Veins like purple velvet

Прокалывая второй сосок клиентке, Сережа заметил, что ему непрерывно звонит телефон. Нужно было поставить его на беззвучный режим, но откуда он мог знать, что последняя клиентка окажется с низким болевым порогом и ей понадобится перерыв между проколами в виде нескольких десятков минут.  Объяснив, как обрабатывать прокол, и напомнив, чтобы через месяц та пришла на замену первичного украшения, Сережа с чистой совестью начал убирать рабочий стол и протиреть кресло.  — Идиот, мы договаривались на восемь вечера, а что я вижу? — вбежал в студию Дима так, что у Сережи от грохота ударившейся двери зазвенело в ушах.  Ицков смотрел испепеляюще, брови хмурил и руки сжимал на груди. Он хотел, чтобы Дмитриев обратил на него внимание, но тот все еще стоял спиной, поэтому Ицков показательно кинул на кофейный стол два бумажных пакета с едой.  — Клиентка записалась совсем недавно, а я забыл, что у нас сессия с тобой именно в это время, — виновато бормочет Сережа, выкидывая мусор в ведро.  Дима взвинчивает руками. Он терпел этого ублюдка ради их сессий, а тот даже время встречи запомнить не может видите ли. Ицков целый день ходил голодный, с ночи промывался, чтобы во время траха дерьмом его же не испачкать.  — И что ты ей колол? — обманчиво спокойным голосом спрашивает он, сузив глаза.  — Соски, а твои, кстати, как? — поворачивается Дмитриев к нему, пожимая плечами.  На прошлой сессии во время игры с воском, когда Сережу затянул процесс, он по своей, как называл Дима «врожденной криворукости», попал на незаживший сосок. А ведь он топ, он должен следить, контролировать и обезопасить своего саба.  — Не болит, да и свечи тогда были низкотемпературные, — с плохо скрываемой досадой говорит Ицков. — Сережа, не делай мне вид побитой собаки тут.  И тут Дмитриев понимает, что и правда стоял с кислой миной, которую легко считывает оппонент. И вот, он был виноват вдвойне, забыв и про сессию, пообещав еще неделю назад Диме плей-пирсинг на спине в виде корсета. Поэтому вина за прошлую сессию возрастает в геометрической прогрессии.  — Я ведь серьезно, Дмитриев. Целый день я не жру нихуя, с ночи до утра себя промываю клизмами. Так и с работы на час раньше отпросился, йогу отменил! — кладя руки на бедра, злится Ицков, после показательно отворачивая лицо от Сережи.  О йоге Димы сам Дмитриев вспоминает только тогда, когда тот во время секса может вывернуться и принимать в любых положениях так, что любая гимнастка позавидует. И ведь это заводит.  — Так, ты хотел проникновение сегодня? Я думал, только тот пирсинг, — выгибает бровь Сережа, почесывая шею.  Глаза у Ицкова сразу падают на напряженный бицепс Дмитриева, который так хорошо облегает черная футболка, и на самом деле сучиться уже не хочется.  — Ага, а дальше что? Трахаемся только в миссионерской, как пары за тридцать? — с усмешкой закатывает глаза Дима, садится на диван, закидывая ногу на ногу.  — Это травмоопасно, — понизил голос Сережа. Он даже не старался объяснить Ицкову всю опасность этой затеи, тот итак все знает. Максимум на что они могут рассчитывать оба, так это дрочка.  У Димы желудок скручивает, а сердце издает несколько быстрых ударов. Стоило Дмитриеву перестать вести себя как большой ребенок, и Дима уже готов взять все свои оскорбления назад. Ицков в такие моменты безмерно рад, что ухватил Сережу, научил его быть хорошим топом, а если быть точным, то просто раскрыл имеющиеся данные в полной возможности.  Иначе так бы и трахал Дмитриев девчонок и парней в миссионерской.  — Сереж, ну раком ведь можно, даже спина не пострадает, — мурлычет Дима, хитро улыбаясь.  