Заноза в сердце

Я открыл глаза. Пробуждение принесло лишь странную, тягучую пустоту. Казалось, чувства просеяли через мелкое сито, а сухой остаток перемешали с песком и пустили по ветру. Внутри, где-то за ребрами, ныло — так бывает, когда кто-то старательно вылепит оболочку, напрочь позабыв о содержании. Взгляд зацепился за детали: я был не в комнате, как показалось сначала. Я лежал на полу в бесконечном пустом коридоре. Тело слушалось неохотно, но я всё же сумел подняться. Стоило выпрямиться и сделать пару осторожных движений, как перед глазами мелькнуло нечто длинное и пепельно-серое. Тело среагировало раньше, чем разум успел осознать угрозу. Движение было резким, скупым и пугающе точным — так срабатывает сжатая пружина. Пальцы намертво сомкнулись на «веревке», не давая ей выскользнуть. Ощущение чешуйчатой, сухой кожи под ладонью заставило сердце екнуть. Хвост. Мой собственный хвост. Сильный, мускулистый, он казался продолжением позвоночника — частью меня, которую я забыл, но тело помнило идеально. Легкое недоумение быстро сменилось настоящим шоком, когда я взглянул на свои руки. Они казались чужими, в корне неправильными. В памяти всплывали иные ладони — человеческие, с пятью пальцами... Здесь же их было всего четыре. Серые, покрытые жесткой шерстью... Стоп. Или они должны быть трехпалыми и зелеными? Образы в голове путались, наслаивались друг на друга, лишая опоры. Ничего не понимаю. Я оглядел себя, насколько это было возможно. Сходство с крысой пугало. Память услужливо подбрасывала обрывки знаний: вредители, обитатели сточных канав, разносчики болезней... Но я был иным. Шерсть, хвост и морда роднили меня с ними, но рост, одежда и — самое главное — разум делали эту связь невозможной. Кто я? Грызун-переросток или кто-то, для кого еще не придумали названия? Я заставил себя отбросить вопросы — всему своё время. Коридор, в котором я очутился, пугал монотонностью: и справа, и слева он растворялся в бесконечной перспективе. И повсюду — двери. Ряды одинаковых, безмолвных дверей. Как ни странно, это принесло облегчение. Если есть вход, должен быть и выход. Пусть я не помнил, куда именно мне нужно, само наличие выбора придавало сил. Не позволяя себе впасть в отчаяние, я привычным, доведённым до автоматизма жестом затянул пояс халата. Мышечная память оказалась сильнее сознания. Выбрав ближайшую ручку, я осторожно толкнул дверь. Вспышка! Я рефлекторно зажмурился. После стерильного полумрака коридора свет показался ядовитым, он бил наотмашь. Даже сквозь плотно сомкнутые веки я чувствовал беспощадный жар солнца. Когда боль немного утихла, я рискнул приоткрыть глаза. Я стоял не в комнате — я стоял посреди ревущего города. Мимо, надсадно сигналя, проносились жестянки. Они яростно подрезали друг друга в бесконечной, лишённой смысла гонке. Те странные пятипалые существа тоже были охвачены лихорадкой: они выкрикивали что-то в свои «железные кирпичи» или друг другу, вечно опаздывая и боясь не успеть. Весь этот город казался единым, бешено вращающимся механизмом, но я не смотрел на него. Гул улиц стал фоном для чего-то более важного. Моё сознание наконец-то нащупало опору. — Люди... — это слово всплыло из глубин памяти, обжигая странной, горькой ностальгией. В этой разношёрстной толпе мой взгляд — необъяснимо цепкий и внимательный — выхватил одну-единственную фигуру. Это был парень. Он стоял спиной ко мне, неподвижный посреди людского потока. Чёрное японское кимоно выделяло его, словно траурное пятно на ярком фоне мегаполиса. Одиночество и скорбь исходили от него почти физически — так выглядит человек, только что потерявший всё. На плече висела тёмная сумка, а в руках он бережно сжимал клетку странной формы. Не отрывая от него взгляда, я увидел, как парень приподнял клетку и обратился к её маленькому обитателю: — Ну, малыш, я назову тебя Сплинтер — Заноза. Чтобы помнить о том, что не сделал и чего сделать не смог… Что он говорил дальше, я уже не услышал. В висках бешено застучало, а к горлу подступил жар. Всё сознание сузилось до одного-единственного слова — Сплинтер. Где я слышал его раньше? На секунду в клетке промелькнул длинный хвост и серая спинка. Крысиный хвост. Тут меня озарило. Сплинтер — это имя этой крысы. Но почему всю мою сущность словно переклинило? И этот голос… В движениях маленького зверька было нечто родное, будто мы уже встречались. И не просто встречались. Я знаю её! Я — это она! Получается, я — Сплинтер! А этот парень… Я бросился через дорогу, не замечая летящих прямо на меня машин. — Мастер Йоши! Я вспомнил его! Сердце затопило ликование: он был жив и невредим. Боясь упустить этот миг, я отчаянно окликнул его, но мастер не услышал. Вместо этого он поздоровался с каким-то мужчиной с фиолетовыми волосами. Тот пропустил Йоши внутрь и захлопнул дверь, лишая меня возможности увидеть своего мастера. Но я не собирался сдаваться. Подбежав к железной двери, я с силой дёрнул ручку, надеясь догнать его и… …и оказался в том же самом коридоре, откуда пришёл. Недоуменно хлопая глазами, я обернулся, чтобы броситься назад, но двери больше не было. Позади темнела глухая стена. Потерев глаза, я уставился на кирпичную кладку. Не веря в реальность происходящего, постучал по камню — раздался глухой, едва слышный звук. Нет, дверь не была замурована, она просто исчезла, словно её никогда и не существовало. Тогда что это за место? Я стоял и просто дышал. Коридор тянулся дальше, чем я мог видеть. Шагнуть вперёд я так и не решался. В сознание начало прокрадываться смутное понимание, ответ на мучивший меня вопрос уже был близко, но осмыслить его я не успел. Где-то в глубине коридора раздался плач. Детский, тонкий и такой жалостный… Я неуверенно сделал шаг навстречу звуку. Этот всхлип пробудил во мне нечто иное, давно забытое. Я ощутил, что должен — нет, просто обязан — помочь малышу. Все мои мысли превратились в острое, щемящее волнение за это несчастное существо. Словно… словно у меня тоже был ребёнок. А может быть, и не один. Стоило мне сделать ещё шаг, как к первому голосу прибавились ещё три. Тонкий детский хор постепенно заполнял гулкую тишину. Я замер в надежде, что плач стихнет так же внезапно, как и начался. Но, к моему огорчению, звуки лишь нарастали, превращаясь в надрывный крик, заставлявший зажимать уши. Я попытался броситься прочь, в противоположную сторону, но чем дальше я отходил от источника шума, тем сильнее раскалывалась голова, а ноги становились ватными и подкашивались. Тело отказывалось подчиняться. Тогда, стиснув зубы, я решил пойти от обратного. Стоило мне шагнуть туда, откуда доносился плач, как в голове прояснилось, а давящая боль начала отступать. Чтобы подтвердить догадку, я сделал ещё несколько шагов. Нет, мне не показалось — плач действительно затихал, сменяясь мягким, успокаивающим гулом. Почти сорвавшись на бег, я помчался по бесконечному коридору. С каждым шагом крепла уверенность: я иду в правильном направлении. Тревога отступала, а внутри разливалось щемящее, почти забытое тепло. Внезапно воцарилась тишина. Я прибавил шагу, но тут же затылком — каким-то необъяснимым шестым чувством — уловил: позади кто-то есть. — Спокойно, Сплинтер. Выжди момент. Напасть всегда успеешь, — приказал я самому себе. Стараясь не делать резких движений, я продолжил идти, постепенно замедляя темп. Спиной я буквально кожей ощущал, как сокращается дистанция, как меня нагоняют. В тот миг, когда инстинкты взвыли, призывая к действию, я резко отскочил и атаковал. Выпустив когти, в акробатическом прыжке попытался перехватить преследователя, но пальцы сомкнулись на пустоте. Слева раздался тихий, заливистый