Сосед

Два их старых общежития, уютных и шумных, где каждая царапина на стене была знакомой, а холодильник гудел как старый приятель, наконец опустели. Расстояние между ними было всего пять минут неспешной прогулки, и за годы эта дорога стала для них родной. Теперь же пришло время переезжать в более комфортные условия. Компания организовала для них небольшую, но официальную встречу в одном из переговорных залов офиса. Восемь человек сидели за длинным столом, на котором стояли бутылки с водой и лежали папки с новыми договорами аренды. Представитель от агентства, молодой и немного нервный менеджер, который сам вырос на их музыке, объяснял условия: — …Итак, квартиры полностью меблированы, в хороших районах, с нормальной звукоизоляцией. Всё согласовано со службой безопасности. Теперь вы будете жить не по четыре человека, а по двое. Мы предлагаем вам самим решить, кто с кем будет делить жилье. Главное — чтобы всем было комфортно и это не мешало работе. Он умолк, оглядывая их. Воздух в переговорной был прохладным, стерильным, но его наполняло то же самое чувство, что и в опустевших комнатах: смесь ностальгии, нервного возбуждения и неизбежности перемен. После встречи, уже без посторонних, они собрались в самой опустевшей комнате первого блока, чтобы обсудить главное. Коробки вокруг создавали ощущение временности, последнего привала перед большой дорогой. Чан, сидя на голом матрасе, чувствовал странный ком в горле. Организовать логистику было легко. Разобраться со своими чувствами — куда сложнее. — Ладно, — его голос слегка дрогнул, и он сгладил это лёгким кашлем. — Давайте решим последний важный вопрос. Кто с кем? Условия нам озвучили, теперь наш черёд. В углу, почти слившись плечами, сидели Минхо и Хан. Они переглянулись, и в этом взгляде проскользнула целая история тихих вечеров, украденных моментов и взаимного понимания, которое давно переросло рамки простой дружбы. Хан, пряча улыбку в капюшон своего огромного оверсайз-свитшота, пробормотал: — Мы будем жить вместе. Надоело постоянно ходить туда-сюда, чтобы просто посидеть рядом. Решение было настолько ожидаемым, что Чан лишь кивнул, и в его глазах мелькнула тёплая, почти отеческая ласка. — Мы, естественно, остаёмся как есть, — заявил Феликс, сияя своей ослепительной улыбкой и обвивая рукой шею Сынмина. Тот прижался к его плечу, и на его обычно сдержанном лице появилось выражение глубочайшего, безмятежного покоя. — Менять что-то? Да ни за что. У нас всё идеально сложилось уже давно. Все кивнули. Их связь, выкованная в огне языкового барьера и отполированная до блеска годами взаимной поддержки, была одним из столпов их общего мира. Остались взгляды, невольно обращённые к Хёнджину и Чанбину. Между ними в последние месяцы сложился свой, особенный формат дружбы. Они были как две половинки одного мозгового штурма: когда Чанбин уходил в себя, Хёнджин вытаскивал его обратно простыми вопросами, а когда Хёнджин начинал метаться, Чанбин своим спокойным баритоном возвращал ему равновесие. Они нашли в другом идеального соседа по быту — того, кто не раздражает, а, наоборот, создаёт ощущение покоя. Хёнджин, откашлявшись, первым нарушил тишину. — Мы с Чанбином договорились. Будем жить вместе. У нас, — он махнул рукой, — там всё совпадает. Графики, представление о чистоте, любовь к ночным просмотрам всякой ерунды. Будет нормально. Чанбин просто кивнул в