Искусство быть твоим совершенством

1

Ветер с моря пах солью и одиночеством. Саэ стоял босиком на прохладном песке. Его красно-коричневые волосы развевались на ветру, а чёлка ерошилась на лбу. Он наблюдал за стаей чаек, которые уносятся в серую дымку горизонта. Их беспокойные крики отзывались в нём самом смутной тоской, которую он не мог выразить словами. "Будто весь мир стал одинок" пронеслось в голове. Он не сразу заметил незнакомца. Тот стоял поодаль, у линии прибоя, и был воплощением диссонанса. Идеально сидящий западный костюм, тёмный и строгий, кричал о деньгах, власти и чуждости этому месту. И он не смотрел на море. Его взгляд, тяжёлый и прицельный, был направлен прямо на Саэ. И когда Саэ, почувствовав на себе тяжесть этого взгляда, обернулся, их глаза встретились. В бирюзовых глазах юноши было лишь чистое, беззащитное недоумение. В тёмных, красных глазах незнакомца холодный, безошибочный интерес. Он, не спеша повернулся и пошёл прочь, не подойдя и не сказав ни слова. Саэ остался стоять, и внезапно тёплый морской воздух показался ему ледяным. — ...лучшая жизнь, Саэ. Возможности, которые мы не могли бы дать. Ты должен понять. Голос матери доносился из кухни, приглушённый и странно плоский. Саэ замер в коридоре, прислушиваясь. Его сердце внезапно забилось чаще. — Что ты имеешь в виду? — его собственный голос прозвучал громче, чем он хотел. Он вошел в комнату. Мать не смотрела на него, её пальцы нервно перебирали край фартука. Отец стоял у окна, отвернувшись. — Тебя уже ждут. — сказал отец, не оборачиваясь. — Кто? Куда? — Саэ почувствовал, как пол уходит из-под ног. — Я хочу увидеть Рина. Где он? Радио на кухонном столе тихо бормотало утренние новости: "Первое сентября, семьдесят четвёртый год. Сегодня переменная облачность. В стране продолжается восстановление после нефтяного кризиса..." Саэ не слушал. Смотрел на мать, которая отводила глаза. — Рин... его нет дома, — ответила мать, и в её голосе прозвучала неподдельная боль. — И это к лучшему. Не усложняй, сынок. Просто иди. Его просьба повисла в воздухе и растворилась, не встретив сопротивления, но и не найдя отклика. Он стоял, чувствуя себя заблудившимся в собственном доме. Мужчина стоял у огромного окна своего кабинета, глядя на внутренний сад. Его мир был безупречен. Выверенные линии, подстриженные сосны, тихий шелест листьев. Идеальный, застывший покой. Его взгляд скользнул к группе слуг у дальнего павильона. Подготовка подходила к концу. Он повернулся к столу, где лежала папка с документами. Всего лишь слова на бумаге, которые меняли судьбу человека с той же лёгкостью, с какой меняют расположение вазы в токонома. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Он испытывал глубокое, ледяное удовлетворение от того, что ещё один элемент сложного пазла наконец-то встал на своё место. Живой, дышащий артефакт, который скоро займёт предназначенный ему пьедестал. Дорога в чёрном автомобиле с тонированными стёклами промелькнула как сон. Саэ сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и не видел улиц. Он видел только отражение своих глаз. Его привезли в дом, где тишина сразу начало давить. Женщины в одинаковых кимоно провели его через лабиринт коридоров в комнату, залитую мягким светом. Там его уже ждало белое церемониальное кимоно, разложенное на подставке, как пустая оболочка. — Пожалуйста, переоденьтесь. — сказала одна из женщин, и её голос не предлагал вариантов. Саэ молча смотрел на белый шёлк. Всего пару дней назад он стоял на берегу и был свободен. Теперь его готовили к чему-то, смысла чего он не понимал. Он протянул руку и коснулся ткани. Шёлк был дорогостоящий. Он скрипел на изгибах локтей, когда служанки с бесстрастными лицами оборачивали его в слои белого кимоно. Саэ стоял, стиснув зубы, чувствуя, как его заворачивают, как мумию, для погребения заживо. — Что вообще происходит? — его голос прозвучал резко, нарушая тишину комнаты. — Почему я должен это делать? Пальцы, завязывающие оби, не дрогнули. Старшая служанка поправила складку на его плече. — Вы должны пройти церемонию, — её голос был непоколебимо спокойным. — Всё остальное не имеет значения. Пожалуйста, будьте послушны. Эти слова не несли ни угрозы, ни утешения. И от этого по коже Саэ пробежал холодок. Он будто был не человеком, а предметом, который нужно правильно подготовить. Его повели по длинному коридору в святилище, устроенное в восточном крыле этого большого дома. Воздух пах кедром и воском. Всё было безупречно. Лакированные деревянные полы, свиток с изображением журавлей в токонома, суровый взгляд синтоистского священника. И мужчина, с шрамом на щеке. Он ждал его у алтаря, облаченный в чёрное монцуки-хакама с фамильным гербом. Его взгляд скользнул по Саэ. Быстрая, профессиональная оценка, как перед покупкой. Удовлетворение. И всё. Саэ узнал взгляд. Он уже видел эти глаза. Церемония стала размытой последовательностью поклонов и невнятных слов. Саэ двигался, как марионетка, чьи нити держали невидимые руки. Священник читал молитвы, его голос был низким гулом, где лишь изредка проскальзывали знакомые, но обесцвеченные слова: "...сердца... едины... путь... долгий...". Они не вызывали в душе Саэ ничего, кроме горькой иронии. Потом поднесли чаши. Три глотка из трёх чаш. Ритуал "сан-сан-кудо". Сакэ было холодным и безвкусным, только лёгкий ожог в горле напоминал о реальности. Затем мужчина взял его руку. Его пальцы были сухими и прохладными. Он надел на безымянный палец Саэ перстень. Тяжёлый, холодный ободок с бирюзой, цвет которой до боли напоминал его собственные глаза. Кульминацией стали клятвы. Ему протянули листок бумаги. Голос Саэ, ровный и безжизненный, зачитал слова, которые казались верхом абсурда: — Клянусь с этого дня быть твоей супругой, следовать за тобой и служить тебе с покорным сердцем. Он смотрел на мужчину с странным взглядом. Слова были пустыми скорлупками, ритуалом, призванным облачить грязную сделку в одежды святости. Ещё один безупречный, формальный поклон. И всё было кончено. Когда они вышли из святилища, последние лучи солнца падали на сад. Саэ снова обрёл дар речи. — Теперь я могу увидеть родителей? — спросил он, и в его голосе слышалась последняя, отчаянная попытка найти хоть какую-то связь с прежним миром. Мужчина наконец повернулся к нему. Его выражение лица было спокойным, почти снисходительным. — Твои родители выполнили свою часть соглашения, — произнёс он мягко, как будто объясняя что-то ребёнку. — Теперь твоё место здесь. Саэ замолчал и позволил служанкам повести себя обратно в дом. По дороге белое кимоно внезапно стало казаться ему саваном. Он только что произнёс клятвы, обменялся чашами сакэ, прошёл через один из важнейших жизненных ритуалов. А внутри не было ничего, кроме тяжёлой, гулкой пустоты и абсолютного непонимания. Комната была наполнена паром, поднимающимся из деревянной купели. Служанки двигались в ритуальной тишине. Их пальцы развязывали оби с бесстрастной эффективностью. Взгляд Саэ был прикован к слабому отблеску лакового дерева в полумраке комнаты. Он не видел ничего, пытаясь уйти вглубь себя. — Пожалуйста, будьте спокойны, — прошептала одна из них, и её голос звучал как шелест шёлка. — Будьте послушны. Так будет лучше для всех. Её слова не принесли утешения, они обозначили неизбежность. Он кивнул, почти незаметно, все ещё избегая поднимать глаза. Саэ сидел с прямой спиной, позволив им вести себя. Его разум был пуст, отключился от происходящего. Он смотрел, как складки дорогой ткани падают на пол, образуя лужу. Он чувствовал прохладу воздуха на своей обнажённой коже и понимал, что это предвестие уязвимости. Он всё понимал, но до конца себя убеждал, что всё это просто дурацкий сон. Дверь отодвинулась. В проёме стоял он. Мужчина молча кивнул служанкам, и те бесшумно растворились, оставив их одних. Он не смотрел на тело Саэ. Он смотрел ему в глаза. Его взгляд был изучающим, как у коллекционера, впервые видящего ядро своего нового приобретения при ярком свете. В нём читалось холодное любопытство и ожидание. Саэ замер. Его собственный взгляд, широко открытый, выдавал шок и полное непонимание. Он не знал, куда деть руки, как дышать, куда смотреть. Инстинкт подсказывал прикрыться, но он не смел пошевелиться. Мужчина медленно подошёл. Он молча взял губку, окунул её в тёплую воду и провёл ею по спине Саэ. Это было первым ударом. Первым грубым вторжением в личное пространство, которое даже родители не нарушали с его детства. Прикосновение было не грубым, но безжалостно интимным. Мужчина мыл его с тем же вниманием, с каким он мог бы очищать редкую статую. Методично, тщательно, восхищаясь формой, но не задумываясь о душе внутри. — Дыши, — произнёс он тихо, почти безразлично, когда заметил, что Саэ замер с зажатой грудью. — Так только хуже. Саэ судорожно втянул воздух, и мужчина удовлетворённо кивнул, продолжая. Его пальцы скользили