смех. Я резко обернулся: в тени стоял ребёнок... или кто-то очень на него похожий. Маленький хвостик, панцирь за спиной и трёхпалые ручки. Тень снова хихикнула и бросилась прочь. — Подожди! — крикнул я, вырываясь из оцепенения. — Постой, малыш! Но тот и не думал останавливаться. С весёлым смехом он распахнул одну из дверей и на мгновение замер — словно проверяя, вижу ли я его, — а затем окончательно скрылся в проёме. Я бросился следом, понимая: этот кроха — мой ключ к разгадке. Распахнув дверь, я оказался в огромном зале. Осторожно обходя горы мусора и пустые коробки из-под пиццы, вышел на середину помещения. Старый диван перед грудой телевизоров, боксёрская груша в углу, разбросанные по полу инструменты... Я смотрел на этот знакомый хаос, и сердце готово было выпрыгнуть из груди — оно явно кого-то ждало. И тут из тени выбежали четверо маленьких зелёных существ. — Папа приехал! — заголосили они и облепили меня со всех сторон, точно живые игрушки новогоднюю ёлку. — Ты гостинцы привёз? — нетерпеливо выпалил малыш в оранжевой бандане. — Какие они, эти горы? — с надеждой подхватил другой, в синей повязке. — А когда мы поедем с тобой? — подал голос третий, в фиолетовой. Малыш в красном, не теряя времени на вопросы, принялся усердно махать кулаками, демонстрируя каратистские приёмы. Движения его были ещё неумелыми и слабыми, но в них сквозило невероятное рвение: — Ты выучил новые приёмы? Смотри, как я могу! Я замер в оцепенении, пока меня тискали, обнимали и тянули в разные стороны. У меня действительно... есть дети?! Я вглядывался в их сияющие лица, и память слой за слоем возвращала образы. Маленькие, озорные, бесконечно разные... Леонардо, Донателло, Рафаэль и Микеланджело. Глотая подступившие слёзы, я сгреб их всех в охапку и прижал к себе — крепко, но осторожно, боясь причинить боль этим крохотным существам. Я... я дома. И больше ничего не было нужно. — Папа, ты меня задушишь! — приглушённо пискнул Донателло. — Отпусти! — проворчал Рафаэль, изо всех сил упираясь ладошками в мою грудь. Леонардо и Микеланджело тоже пытались что-то возразить, но из-за моей густой шерсти, набившейся им в рты, выходило лишь невнятное мычание. Когда я наконец разжал объятия, все четверо принялись жадно дышать, восстанавливая силы. Я смотрел на них и чувствовал себя абсолютно счастливым, но где-то глубоко внутри всё равно сидела заноза. Сознание подкидывало иные образы. В памяти они были другими: не малышами, а подростками — сильными, ловкими, закалёнными в боях. Всплывали их прошлые проделки, наши долгие беседы у очага, все горькие и радостные минуты. Я никак не мог понять, что происходит... — Вижу, ты наконец вспомнил? — раздался за спиной надтреснутый голос, какой бывает только у очень старых существ. Я обернулся. Передо мной стоял дряхлый старик, тяжело опиравшийся на деревянную трость. Казалось, он рассыплется в прах от малейшего прикосновения. Я ещё сильнее сжал сыновей в объятиях, стараясь уберечь их от незнакомца. Они обнимали меня в ответ. Их руки были тёплыми. Я почувствовал, как задрожали их плечи. И в ту же секунду сыновья буквально утекли сквозь пальцы. С ужасом я смотрел на четыре горстки песка — всё, что осталось от тех, кто ещё мгновение назад радостно кричал: «Папа!» Я стоял, не двигаясь. Песок не был ими. Это было невозможно. — Кто ты?! — хрипло выкрикнул я, борясь с яростью и глотая слёзы. — Что ты с ними сделал?! Старец медленно перевёл взгляд на прах у моих ног. — На второй вопрос отвечу сразу: я ничего с ними не сделал. Их время в твоих воспоминаниях просто истекло. Что же касается первого... Ты и сам уже знаешь ответ. Кулаки, сжатые до белизны костяшек, бессильно опустились. Я посмотрел в его выцветшие, безжизненные глаза и с ледяным осознанием прошептал: — Смерть... Теперь я вспомнил всё. Тот миг, когда