подтверждение, и на его лице промелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка облегчения. — Выходит… нам с тобой, Чонин-а, — произнёс Чан, и в его голосе прозвучала неуверенность, которую он не смог скрыть. Он ждал сожаления, неохоты. Чонин посмотрел на него, и его лицо озарила та самая широкая, солнечная улыбка, из-за которой глаза превращались в узкие щёлочки, а в комнате словно становилось светлее. — Я совсем не против, хён, — сказал он, и его голос прозвучал удивительно твёрдо и искренне. — Мне правда нравится твой подход ко всему. Как ты всё планируешь и упорядочиваешь. Хочу научиться такой же организованности. — Он сделал маленькую паузу, словно обдумывая следующее. — И английский с тобой подтяну, это точно. И… может, в спортзал вместе начнём ходить В его тоне не было ни капли сожаления, иронии или покорности. Была твёрдая, тихая решимость и что-то ещё — теплое, почти защитное. Облегчение, тёплое и успокаивающее, разлилось по груди Чана, смывая мелкую, но едкую обиду. Он кивнул, и его собственная улыбка наконец стала непринуждённой, достигнув глаз. — Хорошо. Отлично. Тогда всё окончательно решено. Позже, когда и все разбрелись по комнатам, собирая последние, самые завалявшиеся вещи — зарядки, наушники, любимые кружки — Чанбин и Хан нашли Чонина около лифта. Он стоял, разглядывая объявление на стене, которое висело там, кажется, ещё с их переезда. — Чонин-а, — окликнул его Чанбин, отводя чуть в сторону, в нишу у пожарного шкафа. Его лицо было непривычно серьёзным, без привычной мягкой улыбки. — Ты теперь с ним живешь. Это… это большая ответственность. Хан прислонился к стене рядом, скрестив руки на груди. Его взгляд из-за стёкол очков был пристальным и чуть усталым. — Давай начистоту. Чан-а… он сам себя не щадит. Вообще. Он — трудоголик до мозга костей. Если его не останавливать, он будет работать, пока не упрётся в стену. Забудет поесть, забывает про сон. Он как мотор без предохранителя. Так что тебе нужно его контролировать. Чонин слушал, и его широко раскрытые глаза постепенно наполнялись пониманием, а за ним — лёгкой паникой. — Но… как? — сдавленно выдохнул он. — Как я могу ему приказывать? Он же… он же Чан-хён. Лидер. Я не могу просто так… заставлять его что-то делать. Хан вздохнул, поправил очки. — Ты будешь не «просто так». Ты будешь его соседом. Ты будешь видеть его каждый день — утром, когда он еле глаза протирает, и ночью, когда он снова решит, что работа важнее сна. Ты будешь видеть то, чего мы, живя отдельно, не заметим. — Он тебя не станет серьёзно ругать, — добавил Чанбин, и в его голосе прозвучала лёгкая усталость. — Поверь, мы с Ханом сами регулярно загоняем его в кровать, когда застаём за работой в три ночи. Он ворчит, иногда огрызается, но в итоге… идёт. Потому что в глубине души понимает, что мы правы. А ты будешь рядом постоянно. У тебя просто не будет выбора — либо смотреть, как он сгорает, либо вмешаться. Мы на тебя надеемся, правда. Чонин молча кивал, глотая комок в горле. Грудь сдавило от тяжести возложенных ожиданий. Сосед — это одно, а вот быть тем, кто будет тащить Чана из студии за шиворот и следить, чтобы тот ел, — это совсем другое. Ответственность навалилась тяжелым грузом. Он почувствовал себя не в своей тарелке, как школьник, которому вдруг доверили вести важный проект. Но деваться было некуда. Он кивнул. — Ладно, раз вы так говорите. Попробую.