по плечам, вдоль позвоночника, ниже, и каждый мускул Саэ напрягался под этим влажным, властным прикосновением. Он замер, не в силах дышать ровно, чувствуя, как его границы растворяются в пару вместе с его волей. — Что всё это означает? — Саэ наконец осмелился открыть рот, и его голос прозвучал тоньше, чем он хотел. Почти по-детски. Вопрос был проигнорирован. Мужчина проводил его в спальню. Его рука лежала на пояснице Саэ, направляя и поддерживая. На полу лежал плотный, мягкий футон, застеленный безупречно белым шёлком. Тот уложил его на спину с почти что благоговейной осторожностью. Его прикосновения снова изменились. Теперь они были бесконечно медленными, исследующими. Он, не спеша целовал кожу Саэ. Сначала веки, смыкая их, затем уголки губ, виски, основание горла. Его губы были тёплыми и мягкими, а его руки скользили по бокам и бёдрам, словно запоминая каждый изгиб. Саэ зажмурился крепче. В темноте за веками он отчаянно пытался быть, где угодно, только не здесь. Он видел море. Серую дымку горизонта. Слышал крики чаек. Рин смеялся где-то рядом, тянул его за рукав... — Открой глаза. Голос прозвучал прямо над ухом тихо, но с непререкаемой властностью. Саэ дёрнулся, но не послушался. Веки сжались ещё сильнее. Пальцы легли на его подбородок, развернули лицо. Большой палец провёл по нижней губе и надавил настойчиво. — Я сказал открой. На этот раз Саэ подчинился. Его ресницы дрогнули, и он встретился взглядом с тёмными красными глазами, которые были так близко, что заполняли всё поле зрения. В них была спокойная, методичная сосредоточенность. — Вот так, — мужчина произнёс это почти ласково, и от этой ложной нежности Саэ стало ещё страшнее. — Не прячься. Ты здесь. Для Саэ это было оглушительно противоречиво. Его разум кричал о нарушении, о страхе, о непонимании. Но его тело, обманутое этой показной нежностью, начинало странно реагировать. Кровь приливала к коже под губами мужчины, мурашки бежали по спине. Он дёргался, когда поцелуй оказывался слишком неожиданным или когда язык скользил по его ключице. И тогда мужчина замедлился. Его руки стали откровеннее, прикосновения точнее. Он знал, где именно коснуться, как именно провести пальцами, чтобы неопытное тело отозвалось помимо воли. И когда оно отозвалось предсказуемо, физиологично, мужчина на мгновение замер, глядя в бирюзовые глаза Саэ. — Видишь? — прошептал он, и в его голосе прозвучало торжество. — Твоё тело понимает. Саэ закусил губу до крови. Это была ложь, жестокая и разрушительная ложь, но сказанная в тот самый момент, когда его собственная физиология предавала его. Стыд накрыл его волной, горячей и удушающей, острее любой боли. Когда мужчина почувствовал, что сопротивление окончательно сломлено не силой, а стыдом и растерянностью его подход изменился. Он перестал притворяться. Нежность сменилась целенаправленностью. Его поцелуи стали глубже, руки держали крепче. Он удерживал бедра Саэ, разводя их, и когда медленно, но неумолимо начал входить, его взгляд не отрывался от лица под собой. В этот момент Саэ замер. Его глаза, до этого мечущиеся, широко распахнулись и остановились, уставившись в темноту потолка. Была резкая, раскалывающая боль. Его тело не было готово к этому, не понимало этого и он попытался судорожно отодвинуться. — Тише, — мужчина придержал его бёдра сильнее, остановил попытку бегства. — Не сопротивляйся. Так только больнее. Снова инструкция. Снова голос, лишённый злобы, но и капли сочувствия. Саэ сглотнул, его дыхание сбилось на рваные, короткие вдохи. Боль притупилась, сменившись давящим, чужеродным ощущением наполненности, и это было хуже, потому что боль хотя бы можно было ненавидеть. А это... это было что-то иное. Новое измерение существования, в которое его насильно переместили. Мужчина, увидев, что первый шок прошёл, что тело начало адаптироваться, перестал сдерживаться. Его медленные, ритмичные движения стали быстрее, увереннее, властнее. Он держал Саэ за бедра, контролируя каждый его вздох, каждый толчок, и наклонился, чтобы поймать его губы в поцелуе, поглощая его короткие, прерывистые выдохи. Саэ отчаянно пытался молчать. Он закусил губу сильнее, почувствовал медный привкус крови, зажмурился так, что за веками вспыхнули белые искры. Он не издаст ни звука. Не даст ему этого. Это последнее, что у него осталось. Но мужчина словно читал его. Его рука скользнула между их телами, касание было точным и безжалостным, и тело Саэ неопытное, не умеющее защищаться от таких вещей выгнулось само, помимо воли. И тогда это вырвалось. Тихий, сдавленный стон, за которым последовал другой, а потом ещё. Саэ ненавидел этот звук, ненавидел себя за него, но его тело, обманутое умелыми руками и физиологией, реагировало само. Он пытался задушить эти звуки, но они пробивались сквозь стиснутые зубы, и каждый был капитуляцией. Для мужчины же это был триумф. Он добился не просто физического акта. Он заставил тело Саэ, этот прекрасный, холодный инструмент, зазвучать под его руками. И в этом звуке, в этих тихих, непроизвольных стонах, он почувствовал своё окончательное, тотальное присвоение. Когда всё кончилось, мужчина на мгновение опустил голову, его дыхание было горячим на шее Саэ, а светло-лиловые волосы щекотали лицо. Потом он медленно вышел, и Саэ непроизвольно вздрогнул от опустошённости, которая пришла следом. Физической и какой-то другой, более глубокой. Мужчина поднялся, оглядел его распластанного на белом шёлке, со следами крови на губе и слезами в уголках закрытых глаз и что-то в его взгляде смягчилось. Он наклонился, осторожно укрыл Саэ краем одеяла, провёл рукой по спутанным рыжим волосам. — Хорошо справился, — прошептал он, почти нежно, и поцеловал его в висок. Эти слова, эта ложная забота после того, что только что произошло, были последней каплей. Саэ не открывал глаз. Он лежал неподвижно, чувствуя, как слёзы текут по вискам в волосы, и не мог понять, что с ним только что сделали. Слова потеряли смысл, границы размылись. Мужчина ещё немного посидел рядом, глядя на него с тихим удовлетворением, потом поднялся и беззвучно вышел. Саэ остался один в темноте комнаты. Его тело болело и горело, кожа хранила отпечатки чужих рук, а в голове крутилась одна мысль, оглушающая и всепоглощающая: "Я больше не принадлежу себе." Первый луч солнца, пробившийся сквозь сёдзи, упал на лицо Саэ. Он проснулся от непривычной тишины. Не было слышно ни голоса матери на кухне, ни шагов младшего брата. Была только гнетущая, идеальная тишина. Несколько секунд он лежал на футоне, пустым взглядом зацепившись за потолочные балки, не в силах сообразить, где он. Сознание вернулось мучительным спазмом, волной тошнотворной ясности. Он резко зажмурился, будто физически пытаясь отпихнуть это чувство. Попытался повернуться на бок и замер. Тело откликнулось тупой, ноющей болью в местах, о которых он предпочёл бы не думать. Каждое движение напоминало о вчерашнем. Он осторожно, медленно сел, стиснув зубы, чувствуя, как мышцы протестуют. Кожа горела там, где были чужие руки. Он посмотрел на свои запястья. Никаких следов, но ощущение чужих пальцев всё ещё было таким живым, будто они не отпустили его и сейчас. Саэ обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь, которая пробежала по телу. Ему хотелось смыть с себя всё. Прикосновения, запах, саму память, но он не знал, как. "Это правда произошло." Мысль была оглушительной в своей простоте. Он огляделся. Комната была безупречна. Ни пылинки, ни соринки. Белое кимоно, в котором он был вчера, исчезло. Кто-то унёс его, пока он спал. Каждый предмет, ваза, свиток с каллиграфией, даже складки на ширме казался замершим в строго отведённом ему месте. Это была не жизнь, а инсталляция. И он был теперь её частью. Дверь бесшумно отодвинулась. Вошли две служанки в серых кимоно. Саэ инстинктивно подтянул одеяло выше, прикрывая обнажённую грудь. Женщины даже не моргнули. Их лица оставались бесстрастными масками. В руках одной из них было сложенное кимоно цвета утреннего неба, с вышитыми серебряными волнами. Они молча поклонились. — Господин ждёт вас на веранде к утреннему чаю, — произнесла старшая. Саэ смотрел на них, чувствуя, как щёки наливаются жаром. "Они знают. Они всё знают." Что произошло здесь, в этой комнате. Они видели бельё, они убрали следы. Он ждал, что они выйдут, чтобы он мог одеться. Но они стояли на месте, ожидая. Поняв, он с неохотой, медленно поднялся с постели, каждое движение отдавалось дискомфортом. Он попытался игнорировать их взгляды, но это было невозможно. Когда он потянулся к кимоно, младшая служанка быстрым, отточенным движением опередила его и взяла одежду. Саэ нахмурился, его пальцы сжались в кулак. — Я сам, — сказал он тихо, но твёрдо. Его пальцы встретились с её пальцами на шёлке. Девушка не отняла руку, а просто замерла, опустив взгляд. Старшая служанка сделала шаг вперед. — Непослушание это порок, уродующий