На самом деле заняться сексом в студии, на этом паршивом кресле хотелось еще давно, где-то в периоде между проколом лабрета губы и интимного пирсинга, сделанных на этом кресле самим Сережей.  — Аккуратно только, — вздыхая, соглашается Дмитриев.  В голове вспыхнули нежеланные мысли о том, что ему предстоит весь свой завтрашний выходной потратить на уборку помещения после их сессии, а ведь он мог в это время спать, и Ицков даже не вызовется помочь.  Их отношения сложно было описать даже самому Сереже. Еще в начале он задумывался о том, чтобы предложить Диме встречаться, но позже стал сомневаться. Дмитриева мягко отшивали, отвлекали ртом и задом, когда темы общения заходили дальше практик и секса или обычных разговоров вроде погоды.  Ицков был слишком эмоционально закрыт, что не соответствовало его раскрепощению в физическом плане. Первый серьезный разговор по душам, в котором Сережа узнал хотя бы крупицу информации о Диме, случился спустя полгода их сессий.  После очередной сессии Ицков подозрительно долго молчал, лежа на кровати. Обычно он быстро собирался и уходил, перед этим заходя в душ.  Дмитриев же любил болтать после секса, от чего Дима знал о нем все, ну если слушал, конечно. И вот, наконец, разговорившись, Ицков устроил словесную перепалку с Сережей из-за очередной глупости.  Не контролируя себя, он рассказал про детство и родителей, немного, но у Дмитриева мнение о них успело сформироваться. На его субъективный взгляд, они оказались еще теми гандонами.  После этого информация о быту Димы выдавалась дозировано, по крупицам, им самим же. Так Сережа узнал про йогу, работу в музыкальном магазине с винилом, а также любовь и умение играть на барабанах и саксофоне. Последний к любимым инструментам не относился, как говорил сам Ицков: родители заставили выбрать именно этот музыкальный инструмент, когда отдавали его получать музыкальное образование.  Только после таких откровений Дмитриев осмелился думать, что Дима считает его другом, а не просто вариантом топа для секса. Да и Сережа уже не стремился к отношениям, ведь сосуществовать с Ицковым в быту было адски тяжело.  Эти мысли все еще крутились в голове, когда Дима, словно прочитав их, нарушил тишину.  — Ну так что, мне раздеваться? — встает он с дивана, опираясь ладонями о спинку кресла. Движения его плавные и медленные, напоминают Сереже грацию кошки, эта ассоциация возникает всегда и именно с черной кошкой.  — Могу помочь снять футболку, — равнодушно предлагает Дмитриев, стараясь держать лицо невозмутимым, Ицкова заводило и нравилось, когда он строг и холоден.  Изначально Сереже было тяжело так себя вести, особенно во время их первых сессий, когда Дима сам контролировал и подводил к действиям. Особенно яркий образ всплывал в его голове постоянно: вот Ицков просит его придушить, потом, будто трезвея, вспоминает, что его топ еще новичок.  Сережа смотрел ошарашенно, когда Дима брал его за запястье и его же ладонью душил себя, контролируя давление. Это дико возбуждало, но также и ужасало, заставляя ответственности рухнуть на его плечи.  — Лучше посмотри, закрыта ли дверь, мало ли кто зайдет, — моментально язвит Ицков, все еще обиженный на Дмитриева. — Но можешь забить, ты же знаешь, шанс того, что нас спалят, возбуждает меня еще больше.  Сережа почувствовал, как по спине пробежали мурашки от возбуждения с витающим рядом раздражением. Губы сами собой дрогнули в еле заметной улыбке, ведь он знал, что никто из них дверь не закроет. — Ляг, — сказал он, поворачиваясь к шкафу со стеклянной дверью. — На живот.  