***

Поначалу всё шло гладко. Чонин старался не мешать, уважал личное пространство, но довольно быстро он столкнулся с суровой реальностью. Жить с Чаном означало быть свидетелем того, как стирается грань между днём и ночью. Свет в его импровизированной студии горел до трёх, четырёх, а иногда и до пяти утра. И Чонин понимал — это не «засиделся», это норма. Для него существовало только «работа окончена» и «работа не окончена». А работа, как известно, никогда не бывает окончена. Поэтому свет в его мини-студии горел всегда. В первую же ночь, когда далеко за полночь из-под двери всё ещё лился жёлтый прямоугольник света, Чонин, стоя в коридоре в пижаме с пингвинами, долго собирался с духом. Сердце колотилось где-то в горле. Он не мог просто приказать Чану! Но вспомнил серьёзные лица Чанбина и Хана: «Он будет работать, пока не упрётся в стену». Сделал глубокий вдох и тихо постучал, прежде чем приоткрыть дверь. — Хён? — его голос прозвучал тише, чем он планировал. — Уже очень поздно. Чан, не отрываясь от монитора, лишь пробормотал: — Сейчас, Чонин-а. Закрою вот этот проект. «Сейчас» растянулось на бесконечность. Чонин стоял на пороге, чувствуя себя бесполезным и неловким. Он понял, что простых просьб здесь недостаточно. Нужен был другой подход. — Я… я не уйду, пока ты не выключишь компьютер, — выдавил он из себя, и голос, к его удивлению, не дрогнул. Диалог зашёл в тупик. Чонин, краснея от стеснения и внутренней борьбы, просто вошёл и сел на небольшой диванчик в углу студии. Он не сказал больше ни слова. Просто сидел, уставившись в пол, создавая своим молчаливым, неловким присутствием лёгкий, но заметный дискомфорт. Через десять минут Чан, не выдержав тихого давления, с обречённым вздохом сохранил работу и выключил компьютер. — Ладно, ладно, иду. Не смотри на меня так жалобно. Это была маленькая, но победа. Однако Чан был хитер. Решив, что Чонин успокоился и сам пошёл спать, он через двадцать минут, убедившись, что в квартире тихо, попытался, как тень, проскользнуть обратно в студию. Рука уже лежала на ручке, когда из темноты гостиной раздался голос, всё ещё тихий, но уже без прежней робости: — Я же просил. Спать. Чан вздрогнул и обернулся. Чонин сидел на подоконнике, освещённый тусклым оранжевым светом уличных фонарей. В его руках была книга, но он смотрел не на неё, а прямо на Чана. — Ты что, караулишь меня? — сдавленно спросил Чан. — Да, — просто ответил Чонин. Его щёки всё ещё горели от смущения, но голос не дрогнул. — Пока ты не заснёшь по-настоящему, иди в кровать, пожалуйста. И в этом последнем «пожалуйста», произнесённом тихо, но с какой-то новой, хрупкой силой, было что-то, что сломало сопротивление Чана. Он почувствовал себя виноватым перед этим мальчиком, который сидел на холодном подоконнике ради него. Со вздохом он вернулся в спальню. И на этот раз уснул почти сразу, услышав, как через некоторое время тихие шаги приблизились к его двери, постояли несколько мгновений и удалились.

