Сволочь и я

Стив плохо спал. Нет, это было не то слово. Он не спал вообще. Лежал в темноте, уставившись в потолок, где тени от уличного фонаря через занавеску складывались в какие-то дурацкие фигуры, и каждая из них почему-то напоминала Билли: вот кудрявая голова, вот лениво откинутое плечо, вот эта чёртова улыбка, которая даже в темноте казалась острой. Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку, пытаясь выдохнуть из себя сегодняшний вечер. Но воспоминания лезли, как тараканы из щелей: как Билли сидел напротив, писал аккуратно, почти красиво; как поймал его взгляд и не стал издеваться — просто улыбнулся уголком рта, тихо, почти по-человечески; как ушёл без подкола, без «принцессы», без ничего. Просто «спокойной ночи, Харрингтон». И это было хуже всего. Потому что когда Билли играл в свою игру: толкался, шептал, касался «случайно», прижимал взглядом — Стив знал, как отвечать. Злился. Огрызался. Толкал в ответ. Это была знакомая территория: ненависть, адреналин, искры, которые горели под кожей и не давали задохнуться от скуки. А вчера Билли просто… выключил всё. Стал нормальным. Сосредоточенным. Почти заботливым, чёрт возьми. И Стиву вдруг стало пусто. Он ненавидел это чувство сильнее, чем изюм, сильнее, чем когда Нэнси сказала «нам нужно поговорить», сильнее, чем любой пропущенный бросок на последней секунде. Потому что, когда Билли был ублюдком, всё было понятно. А теперь? Теперь Стив лежал и злился не на него, а на себя. За то, что заметил, как красиво падает свет на его скулу. За то, что не отодвинулся, когда колено прижалось. За то, что весь вечер ждал подвоха, а когда его не было, почувствовал….разочарование? Он перевернулся на спину, выругался в потолок тихо, матерно. Руки сами сжались в кулаки. Захотелось встать, разбить что-нибудь, заорать. Но вместо этого он просто лежал, чувствуя, как злость медленно превращается в какую-то липкую, тяжёлую обиду. Билли решил прекратить? Нет. Стив сам сказал: «Ещё раз тронешь — сломаю руку». И Билли послушался. Взял и послушался. Просто взял и стал… нормальным. Где такое видано, блять? Утром он встал с ощущением, будто кто-то всю ночь бил его по рёбрам тупым предметом. Голова гудела, глаза резало от недосыпа, во рту был вкус вчерашней злости. Он надел первую попавшуюся футболку, джинсы, кроссовки. Даже не посмотрел в зеркало. Зачем? Чтобы увидеть, как под глазами синяки от бессонницы и как скулы напряжены, будто он уже готов врезать кому-то? В школе всё было как всегда: гул в коридорах, хлопанье шкафчиков, чей-то смех, чей-то крик. Стив шёл на автопилоте, кивал знакомым, отвечал односложно. Но внутри всё кипело. Он был зол. По-настоящему зол. На Билли, за то, что тот взял и прекратил. На себя, за то, что это его так задевает. На весь этот долбаный мир, за то, что не даёт просто ненавидеть по-честному, без этих подлых вопросов в голове. На третьем уроке он увидел Camaro на парковке через окно. Синяя, как всегда наглая. Билли был в школе. И Стив почувствовал, как внутри что-то сжимается: смесь облегчения и ярости. Он не пришёл вчера, чтобы продолжить. Он пришёл, чтобы… что? Чтобы Стив сам сорвался? Чтобы доказать, что может быть лучше? Чтобы посмотреть, как Стив будет мучиться? К обеду злость перешла в какое-то нервное, дёрганое состояние. Стив сидел за столом с Нэнси и Джонатаном, ковырял еду, не чувствуя вкуса. Ноги сами подрагивали под столом. Он то и дело оглядывался и искал светлые кудри, широкие плечи, эту чёртову ухмылку. Но Билли не появлялся в столовой. Ни разу. И это только подливало масла. К четвёртому уроку Стив уже был как на иголках. Каждый звук в коридоре заставлял его вздрагивать. Каждый