душу, — произнесла она без единой нотки упрёка, словно цитировала древний текст. — Позвольте нам выполнить наш долг. Так будет правильно. Фраза была настолько абсурдной и произнесённой с такой леденящей уверенностью, что Саэ от неожиданности разжал пальцы. Непослушание. Словно он ребёнок, которого нужно воспитывать. Он чувствовал, как его воля, его маленькое "я сам" разбивается о каменную стену их безразличной покорности. С сжатыми зубами и горящими от стыда щеками он позволил им облачить себя в шёлковые одежды. Их руки были профессиональными, быстрыми, безличными. Они касались его так, словно он был манекеном. Вещью, которую нужно подготовить. "Вчера тоже касались. Но по-другому." Мысль пронзила его, и он едва сдержал непроизвольное вздрагивание. Служанки этого не заметили. Или сделали вид, что не заметили. Его проводили на веранду, выходящую в сад. Воздух был свеж и напоен ароматом влажной земли и увядающих листьев. Осенний холод пробирался под тонкий шёлк кимоно, и Саэ поёжился. Мужчина сидел за низким столиком, на тонкой подушке. Перед ним дымилась чашка чая, а на тарелках лежали изысканные на вид десерты. Когда Саэ появился в дверном проёме, мужчина поднял на него взгляд. Его лицо озарила мягкая, почти дружелюбная улыбка. Такая естественная, будто они были старыми знакомыми, встретившимися за утренним чаем. — Доброе утро, Саэ, — его голос был тёплым, бархатистым. Он жестом указал на подушку рядом с собой. — Садись. Надеюсь, ты хорошо спал? Вопрос прозвучал обыденно, заботливо. Словно вчера ничего не было. Саэ замер на пороге. Его взгляд скользнул по идеальному саду, по безупречной сервировке стола, по лицу этого человека, который вчера сделал его своей собственностью. Внутри всё сжималось в комок протеста. Молча, демонстративно, он подошёл и сел не на указанную подушку рядом, а на соседнюю, на почтительном расстоянии. Он на секунду зажмурился от резкой боли в паху, но быстро овладел с собой. Мужчина не перестал улыбаться. Его глаза на мгновение скользнули к пустой подушке, затем вернулись к Саэ. В них мелькнуло понимание и что-то ещё. Любопытство? Или удовлетворение от маленького акта сопротивления, который он уже просчитал? Он кивнул, словно принимая решение Саэ как должное, и неспешно поднял чашку. Отпил глоток, его движения были медленными и исполненными достоинства. Поставил её обратно на стол. Фарфор издал тихий, чистый звук. Пауза затянулась. Он смотрел в сад, давая Саэ время освоиться. Потом повернулся к нему, и на его лице было выражение лёгкой задумчивости. — Мы не были должным образом представлены, — начал он мягко. — Вчера было... много формальностей. — он сделал паузу, и в его интонации прозвучало что-то похожее на сожаление. — Позволь исправить это. Саэ молчал, его бирюзовые глаза смотрели настороженно, изучающе. Он пытался разглядеть шрам на щеке мужчины, но не хотел задерживать на нём взгляд слишком долго. — Меня зовут Банни Иглесиас, — продолжил мужчина, и его голос стал чуть более личным, доверительным. — Я родом из Испании. Хотя, признаюсь, моё сердце уже много лет принадлежит этой стране. — он обвёл взглядом сад, и в его глазах мелькнула искренняя нежность. — Её красоте. Её... утончённости. Он снова сделал паузу, ожидая ответа. Но Саэ просто сидел, уставившись на него своим пронзительным взглядом, в котором читалась сложная смесь недоверия и аналитического наблюдения. Банни не торопил его. Он налил чай в пустую чашку перед Саэ. Медленно, сосредоточенно и пододвинул её ближе. — Я коллекционер, — сказал он наконец, и теперь в его голосе прозвучала лёгкая, почти застенчивая гордость. — Предметы искусства. Редкости. То, что заслуживает... защиты. — он поднял взгляд на Саэ, и в его глазах была такая тёплая, почти отеческая забота, что на секунду стало не по себе. — Я дал слово твоим родителям позаботиться о тебе. И я намерен сдержать его. "Родители?" Слово ударило Саэ в грудь. Он впервые с утра заговорил, и его голос прозвучал хрипло: — Они... они знали? Что будет... это? Банни не ответил сразу. Он медленно провёл пальцем по ободку своей чашки, словно обдумывая слова. — Они знали, что ты будешь в безопасности, — сказал он наконец, осторожно. — Что тебе не придётся ни в чём нуждаться. Что я дам тебе жизнь, которую они... — он остановился, и в его паузе прозвучало деликатное сочувствие, — ...дать были не в силах. Саэ молчал. В его голове боролись мысли, каждая из которых была невыносима. "Они отдали меня. Нет. Не могли. Отец всегда... мать говорила... Но они же подписали. Он сказал они подписали. Они доверились ему. Ради моего блага?" Он хотел верить, что родители не предали его. Потому что если они предали значит, в мире не осталось ничего надёжного. Но если они доверились Банни, если они правда думали, что так лучше... тогда, может быть, это он сам чего-то не понимает? Банни будто почувствовал его смятение. Он наклонился чуть ближе, его голос стал ещё мягче, почти утешающим: — Знаешь, Саэ... — он произнёс имя медленно, словно пробуя его на вкус, — ...иногда то, что нам нужно, отличается от того, чего мы хотим. — он взял со стола небольшую тарелку с моти и поставил её перед Саэ. — Твои родители это понимали. Они хотели для тебя лучшего. И они выбрали меня. В его словах не было угрозы. Только спокойная, убедительная логика. Логика, которая обволакивала, как тёплое одеяло, и медленно душила. Саэ смотрел на моти. Белые, идеальные шарики, присыпанные сахарной пудрой. Его желудок сжался от тошноты. — Зачем? — выдохнул он, и в его голосе наконец прорвалась грубая, неотшлифованная прямота. — Зачем вы меня так забрали? Для чего была вся эта... церемония? Банни откинулся назад, его взгляд стал отстранённым, словно он смотрел сквозь Саэ на что-то прекрасное и далёкое. — Когда я увидел тебя на берегу... — начал он тихо, и в его голосе зазвучала такая искренность, что на мгновение показалось, будто он говорит о чём-то священном, — ...я понял, что нашёл нечто уникальное. Он снова посмотрел на Саэ, и теперь в его взгляде была неприкрытая нежность. — Совершенную красоту. Ту, что нельзя оставить в мире, где её могут... не оценить. Или, того хуже, — его голос чуть понизился, — ...повредить. Саэ почувствовал, как по спине пробежал холодок. "Красоту?" — Церемония, была необходима. — продолжил Банни, и его тон снова стал деловым, практичным, — Она обеспечила тебе моё покровительство. — он выдержал паузу. — Никто и никогда теперь не сможет оспорить твоё место. Рядом со мной. — Мне не нужно ваше покровительство, — отрезал Саэ, и в его тоне впервые за утро прозвучала злость. — И я не просил, чтобы меня забирали. Улыбка на лице Банни стала немного печальной, почти сочувствующей. Он вздохнул устало. — Конечно, не просил, — согласился он мягко. — Ты ещё очень молод. — он сделал паузу, давая словам осесть. — Но однажды ты поймёшь. И, возможно, даже поблагодаришь меня. Саэ молчал. Слова застряли в горле. Он сидел, парализованный абсурдностью ситуации и страшной, гнетущей мыслью: "А если он прав?" Банни, видя его смятение, мягко перевёл тему. Его голос снова стал лёгким, располагающим: — В этом доме царит гармония, — он обвёл рукой веранду и сад за ней. — Я очень ценю порядок. И преданность тех, кто служит мне. — он улыбнулся, словно делясь приятной тайной. — Ты заметишь здесь всё продумано. Каждая деталь. Это... моя философия. Он сделал паузу, налил себе ещё чаю. — Ты можешь свободно гулять здесь. Дом, сад всё к твоим услугам. Библиотека, чайная комната... — он перечислял медленно, словно предлагая подарки. — Я прошу тебя об одном. — его тон стал чуть серьёзнее. — Не выходи за ворота. Саэ поднял на него взгляд. — Почему? Банни вздохнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Мир снаружи груб, Саэ. Опасен. Для такой... — он на мгновение замялся, подбирая слово, — ...