***

Однажды вечером Чан столкнулся с задачей, которую не мог решить. Он сидел за кухонным столом, погружённый в хаос из исписанных листов, открытых вкладок календаря и пустых чашек из-под кофе. Его лицо было бледным, глаза, красные от усталости, бегали по экрану планшета. Пальцы нервно барабанили по столешнице. — Ничего не сходится… — он прошептал хрипло, будто обращаясь к пустоте. — Просто… ничего не сходится. Хёнджину нужны съёмки в этот день, но у него тогда же фанамитинг в Японии со всеми! Мы не можем его разорвать! А у Феликса… — он ткнул пальцем в экран, — у Феликса в эти же даты встреча по коллаборации с брендом косметики во Франции, он ждал этого полгода! И Хан… Хан просто написал «хочу выходной» посреди всего этого ада! Как это всё совместить? Как?! Чан схватился за волосы, сжав пальцы в кулаки. Экран расплывался перед глазами от усталости. Цифры, даты, имена — всё это превратилось в одну сплошную кашу, которая не хотела складываться в понятную картину. В голове стучало: «Не сходится. Не сходится. Не сходится». Он чувствовал не злость, а глухое, тошное бессилие. Воздуха стало не хватать. Чонин наблюдал из гостиной. Он видел, как спина Чана всё больше напрягалась. Подошло время их негласного «отбоя». Набравшись решимости, которая теперь приходила уже легче, он подошёл к столу. — Хён, всё, идешь спать. — Нет! — вырвалось у Чана, и голос его был надтреснутым, хриплым от напряжения. Он посмотрел на Чонина, и в его глазах была не злость, а что-то худшее — паническая беспомощность. — Я не могу уйти. Не сейчас. Без расписания всё полетит в тартарары. Мы не можем просто пустить всё на самотёк! Он ткнул пальцем в экран планшета, и рука его заметно дрожала. — Я всё продумал, я… — голос снова подвёл его, сдавленно сорвавшись. Он был на грани, и это было видно невооружённым глазом. Чонин наблюдал за этой тихой истерикой, и внутри у него всё переворачивалось. Но он помнил чёткие инструкции: если Чан дошёл до такого состояния — значит, уже всё. Без вариантов. Он молча наклонился, выключил планшет и забрал его. — Послушай себя, — сказал Чонин ровно, без повышения тона. — Ты ничего сейчас не решишь. Только голову себе забьешь. Завтра утром всё будет выглядеть иначе. — Отдай, — просипел Чан, пытаясь вырвать планшет, но его движения были вялыми, замедленными. — Ты не понимаешь… — Понимаю, — прервал его Чонин. — Понимаю, что если ты сейчас не ляжешь, то завтра не встанешь. И всё точно рухнет. Хватит. Он не стал ждать ответа. Взяв Чана под локоть, он поднял его со стула — тот почти не сопротивлялся, словно вся энергия ушла в тот один всплеск отчаяния. Чонин отвёл его в спальню, уложил и накрыл одеялом. — Расписание… — ещё раз пробормотал Чан уже почти в полусне, уткнувшись лицом в подушку. — Спи, — был короткий ответ Чонина. Он просидел в кресле в углу комнаты до тех пор, пока тяжёлое, прерывистое дыхание Чана не сменилось ровным и глубоким. Только тогда он позволил себе устало выдохнуть и потихоньку вышел. А на следующее утро произошло чудо. Чан, проснувшись после непривычно долгого и глубокого сна, с тяжёлой головой и чувством вины, сел за планшет. И обнаружил, что запутанный клубок дат и имён… распутан. На экране красовалось идеальное, гибкое и устраивающее всех расписание. Все конфликты были элегантно решены: съёмки Хёнджина сдвинуты, фанамитинг остался неприкосновенным, поездка Феликса вписана без потерь, а для Хана нашлось окно для его выходного в обмен на работу в другой день. Это была работа чистой, ясной логики и прекрасного знания графиков каждого. Работа, которую выполнил не Чан. Её, пока Чан спал мёртвым сном, тихо собрал Чонин. Когда готовое расписание разлетелось в групповой чат, тот взорвался салютом из стикеров, голосовых и восторженных сообщений. «Хён, это гениально! Как ты всех увязал?» «Вау, Чан-ах, ты учел даже мой перелет! Спасибо!» «Это самое удобное и адекватное расписание за всю историю. Ты волшебник». Чан, читая эти сообщения, стоял посреди кухни и краснел до самых корней волос. Гордость смешивалась с жгучим стыдом и огромным облегчением. Он украдкой взглянул на Чонина, который спокойно намазывал масло на тост. Тот поймал его взгляд и просто подмигнул. Без слов. Это маленькое «я же говорил» было самым сладким и беззвучным упрёком в мире.

***

Но старые привычки умирали с трудом. Через несколько дней Чонин, проснувшись среди ночи за стаканом воды, увидел щель света под дверью домашней студии. Он тихо подошёл и приоткрыл дверь. Чан сидел за столом, уткнувшись в монитор. — Хён. Три часа ночи. Чан вздрогнул, как заяц, и быстро свернул несколько окон на экране. — А, это… Сынмин просил кое-что подправить в демке. Пустяк, — он махнул рукой, пытаясь выглядеть непринуждённо. Чонин бросил на него разочарованный взгляд. — Хён, мы же договариавались, иди спать. — Чонин-а, ну пару минут… — Нет, — коротко отрезал Чонин. Он больше не спорил. Развернулся и ушёл, плотно прикрыв дверь. Он не пошёл в свою комнату. Он прошёл в гостиную, сел на диван в темноте и набрал номер. Трубку подняли почти сразу, голос был сонный и хриплый. — Алло? Чан-хён? — Это Чонин, — его голос в тишине звучал чётко и не оставлял места для вопросов. — Ты просил его что-то делать сейчас? — Э-э… Чонин-а? Сейчас? Ну, демку одну я… — Отмени, — без предисловий сказал Чонин. — Срочно. Прямо сейчас позвони и скажи, что передумал, что это не нужно, что угодно. Он сидит за компьютером в три ночи и делает твою работу — Но она действительно нужна к… — К завтрашнему утру она будет нужна тебе ещё меньше, если Чан-хён свалится с ног. Надо было просить его о таком раньше. Ты понял меня? — В голосе Чонина не было злости. Была холодная, ровная уверенность, от которой по спине бежали мурашки. — Позвони. Или я сейчас приеду к тебе и утро для тебя не наступит никогда. В трубке послышался резкий вдох. — Я… я сейчас позвоню. — Жду, — кивнул Чонин себе, хотя Сынмин этого не видел, и положил трубку. Он сидел в темноте, уставившись в пустоту, и ждал. Ровно через две минуты из-за двери студии донёсся приглушённый звонок телефона. Чонин не двигался, только прислушивался. Потом — шаги, щелчок выключателя, ещё одни шаги, уже по направлению к спальне.