раз, когда кто-то проходил слишком близко, он напрягался, ожидая знакомого запаха одеколона и табака. Но Билли не подходил. Не смотрел. Не подкалывал. Просто существовал где-то на периферии, как мина замедленного действия. Библиотека после уроков встретила их полумраком и запахом старой бумаги. Дальний стол у полок с биологией был пуст. Стив пришёл нарочно первым. Бросил рюкзак на стул, сел, открыл тетрадь, но пальцы дрожали. Он ждал. Злился. Ненавидел себя за то, что ждёт. Билли появился через семь минут. Вошёл тихо, без обычного театрального размаха. Джинсовая куртка расстёгнута, майка чёрная, волосы чуть растрёпаны, как будто он только что провёл по ним рукой. Он увидел Стива, коротко кивнул. Без улыбки, без «принцессы». Просто кивнул, как нормальный человек. Сел напротив. Разложил свои вещи. Открыл тетрадь. — Привет, — сказал тихо. Ровно. Без подтекста. Стив стиснул зубы. — Привет, — выдавил он сквозь зубы. Голос вышел хриплым, злым. Билли больше ничего не сказал. Просто склонился над ватманом и начал аккуратно переносить схему эвтрофикации с черновика: стрелки, надписи, маленькие рисунки водорослей и рыбы. Нос почти касался бумаги, сосредоточенность полная, как будто в радиусе трёх метров больше никого не существовало. Стив смотрел на него и медленно закипал. Сначала он просто сидел и молчал, чувствуя, как внутри всё скручивается тугим узлом. Билли не смотрел. Не подкалывал. Не придвигался. Даже дыхание его было ровным, почти бесшумным. Это молчание и эта демонстративная погружённость в работу действовали на Стива хуже любой провокации. Через десять минут Стив не выдержал и «случайно» задел локтем руку Билли, когда потянулся за красным маркером. Лёгкое касание. Почти ничего. Билли даже не дёрнулся. Продолжил выводить надпись «аноксия» ровным почерком, только чуть сильнее прижал маркер к бумаге. Через десять минут Стив не выдержал и «случайно» задел локтем руку Билли, когда потянулся за красным маркером. Лёгкое касание. Почти ничего. Билли даже не дёрнулся. Продолжил выводить надпись «аноксия» ровным почерком, только чуть сильнее прижал маркер к бумаге. Стив сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Ещё через пять минут он нарочно задел коленом колено Билли под столом, якобы поправляя ногу. Несильное, но ощутимое давление. Реакции ноль. Билли лишь чуть сдвинул ногу в сторону. Ровно настолько, чтобы контакт прекратился, и продолжил рисовать стрелку «↓ O₂». Внутри у Стива что-то лопнуло, как перегретый воздушный шарик. Он резко отодвинул стул, встал. Голос вышел низким, почти рычащим. — Что за хуйня, Харгров? Билли поднял глаза. Медленно. Без удивления. — Что именно? — Ты. — Стив упёрся ладонями в стол, наклонился ближе. — Ты вчера послушался. Перестал. И сегодня продолжаешь в том же духе. Сидишь тут, как пай-мальчик. Ни слова. Ни касания. Ни этой твоей долбаной улыбки. Что, решил поиграть в хорошего? Решил, что я сломаюсь от тишины? Билли смотрел на него долго. Потом откинулся на стуле, скрестил руки на груди. — Ты сам сказал: ещё раз тронешь — сломаешь руку. Я услышал. Стив фыркнул. Зло. Коротко. — И ты послушался. Просто взял и послушался. Где такое видано, блять? Ты же не такой. Ты всегда лезешь. Всегда давишь. Всегда… — он запнулся, не находя слова. — Ты же знаешь, что я злюсь. И вдруг — ничего. Как будто я тебе больше не интересен. Последние слова вырвались сами. Стив тут же захотел их забрать, но было поздно. Билли чуть прищурился. Уголок рта дрогнул, еще не улыбка, только намёк. — Ты злишься, что я прекратил, — сказал он тихо, почти задумчиво. — Потому что тебе нравилось, когда я не прекращал. Стив почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он