хрупкой красоты, как твоя, он может быть разрушителен. — он наклонился ближе, его взгляд стал проникновенным. — Я хочу защитить тебя. Ты позволишь мне это? Вопрос прозвучал почти умоляюще. — И ещё, — добавил он мягко, отстраняясь, — Пожалуйста, не беспокой меня в кабинете. Это моё личное пространство. Место, где я работаю. — он улыбнулся извиняющейся улыбкой. — Я уверен, ты понимаешь каждому нужно своё убежище. — Слуги позаботятся о твоей одежде, обо всём, что тебе понадобится. — его взгляд скользнул по кимоно Саэ, и в глазах мелькнула тихая гордость. — Позволь им это. Видеть тебя окружённым прекрасным моё скромное удовольствие. Саэ слушал, и его скептицизм боролся с искусно созданной иллюзией. Это звучало как забота. Странная, удушающая, но всё-таки забота. Может быть, этот человек и правда просто одержим им? В больной, неправильной форме, но... может, это всё, что есть? "Может, родители правда думали..." Он оборвал мысль. Не хотел думать об этом. Банни допил свой чай и с изящной лёгкостью поднялся и расправил складки своего хакама. — Мне нужно в кабинет, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая сожаление, словно ему было жаль покидать Саэ. — Не стесняйся. Осмотрись. Дом теперь твой. Лёгким кивком он дал понять старшей служанке, стоявшей в тени веранды, и та с немым поклоном приняла эстафету. Саэ молча последовал за женщиной, его взгляд скользил по интерьерам, впитывая детали. Дом был воплощением ваби-саби, но в его масштабах чувствовалась исполинская, подавляющая рука. Они шли по бесконечным, тихим коридорам с полированными деревянными полами. Раздвижные двери сёдзи отфильтровывали солнечный свет, наполняя комнаты мягким, рассеянным сиянием. Воздух был напоен ароматом кедра и лёгкой пылью, пахнущей стариной. В каждой комнате лаконичная токонома со свитком или икэбаной, каждая деталь была частью безупречной, но безжизненной композиции. Затем они вошли в библиотеку. И здесь Саэ впервые за день почувствовал что-то, отдалённо напоминающее интерес. Полки из тёмного дерева уходили под потолок, и на них ровными рядами стояли книги. И японские свитки, и европейские тома в кожаных переплётах. Но его взгляд приковал не они. У окна, на низком лакированном столе, лежали предметы для каллиграфии. Рядом с тушницей стояла тяжёлая, идеально отполированная подставка для кистей, а на ней лежали несколько кистей разной толщины, их волоски были безупречно собраны. Рядом лежал лист дорогой, фактурной бумаги. Саэ замер, забыв на мгновение о служанке. Он подошёл ближе, его пальцы сами потянулись к ручке самой тонкой кисти, но остановились в сантиметре от неё, не решаясь нарушить этот порядок. "Рин любил смотреть, как я пишу." Воспоминание пришло резко, болезненно. Младший брат, сидящий рядом с широко открытыми глазами, следящий за каждым движением кисти. "Научи и меня, Саэ!" — его голос звенел в памяти. Саэ сглотнул комок в горле. Он долго стоял, изучая отточенную линию бамбукового ствола кисти, чувствуя странное успокоение, исходящее от этого набора. Это был первый знакомый, "правильный" предмет в этом чужом мире. Служанка терпеливо ждала, не подгоняя его. Потом они двинулись дальше, миновав просторную чайную комнату с очагом, мельком заглянули на кухню, поражавшую стерильной чистотой и размером, и, наконец, вышли в сад. И здесь дыхание Саэ на мгновение перехватило. Это был не просто сад, а идеализированный пейзаж, вырванный из реальности. Осенний холод уже не освежал, а пробирался под тонкий шёлк кимоно, напоминая, что за стенами идёт своя, увядающая жизнь. Искусно подстриженные сосны создавали тень, извилистая тропинка из речного камня вела через заросли папоротников и азалий к зеркальной глади пруда, где плавали яркие карпы кои. Вдали, под сенью клёна, виднелась маленькая беседка для медитации, а каменная пагода в углу сада добавляла ощущение вневременного покоя. Всё было безупречно. Слишком безупречно. Ни один листок не лежал криво, ни одна ветка не росла не в ту сторону. Это была та же красота, что и в доме. Застывшая, контролируемая, лишённая хаоса и свободы дикой природы. Саэ стоял на веранде, глядя на эту картину. Книги и кисти манили его, обещая убежище для ума. Но сад, при всей своей красоте, был всего лишь другой, большей по размеру комнатой. С очень высокими стенами, которые он пока не видел, но уже чувствовал кожей. После бесшумной экскурсии по бесконечным коридорам и безупречным комнатам Саэ замер посреди гостиной. Тишина давила на уши. Он повернулся к служанке, той самой, что сопровождала его. Её лицо было спокойной маской ожидания. — А что... что теперь делать? — спросил он, и его прямой, лишённый изысков вопрос, прозвучал грубовато на фоне всей этой утончённости. Служанка поклонилась, уголки её губ на мгновение дрогнули в вежливой, безличной улыбке. — Вы можете делать всё, что пожелаете, молодой господин. Дом к вашим услугам. "Всё, что пожелаете" Фраза была одновременно щедрой и абсолютно пустой. Что можно "пожелать", когда твои желания не имеют формы и границ? Его взгляд метнулся по сторонам и снова нашёл пристанище в дверном проёме библиотеки. Не говоря ни слова, он развернулся и пошёл обратно. Полутьма прохладной комнаты, пахнущей бумагой и деревом, встретила его как старый знакомый. Он подошёл к полкам, провёл пальцем по корешкам, пока не нашёл сборник классической поэзии. Без особой цели, просто чтобы занять руки и глаза. Он опустился в глубокое кожаное кресло у окна. Единственный явно европейский предмет в комнате, странный и неожиданно удобный. Попытался углубиться в чтение, но буквы плясали перед глазами. Он чувствовал её присутствие. Служанка стояла в нескольких шагах, сложив руки на животе, её молчаливая фигура была живым укором его мнимой "свободе". Это было невыносимо. Он поднял взгляд и встретился с её ожидающим взором. — Можно... мне побыть одному? — выдохнул он, подбирая самые вежливые слова, какие только мог найти. Ни тени удивления или обиды не мелькнуло на лице женщины. Она склонила голову. — Как пожелаете. Если вам что-то понадобится, я буду неподалёку. — она сделала паузу. — Меня зовут Юки. С этими словами она бесшумно вышла, оставив дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы слышать, не будучи видимой. Саэ замер на секунду, прислушиваясь к её удаляющимся шагам. Затем он откинулся на спинку кресла, и его плечи наконец расслабились. Впервые с момента прибытия сюда он был по-настоящему один. Он открыл книгу, и на этот раз строки обрели смысл. Всего на полчаса, но он нашёл свою первую, хрупкую крепость в этом прекрасном, удушающем замке. Тишину кабинета, нарушаемую лишь тиканьем напольных часов, прервал сдержанный стук в дверь. — Войдите, — отозвался Банни, не отрывая взгляда от деловой переписки, разложенной на столе. Дверь бесшумно отодвинулась, и в проёме возникла Юки. Она сделала несколько бесшумных шагов и замерла на почтительном расстоянии, опустив взгляд. — Молодой господин ознакомился с домом, — её голос был ровным, без единой эмоциональной ноты, идеальным инструментом для донесения информации. — В настоящее время он находится в библиотеке и читает сборник поэзии. Банни отложил перо. Его взгляд был устремлён в окно, в сторону сада, но всё его внимание было теперь сосредоточено на полученных сведениях. Он молча кивнул, принимая к сведению. "Поэзия. Предсказуемо. И изящно." — Что-нибудь ещё? — спросил он мягко, его пальцы принялись медленно постукивать по столешнице. — Он надолго задержался у стола с принадлежностями для каллиграфии, — доложила Юки. — Осматривал их с видимым интересом. На этот раз кивок Банни был чуть более выразительным. В его глазах вспыхнула искорка глубокого, безмолвного удовлетворения. "Не просто красивая внешность. Ум. Тяга к искусству. Осторожность." Это было не просто наблюдение, а первая ценная деталь, первая черта в психологическом портрете его нового "приобретения". — Что думаешь о нём? — спросил он, переместив взгляд на неё. Юки на мгновение замялась, моргая тёмными глазами. Редкая для неё реакция. — Он... очень молод, господин. — она осторожно подобрала слова. Банни усмехнулся тихо, почти про себя. — Именно, — согласился он. — Достаточно молод, чтобы научиться. — он сделал паузу. — И достаточно умён, чтобы это было интересно. Он повернулся к ней, его лицо снова стало безупречно вежливым. — Хорошо. Ты свободна. Юки ответила поклоном и так же бесшумно удалилась, оставив Банни наедине с его мыслями. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. Он снова взял перо, но теперь его мысли были уже далеко от контрактов. Он обдумывал, какую именно кисть для каллиграфии ему следует заказать в подарок. Полуденный свет лился в комнату сквозь сёдзи, окрашивая всё в молочно-белый цвет. Саэ сидел на циновке перед низким столиком, поджав под себя ноги. Каждая мышца протестовала. Спина ныла. Бёдра горели тупой, пульсирующей болью при любом движении. Внутри было ощущение разбитости. Юки бесшумно вошла, неся поднос. Она опустилась на колени напротив и начала аккуратно расставлять блюда. Пиала с рисом. Мисо-суп, от которого поднимался лёгкий пар. Маринованные овощи в маленьком блюдце. И в центре кусок жареной скумбрии на тарелке, кожица хрустящая, золотистая, пахнущая солью и морем. Саэ уставился на поднос. Желудок сжался в тугой, тошнотворный узел. Запах рыбы, острый и жирный, ударил в нос, и он инстинктивно отшатнулся, поморщившись. Юки выпрямилась, сложила руки на коленях и ждала, её лицо было спокойным, профессионально бесстрастным. — Приятного аппетита, молодой господин. Саэ не двигался. Он смотрел на еду так, будто видел что-то отвратительное. — Я не хочу рыбу, — выдавил он наконец, и голос прозвучал глухо, почти обиженно. Юки моргнула, на секунду растерявшись. — Но это свежая скумбрия, молодой господин. Её только утром привезли. Специально для вас приготовлено. — Не хочу, — повторил он упрямо, не глядя на неё. — Рыба воняет. Он отодвинул тарелку с рыбой к самому