***

Но кульминация, которая окончательно перевернула всё с ног на голову, случилась позже. Чан, опьянённый новой музыкальной идеей, снова нарушил режим. Он что-то яростно набивал в секвенсоре, полностью отключившись от реальности. Было далеко за три. Чонин вошёл без стука. Свет от монитора выхватывал из темноты его неподвижную фигуру в дверном проёме. — Чан. Спать. Сейчас же. — Чонин-а, я же для команды! Такая идея пришла! — попытался отшутиться Чан, но шутка вышла плоской и слабой. — В кровать. Последнее предупреждение. Чан, уставший и раздражённый до предела, махнул рукой и демонстративно отвернулся к экрану. — Сказал же — пару минут! Отстань! Он услышал быстрые шаги. Прежде чем он успел что-либо понять, Чонин схватил его за плечо, резко развернул к себе, и оглушительно звонкий в тишине удар ладонью пришёлся по заднице через тонкую ткань домашних штанов. Это не было больно физически. Но это было настолько неожиданно, настолько… унизительно, по-детски, что у Чана перехватило дыхание. Он замер, его пальцы зависли над клавишами, а глаза удивленно округлились. В студии воцарилась гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь гулом системного блока. Он медленно, как в замедленной съёмке, обернулся. Чонин стоял, скрестив руки на груди. Его лицо было абсолютно каменным, но в глазах, суженных и тёмных, горел холодный, стальной огонь. Тот самый взгляд, который когда-то использовал против него сам Чан, когда Чонин был ещё зеленым стажером и пытался сачковать на тренировках. Взгляд старшего, обладающего властью. Взгляд главного в данной ситуации. — Я сказал, идешь спать, — произнёс Чонин, и в его голосе не осталось ни капли привычной мягкости, стеснения или сомнения. Он звучал низко, ровно и не допускал возражений. — Или следующее будет не рукой. В этот момент до Чана наконец дошло. В вопросах сна, еды и того, не падает ли он замертво от усталости, последнее слово было не за ним, Бан Чаном. Оно было за этим парнем в пижаме с пингвинами, который мог запросто дать ему по заднице. И никакой титул лидера здесь не катил. Без единого слова, с горящими от стыда, смущения и странного, всепоглощающего облегчения щеками, Чан сохранил файл, выключил компьютер и послушно поплёлся в спальню. Он лег, уткнулся лицом в подушку и закрыл глаза, моментально засыпая.

