и ветрено и вечно

как широко на набережных мне,

как холодно и ветрено и вечно

В столице вторую неделю градусник не опускается ниже тридцати. Солнце высушивает асфальт до пыли, к полудню горячий воздух дрожит над дорогами, и даже к ночи город не остывает — от стен и тротуаров еще долго тянет накопленным за день теплом. Миша прижимается щекой к холодной руке и выдыхает. — Саш? Саша осторожно высвобождает ладонь, но руку не убирает — вместо этого проводит ею по Мишиной голове, отводит пряди от лица, взъерошивает волосы на затылке и наклоняется, чтобы коснуться его лба прохладными губами. — Мм? Миша жмурится. В Петербурге дождь накрапывал ещё вечером, а к утру разошёлся в настоящий ливень — грома так и не было, правда, но крыши шумели без передышки, отправляя по водостокам на мостовую гулкие потоки воды. Под этот дождь ужасно приятно было подставить разгорячённое лицо, дожидаясь такси у аэропорта, но ещё приятнее — подставлять вот так, под Сашины ладони. Миша притягивает его за талию ближе, прячет лицо в помятой домашней футболке и закрывает глаза, вдыхая запах стирального порошка. В Питер хочется укутаться целиком, как в свежую простынь. — Поехали на море? Саша хмыкает, опускает руки ниже, мягко разминает шею. Москве становится легче дышать — словно кто-то распахнул окно и впустил в душную комнату ласковый весенний ветерок, который теперь отгоняет удушливый липкий жар и тушит незваную тревогу. — У тебя сапсан через три часа. — Да ну его, — мысль о поезде возвращает навязчивую тошноту, даром что в новых вагонах есть кондиционеры. Миша морщится. — Ты срочно вызвал меня в Ленобласть, чтобы… да какая разница. Вызвал — и всё. Поехали, а? Сашу уговаривать, вообще-то, не нужно. Глаза у него тёмные, почти свинцовые — всегда такими становятся, когда тучи нависают над заливом, — но сквозь эту тяжесть просвечивает осторожная радость. Сам он предлагать остаться не стал бы, конечно, не в его правилах, но Миша прекрасно знает, что Петербург думает про их короткие встречи и его график без официальных выходных. — Поехали, — Саша кивает едва заметно. — Только серию всё-таки досмотрим, ладно? Миша кивает в ответ. Саша исчезает на кухне, слышно, как льется вода и щёлкает чайник, что-то тихо звякает о край раковины. Возвращается он через пару минут с кружкой чёрного чая для себя и стаканом холодной воды для Москвы. Пар поднимается ровной струйкой, стекло стакана запотевает в ладони. Романов забирается обратно на кровать, подтягивает босые ноги под одеяло, устраивается ближе. Проверяет пальцем, не слишком ли горячий чай — дурацкая привычка — сдувает с края кружки пар и только потом делает маленький глоток. Перехватывает ручку удобнее, чтобы не обжечься, и наклоняется к ноутбуку, снимая его с паузы. Миша медленно разжёвывает листок мяты, оттаявший из кубика льда, отставляет стакан на тумбочку и сползает ниже, утыкаясь Питеру в шею. Саша тянется, чтобы чуть повернуть экран чуть в сторону, а потом тоже отставляет пустую кружку и обнимает Москву обеими руками. Миша слушает закадровый смех из ситкома краем уха, смотрит на обшарпанный фасад дома за окном — и на море ему совершенно не хочется. Точнее, хочется, но, может, вечером. Или вообще завтра. Дождь стучит по подоконнику, и совсем не в такт ему — спокойнее, глуше — стучит сердце Питера у него под ухом. Миша сдувает тёмную кудряшку, заслоняющую обзор на серое небо, и столичной жары в груди почти не чувствует.