краю столика, почти демонстративно. Движение было резким, и оно отозвалось новой волной боли где-то внизу живота. Саэ поморщился, сжав губы, и снова попытался найти удобное положение, но его не было. Юки проследила за его движением. Как он сел чуть наискосок, как дрогнуло лицо от боли, как напряглись плечи. Что-то мелькнуло в её глазах. Понимание или догадка, но она не подала виду. — Хорошо, — сказала она ровно, забирая тарелку с рыбой. — Я принесу что-нибудь другое. Она поднялась и бесшумно вышла. Саэ остался один. Он уставился на оставшуюся еду и почувствовал, как горло сжимается. Есть не хотелось совсем. Он взял палочки и зачерпнул немного риса. Поднёс ко рту. Прожевал. Безвкусная, липкая масса. Проглотил с усилием, и комок застрял где-то на полпути к желудку. Вторую порцию он уже не осилил. Положил палочки и сел, бессмысленно глядя на стену напротив. Дверь снова открылась. Юки вернулась, держа небольшую тарелку с тамагояки. — Вот, — она поставила тарелку перед ним. — Это не рыба. Попробуйте. Саэ покосился на омлет. Потом на Юки. Её лицо было всё таким же ровным, терпеливым, но в глазах читалось что-то вроде тихого беспокойства. Он медленно взял палочками кусочек, поднёс ко рту. Откусил. Сладость ударила по языку. Приторная, почти тошнотворная. Он прожевал и проглотил, чувствуя, как его выворачивает изнутри. — Я... — он запнулся, опуская палочки на край стола. — Не хочу больше. Юки склонила голову набок, изучая его лицо. Саэ проигнорировав этикет за столом, лёг на спину уставившись в потолок. — Вы почти ничего не съели, молодой господин. Вам нужно восстановить силы. — Не хочу, — повторил он упрямо. — Не могу. Всё... не лезет. Юки ничего не сказала несколько секунд. Просто смотрела на него, и в её взгляде была затаённая печаль. — Хорошо, — наконец произнесла она тихо. — Если позже проголодаетесь, скажите. Я принесу что-нибудь лёгкое. Она начала собирать посуду. Почти нетронутый рис. Остывший суп. Два откусанных кусочка омлета. Саэ смотрел, как она аккуратно складывает всё на поднос, и вдруг почувствовал себя виноватым. — Извините, — пробормотал он. — Я правда не могу. Юки на мгновение замерла, держа поднос. Потом её губы дрогнули в чём-то похожем на грустную улыбку. — Не извиняйтесь, молодой господин. Это не ваша вина. Она поклонилась и вышла, закрыв дверь за собой с тихим стуком. Саэ остался лежать в пустой комнате. Он перевернулся на бок, подтянув колени к груди. Единственная поза, в которой было чуть меньше больно. Смотрел на квадрат света на полу, который медленно смещался по мере движения солнца. Саэ сидел в спальне у раздвижной двери сёдзи, приоткрытой в сад, и смотрел на ночное небо, усеянное холодными бриллиантами звёзд. Лунный свет серебрил контуры сосен и гладь пруда, превращая идеальный сад в призрачный, нереальный ландшафт. Он не услышал шагов, только лёгкое дыхание выдало присутствие другого человека. Саэ не обернулся, но по спине пробежала лёгкая дрожь. Банни подошёл сзади. Его руки, тёплые и тяжёлые, легли на плечи Саэ. Пальцы начали почти гипнотически разминать напряжённые мускулы. Саэ весь превратился в один сплошной зажим, его поза высказала молчаливый протест. — Ну как? — тихий, усталый голос Банни прозвучал прямо у его уха, и Саэ невольно вздрогнул от близости. — Тебе здесь всё нравится? — Здесь... слишком идеально, — тихо и честно ответил Саэ, глядя в ночь. — Слишком тихо. Много... порядка. Банни промычал что-то невнятное, словно размышляя над этим замечанием. Затем его левая рука скользнула с плеча, и пальцы зацепили край кимоно, мягко сдвигая ткань и обнажая кожу плеча. Его губы, тёплые и влажные, прикоснулись к обнажённому участку кожи. Саэ дёрнулся, как от удара током, и резко отшатнулся в сторону. Он отпрянул, поправил сбившееся кимоно и уставился на Банни, его обычно невозмутимые глаза горели холодным огнём. — Не делайте так, — его голос прозвучал резко и чётко. Банни замер. Лёгкая, почти призрачная улыбка сошла с его губ, сменившись спокойной, но неоспоримой серьёзностью. — Я твой супруг, Саэ, — произнёс он веско, но без повышения тона. — И у меня есть определённые... права. Ты привыкнешь. Саэ смотрел на него, и его ум, обычно такой быстрый, в этот момент был пустым. Что можно ответить на такую бесспорную, облечённую в вежливую форму декларацию собственности? Не найдя слов, он резко развернулся, лёг на футон и отвернулся спиной к Банни. Тот тихо, почти неслышно усмехнулся. Звук был мягким, снисходительным, каким улыбаются капризам ребёнка. Через мгновение Саэ почувствовал, как сильная рука обвилась вокруг его талии и потянула назад, прижимая его спину к груди Банни. Саэ замер в немом, окаменевшем протесте. Всё его тело напряглось, становясь одним сплошным мускулом сопротивления. Он лежал так, прислушиваясь к ровному дыханию за своей спиной, чувствуя тепло другого тела, которое было ему так чуждо. Минуты тянулись, словно часы. И постепенно, мускул за мускулом, его тело, преданное собственным истощением, начало сдаваться. Напряжение уходило, сменяясь тяжёлой, безвольной усталостью. Перед тем как погрузиться в беспокойный сон, в его сознании мелькнула последняя ясная мысль. "В этом доме всё будет гораздо сложнее, чем я мог предположить."

2

Прошла неделя. Ощущение чужого, выверенного мира стало для Саэ новой нормой. Он научился скрывать своё недоумение за маской отстранённости, а слуги научились понимать его молчаливые жесты. Он был похож на призрака, бесшумно скользящего по полированным коридорам. Вечерний воздух на веранде был прохладен и свеж. Саэ сидел напротив Банни, наблюдая, как тот аккуратно разделывает рыбу палочками. Тишина между ними была привычной, почти комфортной, если можно назвать комфортом отсутствие открытой вражды. Банни отпил глоток своего напитка и поставил чашку с тихим стуком. — Я подумал о твоём времяпрепровождении, — начал он, его голос был ровным, деловым. — И решил, что тебе стоит развивать свои таланты. Саэ не отреагировал, продолжая смотреть на него. — Я нанял для тебя учителя, — продолжил Банни. — Мастера каллиграфии. Очень старого и уважаемого. Говорят, у него лёгкая рука и терпеливая душа. Внутри Саэ что-то дрогнуло. Воспоминание о том столе в библиотеке, о тяжёлых, отполированными руками бамбуковыми ручками, вспыхнуло яркой, тёплой искрой. Интерес, подлинный и глубокий, шевельнулся в нём, пробиваясь сквозь ледяную корку апатии. Он не улыбнулся, но его взгляд, обычно устремленный в пустоту, на секунду сфокусировался на лице Банни с живым любопытством. — Спасибо, — тихо и вежливо произнёс он, опустив взгляд. Этого было достаточно. Уголки губ Банни дрогнули в едва заметном удовлетворении. Он поймал эту мгновенную вспышку. — И ещё кое-что, — добавил он, и в его голосе появились новые, более твёрдые нотки. — Со следующей недели к тебе будет приходить учитель испанского. Три раза в неделю. На этот раз реакция была иной. Саэ не поднял глаз, но его плечи инстинктивно напряглись. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в лёгком, почти невидимом спазме. "Испанский? Зачем?" Этот язык был чужим, грубым и ненужным. Он был частью мира Банни, мира, в который его насильно втянули и который он не желал принимать. Он не сказал ничего. Но Банни, с его дотошной наблюдательностью, уловил и это. Лёгкая тень разочарования промелькнула в его глазах. — Я надеюсь, ты проявишь немного понимания, Саэ, — произнёс он, и в его тоне впервые за вечер прозвучал лёгкий, но ощутимый упрёк. — Было бы правильно, если бы мой супруг понимал меня, когда я говорю на языке своего сердца. Саэ молча кивнул, снова отгораживаясь стеной молчания. Но внутри него бушевал тихий протест. Он с радостью примет кисть и тушь. Но каждый звук чужого языка будет отзываться в нем горьким эхо. Первый урок каллиграфии обернулся тихой катастрофой. Старый, седой как лунь мастер, казалось, был воплощением самой гармонии. Его рука скользила по бумаге, рождая идеальный, живой иероглиф. Рука Саэ была деревянной. Тушь растекалась кляксами, линии дрожали и ломались, а бамбуковая ручка казалась невероятно тяжёлой. Он чувствовал на себе взгляд Банни, сидевшего в углу комнаты. Этот взгляд был не осуждающим, а изучающим, как будто он наблюдал за редким животным, пытающимся выполнить неестественный для него трюк. Саэ молча смотрел на свои неудачные попытки, и внутри него шевелилось ярость от того, что даже то, что он искренне хотел, у него отнимала эта давящая атмосфера. Уроки испанского были ещё хуже. Учитель, молодой и энергичный, пытался в игровой форме научить его простым фразам. "Hola", "Gracias", "Mi nombre es Sae". Но звуки казались Саэ грубыми и бессмысленными. Они резали слух. Он молчал, упорно глядя в окно, пока учитель в отчаянии не обращался за помощью к Банни. Тот, не вставая с места, мягко произносил нужную фразу, и его акцент делал её ещё более чужеродной. После одного из таких