***

Бывали периоды, когда работа занимала, казалось, все 24 часа в сутках. Подготовка к новому релизу, съёмки клипа, последние штрихи к альбому — в такие дни Чан пропадал в компании до рассвета вместе с Ханом и Чанбином, погружённый в мир семплов, текстов и аранжировок. Чонин понимал, что это необходимость. Он не звонил, не писал сообщения, просто ждал, когда Чан, наконец, падал без сил на кровать на рассвете, буквально засыпая в одежде. Осторожно, чтобы не разбудить, он вынимал из кармана штанов или из ослабевшей руки телефон. С утра начинался ад. Телефон взрывался звонками и сообщениями уже с семи утра. Первым обычно звонил менеджер. — Чан-а, прости, что рано, нужно уточнить по контракту на… — Алло, — в трубке звучал не сонный, хриплый голос Чана, а чёткий, собранный и слегка прохладный голос Чонина. — Это Чонин. Чан-хён только лёг спать после ночной работы. Что нужно уточнить? Можете сказать мне, я передам, когда он проснётся. Или, если срочно, могу соединить вас с ответственным менеджером проекта. В голосе не было неуверенности. Была вежливая, но твёрдая деловитость. Менеджер, ошеломлённый, обычно бормотал: «Э-э… нет, ничего срочного, пусть отдохнет», и бросал трубку. Потом звонили мемберы. Чаще всего Сынмин или Феликс. — Чан-хён, мы сегодня во сколько? Я забыл, в чате искать лень… — В чате всё есть, хён, — парировал Чонин, и в его тоне появлялась лёгкая, но ощутимая сталь. — Расписание на этой неделе не менялось. Посмотри, пожалуйста. Чан-хён спит. Если звонок был действительно деловым — от продюсера, звукорежиссёра — Чонин действовал иначе. Он слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы («Какой именно трек?», «На какой стадии микс?», «Кому передать файлы?»), а затем либо сам решал вопрос (пересылал нужные файлы, связывал нужных людей), либо чётко фиксировал задачу, чтобы передать Чану, когда тот проснётся. Он научился быть этим буфером, этим «микролидером», пока старший отдыхал. Но самое главное — его ответы тем, кто звонил по пустякам или от лени, быстро стали легендарными. Он не кричал. Он говорил спокойно, даже вежливо, но так, что по спине бежали мурашки. — Если вопрос не стоит того, чтобы будить человека, который работает за троих, может, не стоит и звонить? — мог он сказать, и пауза после этого была красноречивее любых криков. Или, в ответ на особенно наглый запрос что-то срочно сделать: «Вы уверены, что это срочнее, чем его сон, без которого завтра не будет вообще никакой работы? Давайте расставим приоритеты». Слово «идиот» он, конечно, не употреблял (пока). Но его способность поставить на место одним лишь тоном и железной логикой была не менее эффективна. Вскоре по группе и среди ближайшего рабочего окружения поползло неписаное правило: «Звонить Чану сейчас опасно. Трубку может взять Чонин. И он тебе такого накостыляет словечками, что мало не покажется. Он же не робкий одуванчик, он может и послать… культурно, но так, что запомнишь надолго».