Сзади послышался шорох футболки, а затем та была кинута на диван, принтом вверх, с любимой гот-рок группой Димы. Ицков устроился поудобнее в разложенном кресле, повернув голову настолько, чтобы боковым зрением видеть его движения.  Сережа положил на стол рядом с креслом металлический лоток, в который поместил множество игл с рядом лежащими кольцами. На самом столе лежал моток атласной ленты с любимого цвета Димы — глубокого фиолетового.  — Ты долго там? Я заскучал уже, — донесся приглушенный голос Ицкова, уткнувшегося лицом в сгиб локтей. Хотелось только закатить глаза, но Дмитриев молча подошел, начав обрабатывать область спины несколькими марлевыми салфетками. Едва он коснулся спины, Дима вздрогнул, под лопаткой дрогнула мелкая мышца от холода.  Взгляд мастера скользнул по спине, у Ицкова была огромная композиция татуировки на спине, значит, отмечать маркером точки для симметрии будет сложнее. Там, где было видно кожу, она казалась бледно-фарфоровой, особенно под медицинским холодным светом.  — Не ерзай, — отрезал Сережа, и резина неприятно затрещала, когда он в перчатках взял маркер в руки.  — Ты сволочь, Дмитриев, мне холодно с открытой спиной, — бормочет он, и Сережа слышит эту смесь нетерпения и предвкушения.  Кончиком маркера он наметил точки на коже вдоль выступающего позвоночника, отступая от него на пару сантиметров. Точки имитировали кликеры-кольца, на которые он будет шнуровать корсет.  — Готовься, на счет три, — нахмурив брови к переносице, сконцентрировался Дмитриев.  Он взял иглу, металл блеснул под светом, а Дима затаил дыхание. Сережа приложил кончик к первой точке, чуть ниже лопатки, рукой зафиксировав кожу, а вот зажимом ему работать было неудобно.  — Раз, сделай вдох, — сказал он, останавливаясь. — Два, три. И быстро вонзил иглу, так что та с прошла через кожу с легким щелчком. Ицков резко выдохнул, но не закричал, он просто не смог. Звук вышел сдавленным и будто утробным стоном. Дмитриев видел, как сгорбилась его спина, как побелели костяшки, вцепившиеся за край кресла.  Сережа уже продевал иглу вниз, вставляя вместо нее титановое кольцо.  — Ты даже собраться с мыслями не даешь, — бубнит Дима.  — Проколы плоскостные, а глубина меньше пяти миллиметров. Если я дам собраться с мыслями, то эффекта ты никакого не получишь, а мы тут просидим больше, чем надо, — подставляя новую иглу ко второй точке, терпеливо объяснял Дмитриев. — Делай вдох, раз.  Вторая игла вошла также резко, в этот раз Ицков больше не стонал, словно загнанный зверь. Он выдохнул, закусив губу. На смену острой боли пришла волна, теплой и ватной эйфории. Тело обмякло, вот оно, то о чем пишут на форумах.  Сережа работал быстро и методично, тем более Дима с каждым разом становился все тише и тише. — Нравится? — с гаденькой улыбкой спросил он, защелкивая кликер на кольце. На спине Ицкова уже красовался короткий ряд из шести титановых колец.  — Иди нахуй, — пробормотал Дима, вложив в эти слова весь свой яд. Впрочем его бедра предательски дернулись, прижимаясь к коже кресла.  — Вижу, что нравится, — констатировал свое наблюдение Дмитриев. Он вытер пот со лба тыльной стороной руки в черной перчатке и взялся за следующий ряд.   Когда был готов последний, двенадцатый прокол, в руках у Сережи оказалась атласная лента. В каждое кольцо была засунута фиолетовая ткань. Только теперь Дмитриев разрешил себе полюбоваться своей работой, как два ряда аккуратных колец имитировали шнуровку, как они слегка покраснели.  Не удержавшись, он достал телефон, сфотографировав работу. Он обязательно выложит ее к себе, ведь и спина у Димы красивая и работа ахуенная.  — А мне, покажи мне Сережа, — попросил Ицков и, не услышав, чтобы тот даже двинулся, с недовольным лицом добавил. — Пожалуйста.  