Шреддер занёс когти, острые, как сотни лезвий, над Рафаэлем. Сын был слишком поглощён схваткой с ниндзя Фут и не видел угрозы. Тело сработало быстрее разума. Я сам не заметил, как оказался между ними, глядя в полные ненависти глаза монстра, скрытого железной маской. Боль, пронзившая сознание, была невыносимой. Трость, которой я пытался блокировать удар, с треском переломилась, и холодная сталь вонзилась в плоть. Вместе с кровью из раны стремительно уходили силы. Сквозь пелену боли я разглядел трещину в броне — брешь, ведущую прямо к центру экзокостюма. Собрав последние крохи сил, нанёс точный, резкий удар в пульсирующую плоть паразита внутри машины, парализовав инопланетного монстра. Тут подоспели сыновья. Дальше память превратилась в испорченную киноплёнку: кадры и звуки обрывались, сменяясь глухой тишиной. Последнее, что я уловил перед тем, как окончательно провалиться в темноту, — это дрожащий голос Донателло: — Я настроил систему самоуничтожения, чтобы здесь всё взлетело на воздух... Но её нужно активировать вручную, не отходя от консоли... Да... теперь я понял. Те двери были не чем иным, как моими воспоминаниями. За каждой скрывался фрагмент жизни, запечатлённый в сердце навечно. Встреча с мастером Йоши, взросление сыновей... Миллионы дверей — миллионы мгновений. И теперь они тускнели, стирались, исчезая вместе с жизнью, которая неумолимо подходила к концу. — Сплинтер, ты готов покинуть этот мир? — заговорил Жнец, до этого хранивший молчание. Я впервые задумался, каково это — больше не чувствовать. Ни боли. Ни тревоги. Только покой и тишина. Смерть перебирал пальцами набалдашник трости; его руки были настолько иссушены, что, казалось, под кожей не осталось ничего, кроме костей. — Твои сыновья справятся сами. Твоё время вышло. — Нет, — я упрямо качнул головой. — Я должен завершить начатое. — Ошибаешься, Сплинтер, — произнёс старец. — Ты сделал всё, что мог, и теперь тебе пора отдохнуть. — Это ты ошибаешься, Смерть! — громко возразил я. — Если я сейчас не вернусь, всё пройденное нами станет пустым звуком. Мои сыновья могут погибнуть. За столько лет я изучил их характеры и знаю, насколько упрямыми они бывают. Нет. Я обязан очнуться! Дай мне последний шанс, всего пару минут! Смерть посмотрел на меня — умоляющего и одновременно решительного — своими безжизненными глазами и тяжело вздохнул. — И ты туда же... Все просят дать им время: попрощаться, увидеть родных или отсрочить неизбежное. Но в итоге все сдаются. Сколько бы ты ни молил, я не изменю решения. Подумай дважды, стоит ли тратить впустую моё терпение и свои последние мгновения. Голос старика был тихим, ровным и совершенно безжизненным. Он лишал последней надежды. — Если ты не поможешь мне, я помогу себе сам! — со злостью бросил я. Время поджимало. Я не знал, сколько длится это забытьё: секунды, минуты или, что страшнее всего — часы. Оглядевшись, я зацепился взглядом за ближайшую дверь. В сознание прокралась догадка: если двери — это мои воспоминания, то одна из них обязана стать выходом. Но не успел я сделать и шага, как путь преградил Смерть. В любой другой момент я бы поразился тому, как быстро может двигаться это дряхлое тело, но сейчас было не до удивлений. — Не стоит, Сплинтер, — старик мягко коснулся моего плеча. — То, что ты испытаешь, вернувшись в сознание, станет самой страшной пыткой в твоей жизни. Ты познаешь боль, какой не знал, будучи живым. И когда твой час придёт снова — я не смогу явиться к тебе сразу... — Неважно! — отрезал я, глядя на него в упор. — Я сделаю всё, чтобы защитить сыновей! А теперь — прочь с дороги! — Что ж, выбор твой. Надеюсь, твоя душа выдержит эти минуты. Он отступил, освобождая путь. Не позволяя страху завладеть собой, я бросился вперёд. Не теряя ни секунды, рванул на себя дверь, ведущую в зал для медитаций.