***

— Прибавьте, пожалуйста. Таксист послушно крутит колёсико печки. Воздух в машине медленно становится плотнее и суше, мягко обдувая замерзшее лицо. Миша стягивает с Сашиных рук перчатки — совсем тонкие, ты чем думал-то — складывает ладони вместе и накрывает своими. Саша фыркает, но не сопротивляется. В Москве не теплее, чем в Петербурге — даже наоборот, если верить термометру. Но зима здесь другая: без моря под боком холод не липнет к лицу и не просачивается под воротник, только щёки обжигает и нос щиплет. Ну и снег чаще идёт пушистыми хлопьями, чем обманчивой моросью. Саша смотрит, как на плече Миши постепенно тают хрупкие снежинки, и придвигается к этому плечу ближе, насколько позволяет пристегнутый ремень безопасности. Миша рук не размыкает, только опускает голову ему на макушку. За окном в серой дымке пролетают высотки. Дома Московский сбрасывает ботинки в прихожей, не заботясь о шнурках, и, пока Саша вешает одежду, исчезает в гостиной. Возвращается спустя минуту с шерстяным пледом, в который Саша сразу оказывается закутан. Шерсть колется. Питер смеётся: — Ну ты что, руки дай хотя бы помыть сначала. — Руки, ага, ты как ледышка весь. Я тебя в следующий раз в шубу с валенками переодену вместо пальто этого дурацкого. — Ничего ты не понимаешь, Миша. Откуда у тебя шуба? — Камалия оставила, — ухмыляется Москва уже на кухне, включая кран. Сначала подставляет под струю свою руку, проверяя температуру, крутит вентиль и наконец отодвигается, освобождая Саше место. Саша подставляет ладони под воду. Тепло разливается по пальцам, покалывая подушечки. — Ты надумал про планы? Вопрос застаёт врасплох. Планов у Саши не то чтобы много; билеты он взял сгоряча в панике спонтанно, когда в субботу не получилось согреться даже сидя спиной к батарее, с Невой на коленках. Москве, впрочем, об этом знать не обязательно. Саша закрывает кран, вытирает руки полотенцем и тянет время, расправляя край ткани между пальцами. Можно бы, конечно, в театр… Миша локтем опирается на столешницу и смотрит на него, чуть склонив голову набок. Взгляд у Москвы какой-то непонятный, насмешливый и ласковый одновременно. Под Новый год столица всегда будто возвращается в детство, сбрасывая лишнюю серьёзность, даром что завал на работе. Саша ловит себя на том, что этим настроением заражается. — На карусель хочу. — Карусель? — Миша чуть хмурится, приподнимает брови, и между ними залегает короткая складка. — На Красной. С лошадками. Удивление в глазах Москвы задерживается ещё на секунду, потом лоб расправляется, уголки рта ползут вверх. Он притягивает Сашу к себе, одновременно подтягивая плед повыше, и фыркает в плечо Петербурга. — Как пожелаешь, заря моя ясная. Будет тебе карусель, с музыкой и лошадками. Только завтра, Саш, хорошо? У меня вечер забит ну просто по... самое не хочу. Завтра… Завтра — это ничего. Всё равно по-хорошему и ему бы закончить пару отчётов, как отоспится, да и карусель эта только что придумалась, не станет же он расстраиваться, что не реализовалась в ту же секунду. Чудо, что Миша в аэропорт-то смог приехать, смску Саша печатал из Пулково. — Хорошо, — соглашается он вслух, спохватившись о затянувшемся молчании. Миша хмыкает, бросает взгляд на часы и осторожно отстраняется. Между ними сразу оказывается чуть больше воздуха, и от этого пустого места тянет прохладой. И — Саша успевает почувствовать это раньше, чем понять, что происходит — пальцы сами цепляются за Мишину рубашку, не давая сделать шаг назад. Он тут же отдергивает руку, но поздно — улыбка с Мишиного лица пропадает мгновенно. Секунду они так и стоят, замерев в полуметре друг от друга. Саша не знает, куда деть глаза и руки, переступает с пятки на носок, пальцы сами сжимаются в кулак, потом разжимаются снова. Он проводит ладонью по бедру, будто стряхивает что-то невидимое, поправляет край свитера, который и так лежит ровно. Миша тянется в карман за телефоном. — Алло. Да… А найди мне Уралова, будь другом. Саша делает шаг назад. Слушать рабочие разговоры Московского сейчас невозможно — и так в глазах щиплет. Он отворачивается, но тёплая ладонь ложится на поясницу, останавливает, тянет обратно. Короткий поцелуй касается макушки. — Да? Кость, у тебя что вечером? Да не. Ага, а можешь к шести вместо… Блять, да какая пьянка, тут Сашка приехал… ага… Саша фразу не дослушивает, жмётся ближе к Москве и закрывает глаза, стараясь сморгнуть дурацкую влагу. — Спасибо, буду должен. Ага, пришлю. Давай. Миша коротко сбрасывает звонок, убирает телефон обратно и берёт Сашино лицо в ладони. Приподнимает, вынуждая снова посмотреть на него. — Ну вот. В шесть за тобой заеду, пойдёт? Голубые глаза всё ещё напряжённые, тёмные по краям, но в глубине вдруг проступают искорки — за окном начинается снегопад. Вечером фонари размоются в белой крупе, огни ярмарки расползутся по сугробам цветными пятнами, и Саша будет морщиться от приторного какао из дурацкой палатки. Он шмыгает носом, сдерживая глупое желание вытереть его кулаком, и кивает. — Пойдёт. Миша собирается быстро — подхватывает плотную синюю папку со стола, натягивает ботинки и куртку, звенит ключами. — Так… спи, отдыхай, ванну набери себе, — говорит он из коридора, наклоняясь коротко погладить трущуюся у ног кошку. — В общем, развлекайся. Только Москву покорми, пожалуйста. Саша кивает. Ботинки оставляют на кухонном полу грязные лужевые следы, когда Миша коротко возвращается в кухню и на этот раз целует Сашу невесомо и медленно, прогоняя остатки мурашек. — До вечера. — До вечера, — говорит Питер ему в спину. Дверь коротко хлопает, и Романов остается один в темной кухне. Москва тут же переключает внимание на него, цепляя когтями шерстяные носки, Саша чешет ее за ухом, тянется к пакету с кормом — и только в этот момент отчётливо осознаёт, что он и сам очень голодный. Тянущее ощущение в желудке нарастает резко, будто ел он в последний раз не вечером, а дня три назад, и очень нелегко сдержать накатывающий от этого дурацкий страх. Москва хрустит кормом. Саша переступает носками по плитке, включает телефон посмотреть карту — он так и не запомнил, где тут ближайший супермаркет. Свет неприятно режет глаза, и он не сразу открывает вспыхнувшее уведомление. кстати доставка скоро будет до двери там трубочки со сгущенкой твои ;) Саша смахивает сообщение и улыбается.