает. И где ты была? Бран неуклюже, помогая себе обеими руками, отворачивается от Кейтилин и смотрит на сердцедрево. Кейтилин, проследив за его взглядом, раскрывает рот от ужаса. Древо не просто плачет красным соком, оно заливается кровавыми слезами, которые стекают ручьями по белому стволу и пропитывают землю вокруг.  Воздух наполняется густым, тошнотворным запахом смерти, на который отовсюду слетаются вороны и садятся на ветви. Бран наконец говорит, тихо и испуганно: — Пожалуйста, спаси меня, мама. — Спаси меня, мама, — вторит ему Рикон, и его прежде бесстрастный голос наполнен ужасом. — Мне страшно. Пожалуйста. Кейтилин, превозмогая дрожь, поднимается с колен, замечая, что земля под ней тоже успела насытиться кровавыми слезами. Она хочет обнять своих мальчиков, укрыть, защитить. Пусть они уже мертвы, она никому не позволит больше пугать их и причинять им боль. Ей удаётся сделать только один шаг, прежде чем вороны на ветвях начинают кричать. Один, два, десять, сотня. И наконец крик всей огромной стаи рассекает богорощу, настолько сильный, что Кейтилин снова падает на колени. Она закрывает уши руками, но воронье карканье отдаётся в бешеных ударах её сердца, которое содрогается ещё сильнее, когда к воронам присоединяются волки. И белые хлопья снега снова начинают падать на пропитанную кровью землю. Крик и вой становятся всё громче, и Кейтилин кричит, воет от невыносимой боли в ушах и голове, но даже через ужасающий шум она слышит голоса Брана и Рикона: — Пожалуйста, мама. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста... Вороны расправляют крылья и одновременно взлетают. Чёрное кричащее облако сначала накрывает её детей, а после устремляется прямо на неё. Последнее, что Кейтилин Старк чувствует — как десятки острых когтей раздирают её лицо. Кейтилин вскакивает с постели. Винтерфелл? Нет, он ведь всё ещё под властью Грейджоев. Она в своей комнате в Риверране — единственном уцелевшем оплоте, пока всё остальное в её мире сгорело. Кейтилин чувствует соль на губах, поднимает руки, чтобы вытереть слезы, перед этим долго рассматривая совершенно целые костяшки и трогая совершенно целое лицо. Реальность далеко не такая ясная, как кошмар, и Кейтилин весь день не отпускает оцепенение. Она силится скрыть своё разбитое состояние, как положено истинной леди и матери Короля Севера, но вечером, когда она уже собирается в свои покои и молится Семерым о долгом сне без сновидений, ей навстречу идет Бринден Талли. Он смотрит на неё с явным беспокойством в голубых глазах, так похожих на её собственные, и говорит: — Ты выглядишь больной. Разумеется, из всех людей, которые видели её сегодня, такую внешне спокойную и собранную, именно он смог углядеть её израненное нутро. Ее дядя, который до сих пор называет её маленькой Кэт, хотя она уже давно замужняя женщина и мать. — Ты слишком много берешь на себя, маленькая Кэт, — продолжает Бринден. — Мы можем поговорить... Обо всем, что тебя терзает. Он подходит к Кейтилин и осторожно кладет руку ей на плечо, чуть сжимая, предлагая свою безусловную поддержку и любовь, как было всегда. Но это первый раз в жизни Кейтилин, когда она не может положиться на дядю. Как бы Бринден не хотел её утешить, никакие слова не заглушат вой волков и крики детей. Кейтилин поглаживает одной рукой костяшки другой и отвечает: — Ты прекрасно знаешь, что терзает меня, дядя. — Кэт... — Бринден с грустью качает головой. Когда ей стало тошно от чьего-либо сочувствия? Когда вся её жизнь пропиталась войной настолько, что во время пира она не может насладиться вкусом последнего летнего вина, ибо чувствует нëбом кровь? — Скоро пойдет снег. Холод будет долго властвовать в Семи Королевствах. Я чувствую, — шепчет Кейтилин больше самой себе. — Ты говоришь как Старки, — вздыхает Бринден. — Нет, — Кейтилин улыбается, но взгляд её остается суров, как у статуй Зимних Королей. — Я говорю как мать.