Сережа отдал телефон Диме, чтобы тот полюбовался пока что через экран. Сам он откатил тележку, снял перчатки и наконец выдохнул. Сейчас он позволил себе почувствовать это тупое возбуждение, разливавшееся внизу живота.  — Я таких фоток наделаю, все в ахуе будут, когда историю выложу, — бормотал еще расслабленный Ицков. Дмитриев наклонился к нему, спина Димы оказалась между его рук, опирающихся на кресло. Сережа одной рукой забрал телефон, отстраняясь, чтобы убрать его к себе в карман джинсов.  И с новой силой нагнулся над Ицковым, мягко кусая его за шею. Дима любил укусы и метки с засосами, а Дмитриев любил кусать. Укусы были дозволены, а поцелуи нет. Это странное табу он установил сам, и сейчас, чувствуя, как замирает Дима, Сережа, как всегда, пожалел об этом правиле. Но менять ничего не стал. — Давай, вставай на коленки и попку выпяти, — он игриво пошлепывал Ицкова по ягодице, побуждая того к действиям.  Дима задвигался медленно и аккуратно, но Сережа подметил, движения были скованными, что не характерно для его саба, но это только доставляло удовольствие.  Новые пирсинги жгли, каждое движение отдавало тупой болью. Ицков встал на колени, прогнув спину и высоко подняв таз, руки цепко держались за верхнюю спинку. Дмитриев смотрел несколько секунд на тонкие длинные ноги в скинни джинсах, сглотнув вязкую слюну.  — Что стоишь как бревно? Думаешь, я раздевать тебя буду? Да мне мерзко даже прикасаться к тебе, — с наигранным, ледяным отвращением процедил Сережа.  — Извини. — Сам раздевайся и лучше заткнись, не хочу твой писклявый голос слышать, — скрестив руки на груди, говорит Дмитриев.  Диму передернуло, а на лице появилась робкая ухмылка, которую пришлось скрыть, наклонив голову вниз. Руки нашли ширинку, расстегнули железную кнопку, а после и молнию. Стягивать с себя джинсы вместе с трусами было неудобно, Ицков часто терял равновесие, а когда останавливался, чтобы перевести дух, то получал шлепок по одной из ягодиц.  Не то, чтобы он жаловался на эту игру, ему определенно нравилось.   — Ровно стой и старайся быть потише, — голос Сережи прозвучал прямо у его уха.   Он налил на пальцы лубрикант, заботливо принесенный Димой вместе с остальными пакетами. Не согрев, он отодвинул ягодицу, чтобы мазнуть холодной жидкостью на розовое отверстие между ягодиц.  Несколько пальцев приложил к кольцу мышцы, двигаясь круговыми движениями, изредка надавливая. Рот наполнился слюной, что пришлось сглатывать.  Первый палец Сережа старался вводить медленно, останавливаясь на каждой фаланге, хотя расслабленные мышцы обтекали палец и не составляло труда вставить его весь сразу, он был аккуратен.  На втором Дима начал насаживаться самостоятельно, подмахивая бедрами так, что раздавался негромкий скрип кресла. Растягивать Ицкова для Дмитриева было сплошным удовольствием, ведь он ласкал себя каждый день так, что задница привыкла.  Иногда, Сереже кажется, что Дима слишком гиперсексуальный и вместо БДСМ-сессий ему стоит посетить психотерапевта или сдать анализы на гормоны.  — Расслабься, — приказал он, вставляя третий палец и найдя простату, попав по ней, Ицков шумно вздохнул, сжимая спинку кресла. — Тебе надо было брать с собой еще и кольцо то эрекционное, а то кончишь прям сейчас.   Только Дима услышал про кольцо, как еще сильнее и слаще потянуло внизу живота. Стоило только представить, будто кольцо и правда сжимает его, как он сжимает Сережу внутри себя, не давая кончить.  — Не подумал, я в следующий… — недоговорил Ицков, его прервал собственный вырвавшийся изо рта стон.  