The Most Dangerous Thing (Is To Love)

«Когда я думаю больше, чем хочу думать,

я делаю то, чего не должен.

Я пью больше, чем следовало бы,

потому что это возвращает меня к тебе»

— Джеймс Шелтон, Lilac Wine

Август 1983 года. Билли избегает её. Не случайно — нарочно. С того самого дня на пляже он не смотрит ей в глаза. А если и говорит — то тише, ровнее. Меньше «засранка». Меньше яда. Зато больше пауз, пустоты и холодной отстранённости. Макс не уверена, что хуже: когда он режет словами — или когда будто бы стирает её из поля зрения. Наверное, так правильнее. Они уже дважды перешли черту, которую не должны были пересекать вообще. И всё же, это больно. Макс не понимает, почему он её сторонится. Он что, решил поступить «как надо»? (С каких это пор Билли вообще волнует, что «надо»?) Или просто медленно, аккуратно отталкивает её, чтобы не было слишком больно? Когда он затащил её на доску, она не думала ни о поцелуях, ни о том, как выглядит со стороны. Она вообще была занята куда более насущной мыслью: я сейчас утону. Поцелуй стал неожиданностью — почти шоком. Теперь же Макс прокручивает всё снова и снова. Её губы были холодными? Мокрыми? Она выглядела глупо? Она вообще знала, что делает? Макс не привыкла сомневаться в себе. Не привыкла разбирать себя по косточкам, особенно из-за парня. Обычно она либо хочет — либо нет. А тут… всё перекручено, смазано, не по плану. Она злится на себя за это, резко встряхивает головой и ищет, чем бы отвлечься. Билли, конечно, нет дома. Где он — неизвестно, и в его комнату она не полезет. После прошлого раза — точно нет. Да и что она там найдёт? Ответы? Билли явно не из тех, кто ведёт дневники и оставляет подсказки о своём внутреннем аду. Макс с тяжёлым вздохом падает на диван и начинает бездумно щёлкать каналы, упорно думая о Билли и одновременно стараясь думать о чём угодно, только не о нём. На часах всего десять утра. Впереди — длинный, пустой день. Вчера она часами гоняла на скейте по улице, и сегодня тело ноет так, что кататься не вариант. Друзья разъехались — кто на каникулы, кто к родственникам, кто залип в своих отношениях. Макс оставляет включённым «Чужого» — фильм, который она видела раз пятьдесят. Он уже не пугает. Скорее убаюкивает. И тут её взгляд цепляется за бар Нила. Ром — дешёвый. Текила — ещё дешевле. Виски — подозрительно дорогой. Макс садится на пол перед шкафчиком, скрестив ноги, и начинает прикидывать, что можно попробовать так, чтобы Нил не заметил. По-настоящему она никогда не пила. Пара глотков пива — максимум, и то под надзором отца, чтобы посмотреть, как она скривится. А Билли пьёт так, будто это лучшее, что вообще придумало человечество. Что я упускаю? — думает Макс. Она тянется за виски. Открывает, нюхает. Запах — «дорогой», но совсем не заманчивый. Всё равно подносит бутылку к губам, наклоняет голову, и золотистая жидкость заливается в рот. Она держит её на языке, как будто решает — можно ли это вообще проглотить, — и в конце концов глотает. По телу пробегает дрожь. Вкус — как горящие покрышки. Зато в груди расползается странное тепло. — Отвратительно, — решает Макс. Она вытирает горлышко бутылки краем футболки, ставит её обратно, аккуратно разворачивая этикетку точно так же, как было. Ладно. Текила. В фильмах её пьют с солью и лаймом. А в ящике как раз валяется лайм, который вот-вот превратится в камень. Макс тащит бутылку на кухню, наливает «на глаз» в стакан — потому что рюмок в доме нет, только барный джиггер — и возится с лаймом дольше, чем хотела бы признать. Она замирает. Вдыхает. Сначала соль? Потом лайм? Или наоборот? Да какая разница — всё равно будет гадость. Она облизывает руку, сыплет соль, залпом выпивает, тут же вгрызается в лайм. В этот раз глотает