***

Я падал. В первую же секунду возвращения обрушилась такая боль, что хотелось кататься по полу и кричать, пока не лопнут связки. Смерть не солгал: при жизни я не знал ничего подобного. Каждый вдох обжигал лёгкие, словно я глотал раскалённое железо. Голова гудела, мешая сосредоточиться, но эпицентром мучений стала рана на груди. Я не чувствовал ног, и это даже приносило облегчение — хотя бы часть тела онемела, не транслируя лишнюю агонию в истерзанное сознание. — Мастер Сплинтер! — четыре голоса едва не оглушили меня. Я с трудом разлепил веки, склеенные подсохшей кровью. Черепашки, не сдерживая слёз, окружили меня плотным кольцом, но не решались прикоснуться, боясь причинить вред. — Дети мои… — выдавил я. Лёгкие наполнялись с присвистом. Я чувствовал себя ни живым ни мёртвым, но это не могло помешать мне исполнить последний долг. — Я… останусь… Взорву здесь всё… — Нет! — вскрикнули они с пугающей синхронностью. — Мы вас не бросим! — твёрдо отрезал Леонардо, и братья согласно закивали. Весь облик старшего сына выражал непоколебимую решимость, но я читал то, что творилось у него в душе. В глубине взгляда металась растерянность. Лео мучительно колебался, не в силах принять неизбежное. Собрав последние крохи сил, я посмотрел ему прямо в глаза: — Нет. Я всё равно умираю... Пусть мой уход... не будет напрасным. Эта фраза едва не разорвала лёгкие, но я не обратил на боль внимания. Была важна лишь реакция сына. Заметив, как кулаки Лео сжались до белизны, я облегчённо выдохнул. Он всё понял. — Раф, Дон, Майки — уходим! Донни, дай пульт. Сигнала должно хватить... Леонардо убрал катаны в ножны. С помощью Микеланджело он осторожно прислонил меня к стене и вложил детонатор в мою ладонь, прижав большой палец к красной кнопке. Я ответил взглядом, полным благодарности. — Ты что творишь?! — раздался яростный рык. Я перевёл взор на Рафаэля. Сейчас он напоминал разъярённого быка — растерянный, дикий, готовый в любую секунду вцепиться в брата. — Мы что, оставим его здесь?! Просто бросим умирать?! Леонардо промолчал. Он не смел поднять глаз, и лишь по дрожащим рукам можно было понять, какую пытку он сейчас переживает. — Рафаэль… — прошептал я, оглушённый его отчаянием. Но меня не услышали. Сын сделал угрожающий шаг к Лео. Понимая, что сейчас вспыхнет драка, я собрал последние остатки воли и, превозмогая жгучую боль, выкрикнул так громко и сердито, как только мог: — Рафаэль! Он замер и медленно обернулся. — Не надо… Уходите, — взмолился я, и в голосе теперь было больше просьбы, чем власти. — Но, мастер... — Это приказ! — я не мог допустить, чтобы они погибли вместе со мной. — Готово! — Донателло отпрянул от панели управления, которая теперь превратилась в смертоносный снаряд. Братья снова сгрудились подле меня. Они замерли, подбирая слова, которые невозможно произнести перед вечной разлукой. — Мастер Сплинтер… отец, — начал Леонардо, до боли сцепив пальцы в замок. — Мы любим вас, — подхватил Донателло. Он так отчаянно сжимал свой бо, что костяшки побелели от напряжения. — И никогда не забудем, — всхлипнул Микеланджело. Я знал, какой он ранимый, но был уверен — он справится. Братья не дадут ему упасть. Он не останется один. Рафаэль не произнёс ни звука, лишь крепко и нежно сжал мою свободную ладонь. В этом рукопожатии было всё, что он не умел облечь в слова. Да… он всегда был существом дела. — Я тоже вас люблю, — я заставил себя улыбнуться и напомнил: — Время… уходите. Четыре тени. Четыре удаляющиеся спины — самое дорогое, что было в моей жизни. Я знал, что вижу их в последний раз. И, прикрыв глаза, едва слышно прошептал: — Леонардо… После долгого и тяжёлого путешествия я сидел в своей комнате, разбирая вещи. В дверь неуверенно постучали, и в щели показалась маленькая зелёная голова в синей повязке. — Заходи, Леонардо, — позвал я, отложив дела. Вещи могли подождать, а сын — нет. — Учитель Сплинтер… я… — хотя маленький Лео и пытался выпрямить спину, копируя мою стойку, дрожащий голос выдавал его страх. — Подойди ближе. Расскажи, что тебя тревожит, — я старался говорить как можно мягче, зная, насколько серьёзно он относится к каждому моему слову. Леонардо помедлил секунду, а затем с разбегу уткнулся мне в живот, крепко обхватив руками. В этом жесте не было ученика — только испуганный ребёнок. — Папа, ты ведь никуда больше