дней, когда тишина в доме стала особенно звенящей, а чувство безысходности невыносимым, Саэ от скуки и накопившейся досады начал гулять по комнатам. Его взгляд упал на вазу в нише токонома. Безупречная, одинокая. Рядом, на полке, стояла небольшая резная фигурка лисы. Ничего не выражая на лице, он поменял их местами. Лиса теперь сидела в священной токонома, а ваза на полке. Это было... неправильно. Негармонично. И в этом был странный, тихий кайф. Он пошёл дальше. Передвинул подсвечник на три сантиметра влево. Развернул книгу на полке корешком внутрь. Его действия были молчаливым протестом против безупречного порядка, который его душил. На следующий день, проходя по коридору, Банни замедлил шаг. Его взгляд, привыкший к идеальной расстановке, сразу выхватил диссонанс. Ваза не на своём месте. Его брови чуть сдвинулись. Он позвал старшую служанку. — Юки, — его голос был ровным, но в нём висела стальная нить вопроса. — Кто нарушил порядок в западной гостиной? Юки, не моргнув глазом, поклонилась. —Прошу прощения, господин. Это сделал молодой господин вчера, во время своей прогулки. Банни замер. Он явно ожидал услышать о нерадивости служанки, а не об этом. Он несколько секунд молча смотрел на смешную лису в токонома, и на его лице отразилось редкое для него чувство чистое, неподдельное недоумение. Он ничего не сказав, развернулся и ушёл. Ночью, когда они остались одни в спальне, Банни, снимая часы, спросил не глядя на Саэ: — Это ты переставил вещи в гостиной? Саэ как раз снимал своё кимоно. Он сделал паузу, его пальцы замерли на шёлковом поясе. Затем он повернулся, и его лицо было абсолютно чистым, а глаза ясными и спокойными. — Я не понимаю, о чём вы, — сказал он своим ровным, немного отстраненным голосом. — Должно быть, вам показалось. Это была наглая, детская ложь. И она была совершенна. Банни снова застыл, глядя на него. И тогда по его лицу поползла медленная, непроизвольная улыбка. Он тихо усмехнулся, покачивая головой. — Понятно, — произнёс он, и в его голосе слышалось странное одобрение. — Значит, мне показалось. Он лёг спать, оставив Саэ стоять посреди комнаты. Впервые с момента своего прибытия Саэ почувствовал крошечную, но реальную власть. Он не мог убежать, не мог открыто протестовать. Но он мог незаметно сдвинуть вазу. И он мог солгать с лицом ангела. В этой безупречной золотой клетке он нашёл свою первую, хрупкую лазейку. Ещё одна неделя пролетела, отмеченная кляксами на рисовой бумаге и упрямым молчанием на чуждых испанских звуках. Но в его расписании появился новый, самый странный и утомительный пункт. После завтрака Юки подошла к нему с тем же бесстрастным видом. — Молодой господин, теперь ваше обучение будет включать уроки этикета. Пожалуйста, пройдёте со мной. Его привели в небольшую комнату, где его уже ждала незнакомая женщина с осанкой, выточенной из дерева. Её звали госпожа Фудзиока. Уроки были бессмысленными. Его не учили, как есть палочками или кланяться. Этому он научился давно. Его учили вещам, в которых он не видел никакого смысла. — Руки на коленях. Ладони развёрнуты вниз. Пальцы вместе, — голос госпожи Фудзиоки был ровным, как стук метронома. — Не сжимайте их. Не переплетайте. Просто положите. Саэ сидел, стараясь дышать ровно. Его пальцы сами собой пытались сцепиться от скуки, и ему приходилось силой воли заставлять их лежать неподвижно. — Взгляд должен быть направлен чуть ниже уровня глаз собеседника. На уровень его губ. Не блуждайте по сторонам. Не опускайте слишком низко. Это было изматывающе. Его взгляд, всегда свободный, теперь приходилось насильно фиксировать в одной точке, что вызывало давящее напряжение в висках. — За столом вас могут спросить о чём-то. Ваш ответ должен быть не длиннее трёх слов. "Да, благодарю". "Это прекрасно". "Я не уверен". После этого вы мягко улыбаетесь и опускаете взгляд. "Зачем?" Единственное, что крутилось у него в голове. Зачем ему, который почти всегда молчал, учиться молчать "правильно"? Зачем учиться сидеть "правильно", если он и так мог просидеть неподвижно часами? Банни иногда заходил на эти уроки. Он не вмешивался, стоя у двери с чашкой чая. Его присутствие было тяжёлым. Саэ чувствовал его взгляд на себе, отмечающий каждое его движение. В такие моменты его тело становилось особенно одеревеневшим, а внутри копилось раздражение от этой бессмысленной, назойливой дрессировки. Однажды вечером, после урока, где его час учили скользящей, бесшумной походке, он вернулся в свою комнату и уставился в стену. Он поднял руку и посмотрел на свои пальцы. Всего час назад их заставляли лежать неподвижно. Он не понимал конечной цели этих уроков. Он лишь чувствовал, как на него надевают невидимые, тесные одежды, сшитые по чужой мерке, и затягивают их все туже, без всякого внятного объяснения. Сон накануне сморил Саэ так быстро, что он даже не услышал, как Банни вошёл в спальню. Утро началось не с привычного уединённого завтрака, а с того, что его проводили в большую, светлую комнату, где на подставках и в руках у служанок висели десятки кимоно. От тёмных, почти чёрных, до ослепительно белых и ярких, с вышитыми разными узорами. Банни уже ждал его, сидя в кресле с видом знатока. Он выглядел расслабленным и довольным, как коллекционер на частном просмотре лота. — Начнём со светло-серого, — распорядился он, и служанки тут же окружили Саэ. Первые полчаса прошли в молчании. Саэ стоял, как манекен, пока с него снимали одно кимоно и облачали в другое. Он чувствовал на себе тяжёлый, оценивающий взгляд Банни. — Нет, этот синий слишком кричащий. Он заглушает цвет твоих глаз, — комментировал Банни. — А вот это шёлковое, цвета утреннего неба... да, оно подчёркивает бледность твоей кожи. Прекрасно. Саэ молча хмурился, когда на него надевали особенно вычурное, с крупным рисунком, кимоно. Наконец, терпение лопнуло. — Зачем это? — его голос прозвучал резко в тихой комнате. — К чему меня готовят на этот раз? Банни отпил из чашки, которую ему подала Юки. — Всему своё время, Саэ. Узнаешь, когда придёт час. — В прошлый раз вы тоже рот не открывали, — холодно парировал Саэ, — И в итоге я оказался в браке с незнакомцем. Воздух в комнате застыл. Служанки замерли, потупив взгляды. Улыбка на лице Банни не исчезла, но в его глазах вспыхнула быстрая, как удар кинжала, искра раздражения. Он медленно поставил чашку. — Выйдите, — мягко приказал он. Служанки бесшумно растворились, оставив их одних. — Мы уже не незнакомцы, Саэ, — сказал Банни, его голос стал тише, но приобрёл металлический оттенок. — Мы связаны. Делим кров и... ложе. Разве это не уже нечто большее, чем случайная встреча на берегу? Саэ фыркнул и с силой стряхнул с плеча рукав очередного кимоно. — Мне ничего из этого не нравится. Это глупо. — Ты ведёшь себя по-детски, — заметил Банни, и в его тоне впервые прозвучала лёгкая насмешка. Саэ резко повернулся к нему, и его бирюзовые глаза вспыхнули холодным огнём. — А вы ведёте себя как последний эгоист. Вам плевать, что я думаю. Банни замер. Он смотрел на Саэ несколько секунд, и на его лице читалось заинтересованное удивление. Он видел перед собой не покорную куклу, а человека с острым, колючим языком. — Продолжим, — наконец произнёс он, и его голос снова стал ровным и бесстрастным. Он подозвал служанок, ждавших за дверью. Саэ тяжело вздохнул, понимая, что на сегодня его бунт исчерпан. Он позволил женщинам снова приняться за работу, но в его глазах, устремлённых в окно, читалось усталое ожидание следующего момента, когда он снова сможет вставить свои три копейки в этот бесконечный, вымученный спектакль. Вечер выдался тихим. Саэ, стоя спиной к комнате, снимал своё дневное кимоно, уже мысленно представляя, как погрузится в бездумный сон. Он остался в одном тонком пижамном комплекте из белого шёлка, когда голос Банни остановил его. — Не спеши. Примеришь кое-что. Саэ обернулся. Банни протягивал ему струящийся халат из тёмно-синего шёлка, расшитого серебряными журавлями. Лицо Саэ осталось бесстрастным, но в глазах мелькнула искорка замешательства и лёгкого любопытства. Он молча взял халат и накинул его поверх пижамы. — Нет, — мягко поправил Банни. — Сними всё. Затем надень только его. Саэ замер. В воздухе повисла тишина, напряженная, как тетива лука. Он не подал вида, но каждый мускул его спины напрягся. — Зачем? — спросил он коротко, без эмоций. — Я хочу любоваться, — ответил Банни, и в его голосе была холодная, сосредоточенная жажда эстета. Саэ на секунду задумался, его взгляд скользнул по халату, затем по лицу Банни. Наконец, он повернулся к стене, демонстративно отвернувшись, и быстрыми, резкими движениями снял пижаму. Шёлк с шелестом упал на пол. Он тут же накинул халат и намертво завязал пояс. Банни не спеша поднялся с места и подошёл ближе. Его взгляд, тяжёлый и методичный, начал медленное путешествие с мокрых от недавнего умывания прядей волос на затылке, вниз, вдоль линии плеч, скользя