быстрее, но тело всё равно передёргивает целиком. Макс долго смотрит на бутылку текилы, потом достаёт из холодильника банку колы и трубочку. Следы преступления убраны, стакан со льдом готов, она возвращается на диван и ждёт. Ничего. — Тупая текила, — бормочет она. — Может, Билли её разбавляет. Она встаёт, слегка покачнувшись, и возвращается к бару. Теперь — ром. Сначала кола (ошибка новичка), потом ром, количество которого определить уже невозможно. Бутылка остаётся рядом — на всякий случай. Она делает глоток. И вдруг — нормально. Даже… приятно. Макс делает длинную затяжку через трубочку и откидывается на спинку дивана. Мир внезапно становится мягче, добрее, проще. — Скажи им, Рипли! — радостно комментирует она экран. — Скажи этим идиотам! Фильм заканчивается как в тумане. Макс не замечает, как заваливается набок и засыпает. Она не просыпается, когда Билли возвращается. Он шумит, идёт прямиком на кухню, хватает пиво Нила, падает в кресло и выпивает почти половину залпом. И только потом замечает её. И бутылку рома. — О, блядь… Он нюхает пустой стакан. — Господи Иисусе… Билли быстро выливает остатки, промывает стакан, наливает воды, ставит ром обратно и садится рядом, тряся Макс за плечо. — Макс. Эй. Просыпайся, чёрт возьми. Она что-то бормочет и отмахивается. Билли напрягается: если Нил вернётся и увидит её в таком виде, ему конец. Он трясёт её сильнее. — Макс! Она открывает глаза, хмурясь. — Чё надо… — Пей! — приказывает он, приподнимая её голову. Она послушно глотает воду, моргает — и Билли узнаёт это выражение лица. Он едва успевает поставить стакан, прежде чем подхватывает её и тащит в ванную. Макс едва держится на ногах, когда он ставит её перед унитазом. Он закрывает дверь и прислоняется к ней спиной, слушая, как её выворачивает. Потом — смыв, возня, слабый стон. Она выходит бледная, как призрак. — О боже… — Нет, это я, — бурчит он. Она криво усмехается. — Очень смешно… Почему вообще люди пьют? Она качается, и Билли ловит её за талию. Она наваливается на него всем весом. Он снова поднимает её — легко, будто она ничего не весит — и несёт в комнату. — Для начала, они не хлещут дешёвый ром в первый же раз, — говорит он. — Ты о чём вообще думала? Он усаживает её на кровать, ставит рядом ведро. — Мне было скучно, — говорит она просто. — Только не опять, — стонет он. — Спи. Я скажу Сьюзан, что у тебя живот болел. Он уходит. А Макс его не останавливает. Она просыпается ночью — в тишине, в темноте, с тяжёлым одиночеством под рёбрами. Остатки рома толкают её на глупость. Она идёт в ванную, потом — по коридору, к двери Билли. Тихо закрывает её за собой и даже поворачивает замок. В комнате тепло. Воздух густой, почти живой — как в логове зверя. Пока не передумала, Макс забирается к нему в постель. Билли не просыпается, но чувствует тепло. Он поворачивается, притягивает её к себе, обхватывает за талию, утыкается лицом в её волосы и глубоко вдыхает. Его дыхание выравнивается. Макс лежит неподвижно. Его тело горячее, тяжёлое, уверенное — слишком настоящее. Она не знает, что будет утром, и старается об этом не думать: не знает, проснётся ли он злым, оттолкнёт ли её, сделает вид, что ничего не было. Но сейчас ей хорошо. Сейчас, в его руках, можно на секунду притвориться, что между ними не было злости и боли, резких слов и перекошенных взглядов. Что они не застряли в этой фальшивой семье, где их упорно называют братом и сестрой, хотя между ними давно что-то другое. Они знакомы всего полгода. И всё же именно рядом с ним она вдруг ловит себя на странном, почти запретном ощущении — будто можно не держать оборону. Наверное, это ром. Или, может быть, нет. Это — её последняя осознанная мысль, прежде чем она снова проваливается в