не уйдёшь? Я буду хорошим! Буду тренироваться ещё больше, стану самым примерным учеником, только не уходи! — он зарылся лицом в мою густую шерсть, сжимая объятия ещё сильнее. — Конечно нет. С чего ты это взял? — я удивлённо погладил его по голове, чувствуя, как мальчика бьёт мелкая дрожь. Лео отстранился и посмотрел на меня глазами, полными слёз: — Тебя так долго не было… Мы подумали, ты бросил нас, потому что мы плохо себя вели. Потому что я… не справился… Я тепло улыбнулся и, усадив его на колени, крепко обнял. — Леонардо, сын мой, я никогда вас не брошу. Слышишь? Я верю, что ты справишься со всем на свете. Просто потому, что ты — это ты. — Донателло… — Смотри, папа! Донни влетел в комнату, размахивая исписанным листком. Я понял, что отдых откладывается, и всё внимание уделил сыну. — Что такое, Донателло? — я видел, как горят его глаза. Так бывало всегда, стоило ему придумать что-то невероятное. — Я изобрёл формулу вечного двигателя! Совершенно новый вид! — в его голосе было столько гордости за эти каракули, что я невольно улыбнулся. Погладив его по голове, я с мягким сожалением признался: — Прости, сынок. Эти знаки для меня — словно чужой язык, и я боюсь, что не смогу оценить их по достоинству... — заметив, как тень огорчения пробежала по его лицу, я поспешил добавить: — Но я был бы рад, если бы ты стал моим учителем. Расскажи мне, что здесь написано? Личико маленького Дона мгновенно просветлело. Он поудобнее перехватил листок, гордый тем, что теперь ведёт меня за собой. — Ничего страшного! Я сейчас всё объясню. Смотри, вот этот символ означает... — Микеланджело… Я потёр уставшие глаза. Микеланджело тогда ещё не умел разговаривать, но уже был великим мастером хаоса. Я усмехнулся про себя: всего минуту назад этот егоза ухитрился перевернуть комнату вверх дном. И что самое поразительное — сделал это в одиночку, без помощи своего обычного напарника, Рафаэля. Стоило мне всё прибрать и сесть в кресло, как Майки снова возник на пороге. Я притворился рассерженным и демонстративно отвернулся. Краем глаза я видел, как он замер, улыбаясь во весь рот. Разумеется, я не выдержал. Разве можно долго хмуриться, глядя в эти невозможные, радостные глаза? Усталость испарилась, уступив место нежности. — Сынок, скажи «папа»! Ну же, пора бы тебе подарить мне своё первое слово, — попросил я, затаив дыхание. Тогда я ещё не догадывался, что ждёт меня впереди: бесконечный поток слов, визги и вопли, от которых порой будет кругом идти голова... Но это было потом. А сейчас… — П... п... п... — черепашонок старательно складывал губы, копируя меня. — Ну? Давай! — я подался вперёд, готовый запомнить этот миг навсегда. — ПИЦЦА! — звонкий крик едва не оглушил меня. Да... моё испытание на терпение только начиналось. — Ох, Микеланджело... — Рафаэль… — Это нечестно! Я оторвался от книги и увидел, как Рафаэль, яростно топая, мерит комнату шагами. Отложив чтение, повернулся к малышу в красной повязке. — Что случилось, Рафаэль? — Ничего! — буркнул он, скрестив руки на груди. Такой маленький, а уже такой важный. Мы долго смотрели друг другу в глаза, пока его детская гордость не дала трещину. Не прошло и минуты, как он опустил руки и неуверенно начал: — Просто… я ведь плохой, да? Я только мешаю тебе, всё ломаю и порчу… Я совсем не похож на Лео. Он правильный, а я нет… Я смотрел на ребёнка, который пытался спрятать за хмурым видом набежавшие слёзы, и жестом пригласил его к себе. Рафаэль помедлил, проковылял в мою сторону и замер. Я сам сгрёб его в охапку и усадил на колени. А затем, заглянув в его тёмно-карие глаза, серьёзно сказал: — Сынок, пойми: в мире нет одинаковых существ. Каждый из нас уникален. Ты, я, твои братья — мы разные, и это прекрасно. Если бы все были как ты или как Леонардо, жизнь стала бы невыносимо скучной. Гордись тем, что ты — это ты. Единственный в своём роде. Раф моргнул, стряхивая с ресниц непрошеную слезинку. И, чтобы закрепить урок, я прошептал ему на самое ушко: — Я люблю вас всех одинаково. Вы — самое ценное, что есть в моей жизни. Как я могу любить кого-то из вас больше? Слёзы катились по моим щекам, но я не обращал на них внимания. Я всё смотрел и смотрел туда, где в темноте скрылись четыре дорогие мне тени. — Прощайте, сыновья… и спасибо вам за всё! Я разжал пальцы, отпуская кнопку, и улыбнулся сквозь слёзы.