The Most Dangerous Thing (Is To Love)

Сентябрь 1983 года. Иногда Билли снятся сны. Он вскрикивает во сне, машет руками, будто отбивается от кого-то, бьёт по воздуху. Просыпается с ноющей челюстью — всю ночь скрипел зубами. Почти никогда не помнит деталей. Только ощущение: темно, тесно, он либо дерётся, либо бежит, либо тонет. Этого ему хватает. Он и не пытается удержать сны в памяти. У Билли кошмары. Но — никогда, когда он спит рядом с Макс. Это, в общем-то, к лучшему. Если бы Нил хоть раз услышал, как он кричит по ночам, он бы выбил дверь — и нашёл Билли в постели Макс. И Билли не уверен, что пережил бы это. Ирония в том, что именно тогда — впервые за всю его чёртову жизнь — он был бы невиновен в том, в чём Нил его бы обвинил. Ну… почти. Да, он воровал у Макс поцелуи, прикосновения. Но каждый раз, оказываясь в её кровати, он останавливался. Макс умеет цеплять. Не нарочно — просто тем, что не прогибается. В ней есть это спокойное упрямство, от которого у него сводит челюсти. Если он ведёт себя как последний мудак, она не отступает и не сглаживает углы. Она смотрит прямо, отвечает, держит позицию. И он знает: иногда она специально нажимает, проверяет, насколько далеко он зайдёт. Он пытался её оттолкнуть — холодом, резкостью, молчанием. Не вышло. Макс не уходит. Не потому что нуждается в нём, и не потому что держится за него. Она остаётся так, будто уже решила что-то внутри себя — и теперь просто ждёт, когда он перестанет бегать. И это не та слепая, липкая преданность, которую он получает от девчонок, с которыми спит. У Макс слишком много самоуважения для этого. И это не жалость — а он ненавидит жалость больше всего. Это что-то другое. Упрямая уверенность в том, что он — не тот монстр, которым пытается казаться. И не тот, кем сам себя считает. Этот её взгляд, когда он срывается… Ровная спина. Прямой взгляд. Холодная, честная оценка, будто она говорит без слов: я знаю, кем ты пытаешься быть. И это не ты. Я буду здесь, пока ты сам это не поймёшь. Это бесит до дрожи. И одновременно — это единственное, что заставляет его чувствовать себя хоть немного живым. Макс видела его худшим — и не возненавидела. Не выгнала из своей постели. Целовала в ответ. Иногда он её хочет. Иногда — проверяет. Как далеко он может зайти, прежде чем она сдастся? Он никогда не ударил бы её. Даже мысль об этом вызывает тошноту — стоит представить отметины на её светлой коже, и внутри что-то скручивается, сжимается до боли. Он бы не раздумывая вцепился в горло любому, кто осмелился бы к ней прикоснуться. Но он всё равно причиняет боль. Словами. Интонацией. Холодом. Он умеет быть резким, язвительным, намеренно задевающим — так, чтобы оставить след, пусть и невидимый. Не потому что хочет. Скорее потому, что это единственный язык, который у него остался, когда становится страшно. Он не признаётся себе в этом, но Макс пугает его. Не тем, что может сделать — а тем, что может дать. Тепло без условий. Принятие без сделки. Тишину, в которой не нужно быть настороже. Потому что если он позволит себе в этом нуждаться — по-настоящему, до внутренней дрожи — она сможет однажды уйти. И тогда от него не останется ничего. Он слишком хорошо знает, как это — когда у тебя что-то забирают, не оглядываясь. И он боится, что никогда не станет тем, кто ей нужен. Он не видел хорошей любви. Ни разу. Ни вблизи, ни издалека. Одному — безопаснее. Поэтому, когда он просыпается первым — с похмельной тяжестью в голове, с руками, судорожно обхватившими её талию, с щекой на её груди, будто он держится за неё из последних сил — он не задерживается. Утро. Скоро проснутся Нил и Сьюзан. Риск слишком большой. Он аккуратно выбирается из тёплой постели Макс и пролезает обратно через окно, стараясь не думать о том, как её волосы вспыхивают медным огнём в раннем солнце. О том, как её запах остаётся на его коже. Возвращаться к себе с каменным стояком — то ещё удовольствие. Поэтому он идёт в ванную, включает обжигающе горячий душ и решает проблему там, отчаянно стараясь не думать о Макс. Не выходит. Он выходит злой. Кожа красная, с волос капает вода. Он кое-как вытирается, натягивает баскетбольные шорты и идёт к штанге. Час. Потом ещё. Когда дом начинает оживать, он выходит за стаканом воды и почти врезается в Макс в коридоре. Она успевает упереться ладонями ему в грудь, чтобы не влететь в него полностью. Он мокрый от пота. Одна её ладонь скользит, и он рефлекторно ловит её за запястье. Держит чуть дольше, чем нужно. — Смотри куда идёшь, — шипит она, отступая. — Сама смотри, — огрызается он по-детски. Когда он отпускает её руку, их пальцы задевают друг друга — и по обоим будто бьёт током. В коридоре появляется Нил. — Будь вежлив с сестрой, — бросает он. Потом окидывает Билли взглядом. Тот выглядит слишком хорошо, а это почти гарантия недовольства. — И надень футболку. Билли молча отступает. В глазах — ярость, которую нельзя выплеснуть. Что бы он ни сделал, этого всегда будет недостаточно. Для любого другого отца сильный, красивый сын был бы поводом для гордости. Для Нила — угроза. Но если бы Билли целыми днями валялся на диване и расплылся, как тесто, Нил ненавидел бы его не меньше. Он запирается у себя и снова берётся за штангу. Между желанием врезать отцу в нос и попыткой игнорировать тот факт, что случайное касание пальцев Макс действует на него сильнее, чем голая Стейси, — ему хватает злости ещё на час. Теперь, когда дом проснулся, он врубает кассету новой группы — Metallica. Они звучат так же злобно, как он чувствует себя постоянно. Билли подсел на жжение в мышцах. На боль. На любое физическое ощущение, которое хоть ненадолго заглушает ту пустоту внутри. Он доводит себя до отказа почти во всех мышцах и уже чувствует себя размазанным, как желе, когда в дверях появляется Макс. Она замирает. Рот чуть приоткрыт. Оценивает его без стыда. Билли почти улыбается. Её взгляд — такой же откровенный, как неприязнь Нила. Она краснеет, опускает глаза и бормочет: — Нил сказал… звонили из гаража. Тед говорит, там есть кое-что, что тебе стоит увидеть. У Билли подпрыгивает сердце. Тед всё лето искал для него только одно: Chevy Camaro Z28 — по цене, которую он мог бы себе позволить.