по складкам шёлка, вырисовывавшим контуры лопаток, талии, бёдер. Саэ дышал слишком ровно, выдавая усилие воли. Затем Банни протянул руку. Его пальцы, нежные и точные, как у реставратора, коснулись ткани у его плеча и мягко сдвинули её, обнажив бледную кожу и изящную кость. Прикосновение было холодным, изучающим. Палец провёл по ключице, скользнул к основанию шеи. Банни отступил на шаг, его горящий взгляд скользил по Саэ, закутанному в шёлк, который теперь подчёркивал каждую линию тела. — Не двигайся, — его голос прозвучал приглушенно, но с железной нотой. Он потянулся к прикроватной тумбочке и достал оттуда компактный чёрный фотоаппарат. — Ты сейчас... бесподобен. Щелчок. Звук затвора в тишине комнаты прозвучал как выстрел. Саэ вздрогнул, инстинктивно скрестив руки на груди. — Что вы делаете? — Сохраняю красоту, — ровно ответил Банни, приближаясь. — Расслабься. Руки вниз. Позволь шёлку драпироваться естественно. — Щелчок. — Да, вот так. — А это обязательно? — голос Саэ дрогнул. — Тише, мешаешь. — не отрываясь от дела сказал Банни. Он снимал его с холодным, изучающим вниманием. Крупным планом разрез губ, в которых застыл протест. Общий план вся фигура, напряжённая и уязвимая в полумраке комнаты. Он ловил моменты, когда Саэ отводил взгляд, когда его ресницы трепетали от унижения. — Довольно... — попытался протестовать Саэ, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Ещё нет, — парировал Банни, и в его голосе впервые прозвучала сладость абсолютной власти. Он опустился на колени, чтобы поймать ракурс снизу. Щелчок. — Совершенство не терпит суеты. Теперь... расстегни пояс. Это была уже не просьба. Саэ застыл ожидая, что Банни отстанет. — Саэ, расстегни пояс. — твёрдо повторил он. И Саэ, с лицом, пылающим от стыда, с дрожащими пальцами, подчинился, чувствуя, как очередной кусочек его воли умирает под безжалостным взглядом объектива. — Повернись к свету, — голос Банни был ровным, как скала, не терпящей возражений. — Да, вот так... позволь ткани скользить. Щелчок. Саэ замер, чувствуя, как шёлк халата с противным шелестом сползает с его плеча. Он пытался сделать то, что от него хотели, но его движения выходили деревянными, неестественными. Руки повисли плетьми, пальцы нервно теребили пояс. — Не сжимай губы. Расслабь лицо, — следовала следующая инструкция. Банни двигался вокруг него, как хищник, выискивая лучший ракурс. Щелчок. Саэ попытался расслабиться, но получилась просто маска отстранённой покорности, за которой пряталась буря стыда и унижения. Он чувствовал себя обнажённым не просто физически, а до самой глубины души. — Теперь ляг на бок. Подложи руку под голову. Саэ опустился на футон, повторяя движения, как марионетка. Он уставившись в стену, пытался мысленно уйти как можно дальше от этого места, от этого момента. Щелчок. Щелчок. — Хорошо, — наконец произнёс Банни, и в его голосе прозвучало глухое удовлетворение. Он опустил камеру. — Пока достаточно. Саэ поднялся с футона. — Вы ведёте себя как извращенец, — его голос прозвучал тихо, но чётко. Банни застыл. Он перевёл взгляд с тела Саэ на его лицо, и в его глазах впервые за вечер вспыхнуло неподдельное, мгновенное удивление, быстро сменившееся лёгкой хмурой тенью. — Не говори таких вещей, — в его голосе зазвенела сталь. — Это не отменит ваших странных действий. — парировал Саэ, не отводя взгляда. Банни тяжело вздохнул. — Я любуюсь прекрасным, Саэ. Меня интересует чистая эстетика. Уникальность. Ты этого не понимаешь. — Я не вещь. — отрезал Саэ, и его губы сжались в тонкую ниточку. — В данном контексте, ты воплощение красоты, — тактично, почти по-отечески поправил его Банни, снова запуская пальцы в его волосы, а затем опуская ладонь на обнажённое плечо, поглаживая его. Потом он наклонился. Его губы, горячие и влажные, прикоснулись к тому месту на плече, которое только что изучали его пальцы. Затем ещё один поцелуй, ниже, у ключицы. Саэ напрягся и упёрся ладонями в его грудь, отстраняя. — Не делайте этого. — Я могу делать с тобой всё, что захочу, — тихо, но неумолимо прошептал Банни ему в ухо, его руки обвили его талию, не давая отступить. — И ты должен принять это. Это твоя обязанность как супруга. Саэ нахмурился ещё сильнее, попытался вывернуться, но хватка была железной. — Перестань капризничать, — голос Банни прозвучал прямо у его уха, и он притянул его к себе, прежде, чем Саэ успел что-либо предпринять. Его губы снова нашли его кожу, а руки скользили к талии и, к собственному ужасу и ярости, Саэ почувствовал, как его собственное тело, преданное физиологией, начало отзываться на эти настойчивые ласки. Дыхание участилось, кожа запылала. Банни почувствовал это мгновенно. Он отстранился всего на сантиметр, и на его губах расплылась торжествующая, властная ухмылка. Он поймал его взгляд. Смущённый, полный стыда и гнева. — Вот и отлично. Не ври себе. Комната для уроков этикета казалась Саэ все более тесной. Госпожа Фудзиока, непоколебимая, как гора Фудзи, вела свой монотонный монолог. — И если к вам обратятся с неуместным комплиментом или вопросом, — её голос был ровным, — Вы не должны проявлять негативных эмоций. Лёгкий, смущённый взгляд в сторону. Лёгкая, вежливая улыбка. И фраза: "Вы слишком любезны, но я не могу принять такие слова". После чего вы отворачиваетесь, давая понять, что разговор окончен. Саэ сидел с идеально прямой спиной, но внутри у него все закипало. Его пальцы сжались на коленях. — Зачем мне это знать? — его голос, резкий и прямой, разрезал заученную тишину. — Для чего вообще нужны эти... специфичные правила? Госпожа Фудзиока на мгновение замерла. Её взгляд, обычно устремленный в пространство, сфокусировался на нем с ледяной интенсивностью. — Молодой господин, не его дело задавать вопросы. Его дело учиться. Пожалуйста, не проявляйте чрезмерного любопытства. Это было последней каплей. Саэ резко поднялся, отодвинув подушку. Он не сказал больше ни слова, развернулся и направился к двери. — Молодой господин! Уходить посреди урока верх неэтичности! — Её голос прозвучал ему вслед, остро и жёстко. Но Саэ уже не слушал. Он шёл по коридору, не видя ничего перед собой, ведомый лишь одним порывом, потребностью получить прямой ответ. Он дошёл до кабинета Банни и, не замедляя шага, грубо отодвинул дверь. Банни сидел за столом, разбирая документы. Он резко поднял голову, и на его лице отразилось редкое, чистое изумление. За спиной Саэ послышались торопливые шаги. Две служанки, запыхавшиеся и бледные, застыли в дверях с испуганными лицами. — Господин, простите, мы не смогли... — Ничего, — твердо прервал их Банни, не сводя глаз с Саэ. — Оставьте нас. Служанки мгновенно исчезли, задвинув дверь. — Для чего? — выпалил Саэ, прежде чем Банни успел что-то сказать. Его грудь высоко вздымалась. — Для чего мне эти дурацкие уроки? Как реагировать на "нежеланные знаки внимания"? Банни отложил бумаги. Его изумление сменилось спокойной, но неумолимой серьёзностью. — Во-первых, — его голос был тихим, как шелест змеи, — Я просил тебя не входить в мой кабинет. Я прощаю это... один раз. Чтобы это больше не повторилось. — он сделал паузу, давая словам осесть. — А во-вторых, эти уроки понадобятся тебе, когда я начну брать тебя с собой на светские мероприятия. На встречи с бизнес-партнёрами. Саэ застыл на месте. Его гнев мгновенно испарился, сменившись шквалом противоречивых мыслей. Его куда-то вывезут? За стены этого дома? Он увидит других людей? Внутри вспыхнула крошечная, опасная надежда на перемены. Но тут же её затмила тревога "А какие это люди? Такие же, как он? Или ещё хуже?" — Я не хочу, чтобы ты смущал меня перед гостями, — голос Банни вернул его к реальности. — И мне бы не хотелось быть с тобой грубым. Вернись к уроку. И, Саэ... — его взгляд стал пристальным, — Больше не веди себя как капризный ребёнок. Саэ молча сглотнул, развернулся и вышел. Возвращение в комнату для уроков было унизительным. Госпожа Фудзиока ждала его с тем же каменным лицом. В её руке была тонкая, гибкая бамбуковая линейка. — Неповиновение должно быть наказано, — произнесла она без единой эмоции. — Протяните руку. Саэ нахмурился, но подчинился. Резкий, жгущий удар пришёлся по его ладони. Боль была острой и унизительной. — Теперь сядем и продолжим, — сказала госпожа Фудзиока, как ни в чём не бывало. — Мы разберём, как вести себя, если вашу внешность будут комментировать в вашем присутствии, но не обращаясь напрямую к вам. Он сел, сжимая онемевшую ладонь. Надежда сменилась горьким осознанием. Выход в свет был не освобождением. Это была просто смена декораций в той же самой пьесе, где ему была отведена роль безмолвной, идеальной куклы. И его только что больно ударили за попытку сорвать репетицию. Саэ бродил по коридорам без цели, его босые ноги беззвучно ступали по гладким доскам. Скука давила изнутри, как физическая тяжесть. Он уже обошёл сад дважды и полистал книги в библиотеке, не