Повернув пальцы внутри Димы, он усмехнулся. Свободная рука легла на его поясницу, прижимая и фиксируя, не давая уйти ни на сантиметр.  — Стонешь как девка, — вынул пальцы Дмитриев.  Ицков качнулся вперед, оставшись пустым. Он будто парил в облаках, а его мир сжался до этого салона. И ведь Сережа, когда захочет, и грязные слова может говорить, и грубо себя вести, чтобы Дима замурлыкал от тепла удовольствия внутри.  — Ты можешь принять больше, я же знаю. Не зря же ты тренируешься с анальными шариками, — насмешливо напомнил Дмитриев, нажимая на поясницу сильнее. — И ведь ты примешь.  Сережа одной рукой расстегнул пряжку ремня, вынимая член из трусов, не снимая их. У Димы наверняка затекли руки, и даже если боль сейчас была приятной, не факт, что через минуты три он просто не упадет грудью на кресло.  Член был твердым, почти болезненно твердым, пришлось провести по члену липкой рукой от лубриканта, побывавшего в Диме. Собрав предэякулят с головки, Сережа размазал его до самого основания, пока перед ним сладко постанывал Ицков.  Приставив головку к растянутому входу, Дмитриев сразу не вошел. Пирсинг давил на напряженное кольцо мышц, заставляя самого Диму инстинктивно поддаваться назад, а Сережа в ответ отстранялся, дразня его.  — Так нельзя, Дим. Все хорошие мальчики должны просить, — выдохнул Сережа, он сам был на грани, поэтому надеялся, что Ицков сейчас был очень расслаблен, чтобы не упрямиться.  — Войди, — хрипло попросил Дима, насаживаясь назад, но только вздыхая с досадой, когда в очередной раз не почувствовал желаемого давления внутри себя.  — Не слышу.  — Пожалуйста, Сереж, трахни меня, — произнес Ицков.   Только тогда Сережа подал бедра вперед. Кольцо от пирсинга с шариком нажимало и входило, раздвигая плоть стенок, которые сжимались в тщетной попытке сопротивления, чтобы тут же сдаться, принимая внутрь член до самого основания.  Дима простонал, игнорируя уже почти незаметное жжение внутри. Дмитриев замер, позволив перевести дух, смотря, как чужая спина выгибается, а за ней следом натягивается фиолетовая лента. Он начал двигаться, каждый толчок был глубоким, вбивающим Ицкова в себя. Дмитриев держал его за бедра, контролируя каждый сантиметр и то, как сам Дима насаживается.  Шлепки кожи, сдавленные стоны и хриплое дыхание заполонили это помещение.  — Больно? — жестко спросил Сережа, его руки скользили по потной спине, иногда царапая ее, обходя свежие проколы.  — Да, — мягко стонет Дима.  Совсем неважно для Сережи, что он ответил, ведь главное, что ответил. Иногда, во время сессий, Ицков мог часто не отвечать, пребывая где-то в себе, а после того, как они оба кончат, мог начать паниковать и часто закрываться в туалете на полчаса.  Дмитриев, конечно, старался не акцентировать на этом внимание ради Димы, который скорее стыдился своей слабости, но вот после своего саба Сережа начал проверять грубыми вопросами во время секса.   Он ускорился, поменяв угол, ведь спина ныла, зато новыми толчками нашел простату, от чего у Ицкова ноги начали разъезжаться. Рукой вцепившись в растрепанный черный пучок, заломив голову назад.  — Смотри, как тебя ебут, тебе ведь это так нравится, — прошипел он, мотнув головой в сторону зеркала.  Чаще в это зеркало смотрелись после проколов, радуясь новой модернизации тела, как впрочем это совсем недавно делал Дима с проколами сосков в этом самом зеркале.  Теперь только в зеркале Ицков увидел свое перекошенное наслаждением и болью лицо. Как его тело изгибалось, а спина отозвалась ноющей болью. Это последнее сладостное унижение добило. Тело напряглось, а внутренние мышцы Димы судорожно сжались вокруг члена.  