Тайфун

      Юджи стремглав ворвался в комнату, на пути сшибив дверь палаты ко всем чертям; он бежал сюда на всех порах с самого Сендая, отчего теперь комната перед глазами слегка качалась — но ему не требовалось зрение, чтобы понять, что все плохо. Он не успел.       За долгие годы своей жизни он прекрасно запомнил, как ощущается присутствие смерти.       Палата ею пропиталась.       На кровати лежала его жена, прижимая к груди в защитном жесте крошечное создание, все еще покрытое разводами крови и прикованное пуповиной к мертвой матери.       Юджи прошел внутрь палаты, переступив через труп акушера. Собственные ноги мгновенно налились свинцом, но он преодолел разделявшие его от кровати три шага. Его юная жена смотрела в потолок стеклянными, невидящими глазами — ее можно было бы принять за живую, если бы не это. Его рука не дрогнула, когда Юджи прикрыл ее веки.       Он проигнорировал сердце, пропустившее удар. Он не успел.       За эти десятилетия он похоронил бессчетное число дорогих ему людей — но каждый раз боль была, как в первый. К горести утраты все же невозможно привыкнуть — можно лишь приноровиться ее скрывать.       От вины, захватившей сердце в тиски, его отвлек раздавшийся вдруг тихий плач. Этот писк был очень слаб, едва слышен, но в сердце Юджи мгновенно хлынула надежда: его ребенок был жив!       Дрожа от накатившего волнения, Юджи осторожно стал вытаскивать новорожденного сына из предсмертной хватки матери; но стоило тонкой больничной простыне, прикрывавшей малыша, чуть съехать, он замер.       На затылке ребенка проступал паттерн чересчур знакомых черных отметин.       Юджи единым движением сорвал с новорожденного простыню, покрывшись холодным потом от страшной догадки. Малыш зашелся протестующим плачем от исчезнувшей ткани, когда волна прохладного больничного воздуха обдула показавшиеся на свет четыре руки.       Он резко втянул воздух через плотно сжатые зубы и в бессилии прикрыл глаза, отступив от кровати на шаг.       Минуту. Ровно столько времени он дал себе, чтобы прийти в себя.       Двадцатипятилетний Юджи Итадори не смог бы оправиться после этого. По крайней мере, столь быстро. Но у сорокапятилетнего Юджи Итадори не было ни времени, ни сил, чтобы сокрушаться о своей незавидной судьбе — не тогда, когда убившее его жену проклятие все еще сновало поблизости.       Крошечным рассечением он срезал пуповину ребенка и обратной проклятой энергией быстро залечил место среза. Затем осторожно, словно обращаясь с мыльным пузырем, он подхватил малыша на руки. Мягкое, крошечное тельце ощущалось до невозможного неправильным в его грубых ладонях — но Юджи постарался устроить ребенка как можно удобнее на своем предплечье.       Почувствовав человеческое тепло, малыш затих и уставился на него влажными от слез глазами. По-крайней мере, только двумя — судя по маленьким прорезям на его щечках, ребенок обладал и второй парой.       — Очень коварно, — бесцветным тоном заметил Юджи, глядя ребенку в глаза, — переродиться в теле моего сына. Но меньшего я от тебя не ждал, Сукуна.       Малыш тихо захныкал.       Юджи, прижимая сына к груди, направился к выходу из палаты.       На пороге комнаты ему нестерпимо захотелось обернуться, чтобы в последний раз взглянуть на жену — но поднявшееся внутри презрение к себе не позволило.       Он не достоин. В конце концов, он не успел.