***

Чан никогда не болел. Вернее, он не позволял себе болеть. Поэтому, когда он проснулся с ощущением, будто в череп ему вбили раскалённый гвоздь, а всё тело ломило, первой его мыслью было не «Ой, плохо», а «Чёрт, съёмки в десять». Он с трудом выкатился из кровати и, пошатываясь, поплёл на кухню, где Чонин уже завтракал. Тот поднял на него взгляд и замер с ложкой на полпути ко рту. — Хён? — Всё… всё в порядке, — прохрипел Чан, пытаясь звучать убедительно, но его голос был слабым и сиплым. — Просто не выспался. Надо собираться, съёмки… Чонин молча встал, подошёл и без предупреждения приложил ладонь к его лбу, а потом к шее. — Температура под сорок, — констатировал он ровным голосом, в котором уже не было места для обсуждений. — Ты что, дебил? Ты никуда не едешь. — Не могу, Чонин-а, это же… — Молчи. — Чонин взял его под локоть с такой силой, от которой не было смысла сопротивляться, и поволок обратно в спальню. Он уложил Чана, накрыл одеялом, сунул под мышку термометр. — Лежи. Не шевелись. Затем он вышел. Чан, слабый и оглушённый жаром, лежал и слушал, как в гостиной раздаются отрывистые, чёткие фразы. Чонин говорил по телефону, и его тон не оставлял сомнений в том, кто здесь сейчас принимает решения. Первым был звонок их личному менеджеру. — …Да, срочно. Чан-хён тяжело заболел, температура. Вам нужно приехать сюда и побыть с ним, пока я не вернусь… Нет, я не могу остаться, я еду на съёмки … Потому что съёмки нельзя отменить. Вы же взрослый человек, справитесь: дать воды, таблетку, врача вызвать, если что. Я вам список всего на холодильник оставлю. Через полчаса жду. Пауза… Видимо, менеджер что-то возмущённо говорил с другой стороны. Голос Чонина стал ниже и твёрже. — Слушайте, он тоже человек, а не робот. У него может подняться температура, и он имеет право при этом валяться в кровати, а не ехать на площадку. И вообще-то, — тут в голосе Чонина появились стальные нотки, — мы и без Чан-хёна можем съездить на съемки, мы все тут профессионалы. Если у вас есть конкретные вопросы по сегодняшней работе — задавайте их мне, пожалуйста. Я всё узнаю и решу на месте. А вы… вы же разучились звонить Чану по каждому пустяку? Вот и разучитесь полагаться на него каждую секунду. Он тоже может болеть. Он бросил трубку без лишних церемоний. Затем последовал короткий, деловой звонок на съёмочную площадку, где он представился, объяснил ситуацию и заверил, что по всем вопросам можно звонить напрямую ему. Через двадцать минут на пороге квартиры, слегка запыхавшийся и смущённый, стоял их менеджер. Чонин уже был одет и собирал сумку. — Всё просто, — сказал он, не тратя времени на приветствия. — Он спит. Температура 39.2. Вот вода, вот таблетки — дать, если проснётся и будет жаловаться на боль. Вот номер нашего врача. Я написал всё на стикере на холодильнике. Я буду на связи. Если что-то серьёзное — сразу звоните. Если вдруг вздумается, что он здоров и ему надо ехать на съёмкии — игнорируйте и уложите спать. Менеджер, всё ещё под впечатлением от утреннего разговора, лишь кивал. Чонин зашёл в спальню попрощаться. Чан лежал с закрытыми глазами, но не спал. — Всё под контролем, — тихо сказал Чонин, поправляя одеяло. — Менеджер тут, будет присматривать. Я еду на съёмки. Не умрёшь без меня. — Спасибо… — прошептал Чан, и в этом слове была вся его слабость и огромное облегчение. — Не за что. Спи, я скоро вернусь. На съёмочной площадке Чонин держался с непривычной для многих твёрдостью. Он не пытался заменить собой Чана, но безупречно выполнял все его задачи: общался с режиссёром, передавал указания, следил за графиком. Когда кто-то из продюсеров начал паниковать по поводу отсутствия главного лица, Чонин мягко, но недвусмысленно пресёк это: — Чан-хэн сегодня нездоров, это нормально. Все решения по сегодняшнему дню я согласую с ним удалённо или принимаю сам, если вопрос срочный. Если есть претензии — они ко мне. Но давайте сначала попробуем сделать всё так, как планировалось, просто без его физического присутствия. Уверен, справимся. И они справились. А в групповом чате тем временем гуляла новая легенда: о том, как Чонин не только уложил лидера с температурой, но и поставил на место руководство, отправив к нему в качестве «няньки» самого менеджера. После этого дня даже самые тревожные из сотрудников твёрдо усвоили: группа может работать в любом составе, независимо от присутствия лидера.

***

С тех пор баланс сил в группе был закреплён окончательно и бесповоротно. Все мемберы прекрасно знали: звонок от Чана — дело обычное, рабочее, часто творческое, но если на экране их телефона всплывало имя Чонина, по спине даже у самого смелого из них пробегал лёгкий, но отчётливый холодок. Это был знак, что кто-то перешёл черту. Неважно кто: продюсер, который загнал дедлайн, менеджер с внеурочной встречей или сами мемберы с какой-то глупостью. Звонок от Чонина означал, что Чан перегружен, не спит или забыл поесть, и теперь его личный охранник вышел на связь, чтобы эту проблему устранить. И устранял он её быстро, чётко и без сантиментов. Извиниться и исправить ситуацию нужно было немедленно, иначе можно было нарваться на такие неприятности, о которых даже думать не хотелось.

***

Чан залип за ноутбуком, когда зазвонил телефон — Хан, с каким-то срочным вопросом по аранжировке. Рука автоматически потянулась к трубке. Телефон исчез. Чонин, проходивший мимо, взял его, ответил и, не отрывая спокойного взгляда от Чана, сказал в трубку: — Он занят. Ест. Перезвони позже. Положил аппарат на стол, а перед Чаном поставил тарелку с едой, которую тот проигнорировал уже два часа. — Пока не доешь, никуда, — сказал он просто и сел напротив, уставившись в свой телефон, явно намереваясь ждать. Чан вздохнул, отодвинул ноутбук, потянулся к ложке. И этого всегда было достаточно.