Сережа взял член Ицкова, несколько раз резко проведя сверху вниз, давая тому кончить, хотя руки сами чесались сжать основание, продлевая эти сладкие мучения, но сегодня он был великодушен. Чувствуя спазмы, Дмитриев позволил себе сорваться. Он вогнал себя в тугое кольцо еще несколько раз и со стоном, вырывающимся из самой груди, кончил внутрь него. Рухнув всем телом, придавил Диму, услышав тихий звук, похожий на писк. Сережа не обратил внимания, уши были оглушены стуком собственного сердца, а тело налилось усталостью. Он вышел из Ицкова медленно, с влажным, смазанным звуком, глядя как тело Димы вздрагивает, оставаясь пустым, его пальцы все еще сжимали край кресла, спина приятно горела, а внизу пульсировало тянущее и наполненное чувство.  Может, где-то на краю сознания Дима и догадывался, но ясность пришла только сейчас.  — Ты серьезно? Туда? — голос сел, так что пришлось откашливаться.  Ицков с трудом, опираясь на дрожащие руки, выпрямился в коленях. Дмитриев уже стоял у раковины, намыливая руки. В зеркале отражалось его расслабленное лицо.  — А куда еще? — с сарказмом произнес он.  — Не туда! Мы так не договаривались, ты мог хотя бы предупредить. Знаешь, я не… — Дима развернулся, его лицо горело от унижения и бессильной, глупой злости, от того, что он даже встать не может нормально, потому что стоит ему повернуться, и это чертово липкое потечет по бедру.  Будь они в другом месте и контролировал бы все сам Ицков, то он бы даже не заикнулся об этом.  Выключив воду, Сережа взял бумажное полотенце, тщательно вытирая руки.  — Ты не что? — повернулся он к нему, прислоняясь бедром к тумбе, держа в руках рулон. — Не любишь, когда кончают в тебя? Или не любишь, когда забывают спросить?  — Второе, но признайся, Дмитриев, ты просто закончил как пубертатный подросток, не успев даже предупредить, — язвительно ухмыляясь, показал язык Дима, а штанга пирсинга языка сверкнула под холодным светом лампы.  Ицкову пришлось ловить рулон бумажных полотенец, который едва ли не прилетел в лицо. Значит, задел, подумал он, гаденько ухмыльнулся, и оторвал кусок бумаги.  — Отсоси, — подавив смешок, сказал он. — И отвернись, я попытаюсь задницу протереть, не хочу ходить с этим внутри.  — Не нравится? — в голосе Дмитриева сквозила та особенная, ленивая усмешка, от которой у Димы колени подкашивались.  — Пошел ты, сказал же, — проворчал он.  Пытаясь глубоко вытереть себя, Ицков думал о том, что в принципе мог и не говорить Сереже отворачиваться. Они столько видели, что и стесняться нечего. Дима раздраженно рыкнул, ему бы в душ сходить, а не пытаться сделать невозможное. Убрать всю сперму не получилось.  Пришлось слезть с кресла, осторожно, потому что при каждом движении можно почувствовать, как мышцы живота и ягодиц непроизвольно сжимаются, удерживая внутри то, что Дмитриев там оставил. Это странное и неприличное ощущение, но все же чуть-чуть приятное, тяжелое и теплое. Ицков сжался сильнее и услышал за спиной тихий смешок.  Не оборачиваясь, Дима показал ему средний палец с черным лаком на ногте и скрылся в санузле, держа на предплечье трусы. Джинсы, валявшиеся на полу, он поднимать не стал, решил не рисковать. Вышел довольно быстро, подняв джинсы.  — А футболку я куда бросил? — натягивая джинсы, спросил Ицков, ища ее глазами.  Нашел он только Сережу, который уже сидел на диване, листая что-то в телефоне, а рядом с ним — футболку. Внутренне Ицков позавидовал, что ему даже одеваться не надо, только член убрать в трусы и поправить ремень.  Но вспомнив, что Сереже еще убирать здесь все, и на его лице сама собой появилась улыбка.  — Тебе снимать пирсинг? — не отвлекаясь от экрана, спросил Дмитриев.  — Придурок, я еще для инсты фотки не запилил, погоди, — отмахнулся он.  Встав у места рядом с зеркалом, подняв телефон, Ицков сделал пару фотографий для себя. Повернувшись спиной и захватывая корсет на спине и край татуировки на пояснице, а также само место, где он фоткается. Несколько селфи с висящим на шее анкхом были сделаны не зря, все-таки, как считал Дима, он намного красивее, когда выебанный. Открыв сторис, он кропотливо выбирал фотографию. Пальцы зависли на секунду над строкой поиска музыки. В голову пришло только: «Happy House» Siouxsie and the Banshees. В динамике телефонов заиграл синтезатор, а следом насмешливый голос Сьюзи.  — Я думал, ты поставишь что-нибудь другое, не в тему,  — прокомментировал Сережа, заглядывая через плечо.  — Это уже мне решать, — огрызнулся Ицков, немного вздрагивая от неожиданности, он не слышал, как Дмитриев подошел к нему со спины, будто тот крался специально.  Дима нажал кнопку опубликовать. Он положил телефон в карман и вдруг резко, будто вспомнив что-то важное, сжал ягодицы. Оставшаяся сперма, которую он удерживал внутри, напоминала о себе теплым пульсирующим давлением.  Дмитриев заметил, его взгляд скользнул по напрягшимся мышцам, по тому, как дрогнули бедра.  — Все еще там? — спросил он невинно, почти учтиво.  — Не твое дело, — медленно выдохнул сквозь зубы Ицков.  — Мое, по сути я сам туда и положил, — с насмешкой протянул Сережа.  Такие шутки всегда заводили заново, ну или выполняли свой минимум, заставляли Диму хоть раз потерять свой колючий сучий взгляд, рассыпая здоровый румянец на бледном лице, но не от смущения, скорее от похоти предвкушения. — Давай сниму, еще поранишься, — сказал Дмитриев, прервав этот момент.  Ицков мысленно закатил глаза, снимать пирсинг жутко не хотелось. Но спорить с Сережей, когда речь заходила о травмоопасном проколе, было себе дороже. — Больно будет?  — Немного, не больше чем ставить.  Дмитриев работал быстро и аккуратно, обработал места проколов. Во время снятия колец он объяснял, почему важно обрабатывать раны, и просил делать это хотя бы раствором натрия хлорида.  — И сколько они будут заживать? — спросил Дима, поднимаясь с кресла. Он тут же повернулся к зеркалу, разглядывая на спине красные точки.  — Недели две. Обрабатывай, Дим, иначе шрамы останутся, — упрямо твердил Сережа, зная, что Ицков просто отмахнется.  Живот Димы предательски громко заурчал, испортив момент. Он заворчал и рухнул на диван, прямо на футболку, затем достал ее из-под себя и небрежно надел ее на себя.  Потянулся к пакету, который сам же и принес, и вытащил картонную коробку с картошкой фри и смятый в бумагу холодный бургер. Запах жареного мяса ударил в нос, или Ицков настолько проголодался, что его нос стал гиперчувствительным, и вся еда казалась очень аппетитной и даже холодный бургер казался сейчас вершиной кулинарного искусства.  Дмитриев, прислонившись к стене, видел, как Дима, не стесняясь, сунул в рот сразу три мягких картофеля, прикрыл глаза от удовольствия и шумно вздохнул.  — Настолько ты голодный? — спросил Сережа, голос ровный, но в нем проскользнула насмешка.  — А то, — с набитым ртом ответил Ицков. Прожевав, облизал пальцы. — Я же еще с утра ничего не жрал. Все ради хорошего секса.  Говорил он об этом абсолютно обыденно, будто обсуждая погоду. Развернул бургер, а после уныло оглядел его. Дима совсем забыл, что заказал бургер с листьями вместо булочек, ведь чтобы следить за фигурой, чем-то приходилось жертвовать.  Пришлось нехотя откусить, потому что живот еще переваривал сам себя. Сок потек по подбородку. Ицков вытер его тыльной стороной ладони, продолжая жевать и зажмуриваясь от неподдельного удовольствия.  — Подвинься, — коротко сказал Дмитриев и, не дожидаясь, сел рядом. Взял из своего пакета второй бургер, заботливо купленный Димой.  Ицков покосился на него, но промолчал. Только подвинул картошку ближе к Сереже. Жест, который можно было счесть заботливым, если бы он тут же не добавил: — Смотри не лопни, Серик.  — Заткнись и жуй, — беззлобно ответил Дмитриев, откусывая бургер. Какое-то время они ели молча. Тишина была уютной, в которой ни капли неловкости, что для них неудивительно.  — Слушай, — Дима вытер рот салфеткой, откинулся на спинку дивана, потянулся, футболка задралась, открывая полоску живота. — Сегодня на работе прикол был. Сережа в ответ промычал, переводя свой взгляд на Ицкова.  — Панк в магаз пришел, по нему видно, что левый, иначе бы в мой шоурум не зашел. Весь в нашивках такой. Спрашивает альбом Never Mind The Bollocks на виниле. Я ему показываю, объясняю, что там с обложкой, какой пресс. А он, ублюдок, смотрит не на пластинку, а на меня.  Дима усмехнулся, покопавшись в кармане джинсов, он достал электронную сигарету и сделал затяжку. Конечно, вся эта ситуация и ей подобные поднимали самооценку, заставляли чувствовать себя привлекательным. Дмитриев молчал.  — И говорит значит: «А ты сам что слушаешь? У меня первопресс Ramones есть, как закроешься, может сходим куда-нибудь.» Представляешь? — с довольной улыбкой болтал Ицков.  Сережа дожевал, проглотил кусок, который в горле застрял. Посмотрел на Диму долгим и тяжелым взглядом.  — Ну и что ты ответил? — Сказал, что после работы у меня тренировка, йога там, и вообще я занят, — Ицков пожал плечами, выпуская дым. — Он знаешь, расстроился, но пластинку с пистолетами купил и ушел.  — Йога, значит, — голос Дмитриева звучал странно. — Ты же ненавидишь, когда я называю это йогой, бесишься как девочка.  — Потому что это не йога, дебил, это растяжка. Йога это философия, дыхание там всякое, — Дима закатил глаза, но в уголках губ пряталась улыбка. — Но панку об этом знать не обязательно. — А то, что ты встречаешься со мной, ему знать не обязательно? Ицков повернул голову. Посмотрел на Сережу в упор. В мгновение стало страшно, что если у того какие-то там высокие чувства к Диме. Вот только Ицков этих высоких чувств не заказывал.  — Мы встречаемся? — спросил Дима тихо, поднимая бровь.  Сережа замер, почувствовав себя очень глупо, в секунду он отвернулся. Он почувствовал как кровь прилила к лицу.  — Ты понял, о чём я, — ответил он, не глядя.  Дима молчал долго. Затянулся электронной сигаретой, выдыхая и сразу убирая ее в карман. Потом внезапно наклонился и неловко чмокнул Сережу в щёку, пахло сладким дымом и самим Ицковым.  — Ревнуешь, Дмитриев, — сказал Дима с ноткой высокомерия.  — Иди нахуй. — огрызнулся Дмитриев. Он хотел бы сказать, что да, ревнует. Что для него это непросто встречи, дружеские подколы, сессии, но спорить с ним, когда он такой, было невозможно.  Ицков ткнул локтем Сережу в бок, после чего кладя голову на его плечо, а руку кладя поперек живота.  — Закажи такси, уже поздно, а тебе тут убираться, — сказал он.  Дима зевнул, прикрывая рот ладонью. Глаза слипались, на что он насильно заставил себя их открыть.  — Через двадцать минут будет, — пробормотал Дмитриев, откладывая телефон в сторону. Стоило только взглянуть на Ицкова, как тот окончательно прикрыл глаза и, видимо, задремал или делал вид.  Сережа посидел ещё минуту. Потом, стараясь не разбудить, отодвинул ближе пакет с мусором, чтобы не воняло. Поправил футболку, открывавшую часть кожи, и сам откинулся на спинку дивана, закрывая глаза, всего на двадцать минут, до приезда машины.