сон. Просыпается Макс уже утром, когда комнату Билли заливает приглушённый свет: калифорнийское солнце пробивается сквозь тёмно-синие шторы. Она просыпается оттого, что Билли прижимается к ней сзади, медленно, настойчиво, его бёдра трутся о её ягодицы поверх полиэстеровых шорт. Рука, небрежно перекинутая через её талию, ползёт выше — под футболку. Огрубевшая ладонь, мозоли у основания пальцев от штанги, царапают кожу неожиданно приятно, почти вызывающе. Он целует её шею. Легко, дразняще, будто пробует на вкус. Его губы тёплые, а щетина на подбородке шершаво скользит по коже, оставляя за собой странное, сбивающее с толку ощущение. Макс почти уверена, что он не понимает, кто именно сейчас рядом с ним. И она не знает, как это сказать. Не знает, когда это сказать. А потом его ладонь накрывает её грудь — сжимает резко, уверенно — и воздух будто выбивают из лёгких. Мысли рассыпаются. Слова исчезают. Даже если бы она знала, что сказать, — она бы не смогла. Билли резко переворачивает её на спину, нависает сверху и накрывает её губы своими. Этот поцелуй — совсем другой. Грубый. Жадный. Наполненный очевидным, не прикрытым желанием. В нём нет той неловкости и полусна, что были раньше, нет мальчишеской неуверенности. Это тот самый поцелуй, каким Макс всегда представляла «настоящие» поцелуи из фильмов — между людьми, которые хотят значительно больше, чем просто поцелуи. Её накрывает паника. Он тяжёлый, сильный, прижимает её к матрасу так, что отступать просто некуда. Она не может отстраниться. Его пальцы уже тянут за пояс её шорт. И самое страшное, что его глаза ещё толком не открыты. И тут они оба замирают. — Макс? Голос Нила. Из коридора. Пауза. — Билли? Билли просыпается мгновенно. Осознание бьёт, как холодной водой. Его глаза широко распахиваются. — Вставай! — шипит он. Он откатывается в сторону, давая ей возможность подняться, и Макс замечает, как он резко отворачивается, торопливо поправляя одежду. Она думает быстро. Срывается к двери, поворачивает замок — как раз в тот момент, когда Нил дёргает ручку с другой стороны. — Ну ладно! Извини, что спросила! — нарочито громко говорит Макс, театрально всплёскивая руками и отчаянно жестикулируя Билли, чтобы он вернулся в кровать. Он послушно ныряет под одеяло, натягивая его на бёдра. Макс распахивает дверь и встаёт напротив Нила, изображая такое же удивление, как и он. — Что ты тут делаешь, Максин? — гремит Нил, хмурясь. — Я хотела проверить, нет ли у Билли моей кассеты, — с отвращением и раздражением бросает она. — Он говорит, что у него её нет. Билли мастерски изображает сонную тупость: — С чего бы мне брать твою кассету? — Не знаю! Она пропала! Может, ты её случайно взял! — Сейчас шесть утра, Макс! — голос Билли повышается. — Спроси меня об этом днём! Для Нила этого достаточно. Почти нормальная, почти невинная ссора «брата и сестры». Он качает головой. — Просто прекратите. Оба. Макс, иди к себе. Она проходит мимо него и едва не врезается в мать в коридоре. — Думаю, тебе уже лучше? — спрашивает Сьюзан. Макс зависает на секунду, вспоминая, что официально она «болела». — Да. Не рвало. Просто…было как-то мутно. Сьюзан улыбается натянуто. — Ну и хорошо. Я сейчас приготовлю завтрак. — Угу, спасибо. Я жутко голодная, — врёт Макс, хотя голова всё ещё тяжёлая, а в желудке мутит. Она закрывается у себя в комнате и падает на холодную кровать, прокручивая в голове последние минуты снова и снова. Билли не был в ужасе, когда понял, что это она. Она не знает, будет ли он злиться. Не знает, как он вообще теперь на неё посмотрит. Но в одном она уверена точно. Она совсем не готова пойти туда, куда он явно собирался. И — что пугает сильнее всего — ей понравилось гораздо больше, чем она готова себе признать.