выпрямился, но не отступил. — Да пошёл ты. — Тогда зачем ты сейчас нарываешься? — Билли встал медленно. Обошёл стол. Остановился в полуметре. Не ближе. — Зачем стоишь вот так, дышишь тяжело, смотришь на меня, как будто хочешь, чтобы я сорвался первым? Стив сжал кулаки. — Потому что ты не Билли. Ты какой-то… другой. И мне это бесит. Билли шагнул ближе. Теперь между ними оставалось сантиметров тридцать. Он наклонился чуть вперёд, голос стал ниже, хриплым. — А тебе нужен именно тот Билли? Тот, который доводит тебя до белого каления? Который прижимает тебя к стенке и шепчет на ухо всякую грязь? Который заставляет тебя злиться так сильно, что кровь стучит в ушах? Стив не ответил. Только дышал чаще. Билли сделал ещё шаг. Теперь их разделяло почти ничего. — Тогда зачем ты просил прекратить, Стив? Он схватил Стива за ворот футболки резко, но не больно. Повернул, прижал спиной к стеллажу. Полки скрипнули. Книги качнулись. Стив упёрся ладонями в полки по бокам от своих бедер. Не оттолкнул. Билли прижался ближе. Грудь к груди. Бедро между ног Стива твёрдое, тяжёлое. Он наклонился к самому уху, губы почти касались мочки. — Чего ты хочешь, Харрингтон? — голос был горячим, низким, обжигающим. — Ты сказал: прекрати. Я прекратил. Сидел тихо. Работал. Не трогал. А ты всё равно пришёл сюда и нарываешься. Дразнишь. Стоишь вот так, дышишь мне в лицо, смотришь, как будто ждёшь, когда я сорвусь. Так зачем ты дразнишь быка красной тряпкой, если не готов, чтобы он тебя затоптал? Стив задохнулся. Не от хватки, а от слов. От дыхания Билли на шее. От того, как тот медленно провёл носом по его скуле, вдохнул глубоко, будто пил запах. От того, как горячее дыхание обожгло ухо. — Скажи, Стиви, — прошептал Билли, почти касаясь губами кожи. — Ты же чувствуешь, как у тебя стоит. Прямо сейчас. От этого. От того, что я держу тебя вот так. От того, что могу сделать что угодно. Но жду твоего слова. Твоего «да». Или твоего «пошёл нахуй». Выбирай. Стив закрыл глаза. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас оно вырвется. Член стоял болезненно твёрдо, натягивая джинсы. Он не знал, что сказать. Не знал, что делать. Только чувствовал: жар, давление, запах Билли и это электричество между ними, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Билли не двигался. Только дышал ему в шею. Ждал. И Стив, наконец, хрипло, надломленно выдохнул. — Не прекращай. Билли замер. Потом медленно улыбнулся, прямо у его шеи. Зубы чуть коснулись кожи. — Вот теперь ты говоришь по делу, принцесса. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Стиву в глаза. Взгляд был тёмным, голодным, но всё ещё сдержанным. — Но не здесь. Не в библиотеке. Не когда любой может зайти. Он отпустил ворот, но ладонь скользнула вниз по груди, по животу, остановилась на поясе джинсов. Большой палец провёл по краю, лёгонько надавил. — Сегодня вечером. У меня. После восьми. Приходи. И на этот раз… — он наклонился снова, губы почти коснулись губ Стива, — …не проси прекратить. Потому что я не послушаюсь. Он отстранился полностью. Шаг назад. Взял рюкзак. Кивнул на стол. — Плакат доделаем завтра. А сейчас… иди домой. И подумай хорошенько. Билли развернулся и пошёл к выходу той самой ленивой, хищной походкой. Дверь библиотеки закрылась за ним тихо. Стив остался стоять у стеллажа, прижатый к полкам, дыша тяжело, с эрекцией, от которой болело всё тело, и с ощущением, что только что сделал шаг, с которого уже не вернёшься. Он медленно сполз по полкам на пол. Уткнулся лбом в колени. И тихо, почти беззвучно выругался. Потому что знал: вечером он поедет. И это будет началом чего-то, чему он уже не сможет сопротивляться.