читая. Проходя мимо гостиной, он услышал шелест бумаги и замер в дверном проёме. Банни сидел на широком диване у окна, откинувшись на подлокотник. На коленях лежала стопка документов, которые он методично просматривал, делая пометки на полях тонким карандашом. Его лицо было сосредоточенным, отстранённым. Он даже не поднял глаз, когда Саэ вошёл. Саэ остановился посреди комнаты, глядя на эту картину. Банни, поглощённый работой. Игнорирующий его существование. И это, как ни странно, вызвал азарт пакости. Он подошёл к дивану и сел на противоположный конец. Достаточно далеко, чтобы не касаться, но достаточно близко, чтобы попасть в периферийное зрение. Банни бросил на него короткий, скользящий взгляд и вернулся к бумагам. Раздражение кольнуло. Саэ подвинулся ближе. Теперь он сидел почти вплотную, его плечо было в нескольких сантиметрах от руки Банни. Он наклонился, пытаясь разглядеть, что написано в документах. Столбцы цифр, иностранные слова, печати. Банни продолжал читать, но его брови чуть нахмурились. Пометки стали медленнее. Саэ достал из рукава кимоно леденец. Один из тех, что Юки иногда приносила к чаю, завёрнутый в шуршащую обёртку. Развернул с нарочитым, громким шелестом, сунул в рот и начал чавкать громко. Он сосал леденец, гоняя его языком из стороны в сторону, издавая влажные, чмокающие звуки, которые в тишине комнаты казались гротескно громкими. Банни замер. Его взгляд остановился на одной строчке. Пальцы сжали карандаш чуть крепче. Он медленно, демонстративно откинулся на спинку дивана, устраиваясь удобнее, освобождая колени от стопки бумаг и перекладывая её на подлокотник. Саэ это заметил. Уголок его губ дрогнул в едва заметной, злорадной ухмылке. Он тоже откинулся назад, расслабляясь на своём конце дивана. Потом, с ленивой, почти театральной небрежностью, вытянул ноги. И положил их прямо на колени Банни. Босые стопы опустились на дорогую ткань брюк, пальцы чуть шевельнулись. Банни посмотрел на ноги на своих коленях. Потом на лицо Саэ. Его глаза потемнели, но выражение осталось нечитаемым. — Удобно? — спросил он ровно. Саэ пожал плечами, продолжая чавкать леденцом, глядя в потолок с наигранным безразличием. И тут рука Банни легла на его лодыжку. Саэ дёрнулся от неожиданности, но Банни просто продолжил. Его ладонь была тёплой, тяжёлой. Пальцы обхватили тонкую кость, большой палец начал медленно, методично поглаживать кожу вверх, вниз, описывая небольшие круги. — Что ты... — начал Саэ, но голос застрял в горле. Банни не ответил. Его рука скользнула выше, к голени. Движения были неспешными, почти ленивыми, как будто он гладил кошку. Ладонь двигалась вверх, под подол кимоно, отодвигая лёгкую ткань, обнажая кожу. Саэ попытался отдёрнуть ногу, но пальцы Банни сжались. Захват был мягким, но сильным. — Отпусти, — выдохнул Саэ, и в голосе прорезалась паника. Рука продолжила подниматься. Уже к колену. Пальцы скользили по внутренней стороне, там, где кожа была тоньше, чувствительнее. Потом выше. К бедру. — Отстань! — голос Саэ сорвался выше, резче. Банни наконец посмотрел на него. Его взгляд был спокойным, почти любопытным. — Ты первый начал, — сказал он негромко. — Провоцируешь меня. Он не убрал руку. Просто оставил её там, на бедре Саэ, чуть выше колена, ладонь лежала плоско, пальцы слегка надавливали. Не двигалась, но и не отпускала. Саэ застыл. Дыхание сбилось. Он всё ещё чавкал леденцом уже автоматически, не осознавая, как влажные звуки казались неприлично громкими в тишине. Банни нахмурился. Едва заметно. — Прекрати, — сказал он тихо. Саэ не прекратил. Он смотрел ему прямо в лицо с каким-то отчаянным упрямством. Чавкал ещё громче. Нарочито. Вызывающе. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Банни двинулся. Он пододвинулся по дивану ближе плавным, неторопливым движением, как крупный хищник, сокращающий дистанцию. Его свободная рука поднялась и легла на подбородок Саэ, пальцы сжали щёки, заставляя рот приоткрыться. Саэ попытался дёрнуться, но вторая рука всё ещё держала его ногу, а тело было зажато между подлокотником дивана и телом Банни. Большой и указательный пальцы Банни скользнули в рот Саэ, нащупали мокрый, скользкий, наполовину растаявший леденец и аккуратно вытащили его. Саэ замер, широко раскрыв глаза, чувствуя, как чужие пальцы скользят по его языку, по нёбу, прежде чем уйти. Во рту осталось ощущение вторжения, сладкий привкус и омерзение. Банни поднёс леденец к своим губам. Посмотрел на него секунду. Блестящий от слюны Саэ, красный, тающий. Потом сунул себе в рот. Их глаза встретились. Банни медленно, неотрывно глядя на Саэ, обсосал леденец, проглотил остатки и облизнул губы. — Вкусно, — сказал он тихо. По спине Саэ пробежал холод. Рука на бедре наконец разжалась. Саэ не стал ждать. Он рывком вытащил ногу из захвата, вскочил с дивана, едва не споткнувшись о край кимоно. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на Банни. На его спокойное, удовлетворённое лицо, на расслабленную позу, на руку, которая всё ещё лежала на том месте дивана, где секунду назад была его нога. Слова не шли. В горле стоял липкий, сладкий, отвратительный ком. Саэ развернулся и быстро вышел из комнаты, почти бегом. Его босые ноги шлёпали по полу, кимоно развевалось за спиной. Банни остался сидеть на диване. Он проводил его взглядом, потом вернулся к документам, будто ничего не произошло. Только уголок его губ слегка приподнялся в едва заметной, довольной ухмылке. Саэ остановился только в своей комнате. Задвинул дверь, привалился к ней спиной, тяжело дыша. Рот всё ещё чувствовал эти пальцы. Влажное скольжение. Вторжение. Он провёл тыльной стороной ладони по губам, пытаясь стереть ощущение, но оно осталось, въелось. "Ты первый начал." слова эхом отдавались в черепе. Он действительно начал. Сел рядом. Помешал. Положил ноги на колени. Думал, это просто игра. Способ позлить. Но Банни превратил это в нечто другое. Во что-то липкое, неприятное, от чего хотелось содрать кожу. Саэ медленно сполз по двери, сел на пол, обхватив колени руками. Урок был усвоен. Он сидел на полу в пустой комнате и смотрел в стену, чувствуя, как по спине ползёт липкий, холодный стыд. Утренний свет, казалось, звенел от тишины. Саэ механически подносил палочки ко рту, почти не ощущая вкуса еды. Его мысли витали где-то далеко, в туманных представлениях о мире за высокими стенами. — Сегодня вечером я возьму тебя с собой, — голос Банни прозвучал ровно, без предварительных пауз. Палочки в руке Саэ замерли. Он поднял взгляд. Банни наблюдал за его реакцией через край чашки. — На одно светское мероприятие, — продолжил он. — Надеюсь, ты помнишь уроки госпожи. Они тебе пригодятся. Внутри Саэ все замерло, а затем забилось с бешеной силой. Его ум, всегда такой аналитичный, тут же принялся строить догадки. Он представлял себе тихий ужин, шумную вечеринку, комнаты, полные незнакомых лиц. Сможет ли он увидеть кого-то, кроме слуг и Банни? Сможет ли он хоть на секунду почувствовать себя снова частью обычного мира? Его размышления прервал тот же спокойный голос, в котором появились стальные нотки. — Слуги подготовят тебя к выходу. — Банни отпил последний глоток и поставил чашку с тихим, но решительным стуком. — И я надеюсь, Саэ, что ты не совершишь никакой глупости. Он поднял взгляд, и его глаза, тёмные и проницательные, приковали Саэ к месту. — Помни, от твоего поведения сегодня зависит очень многое. — он сделал паузу, чтобы слова обрели нужный вес. — Веди себя подобающе. Я ожидаю, что ты произведёшь безупречное первое впечатление. Я в тебя не сомневаюсь. С этими словами, которые звучали одновременно как напутствие и как угроза, Банни отодвинулся от стола. Его движения были плавными и уверенными. Он вышел из комнаты, не оглянувшись, оставив Саэ сидеть с холодом внутри и горящими щеками. Эйфория от предвкушения выхода сменилась леденящим страхом. Это была валюта в их странных отношениях, и Саэ понимал, что его свобода передвижения, может и его редкие моменты покоя были ставкой в этой игре. Он больше не видел перед собой еды. Он видел только будущий вечер. Море незнакомых лиц, оценивающих его, как когда-то Банни на берегу. И своё собственное отражение, которое должно было быть безупречным, молчаливым и покорным. Подготовка к вечеру была больше похожа на ритуал облачения жертвы для принесения к алтарю. Всё было выверено до мелочей, лишено суеты и наполнено молчаливой торжественностью. Сначала его повели в ванную комнату, где воздух был густым от пара и ароматов. Его мыли не просто водой, а какими-то особыми маслами с запахом сандала и едва уловимой японской сливы. Руки служанок были безжалостно нежны, смывая с него дневную пыл. Затем на кожу нанесли прохладный, шелковистый лосьон, от которого она стала идеально гладкой и начала источать тонкий, устойчивый аромат. Потом началось облачение. Кимоно было не просто дорогим. Оно было произведением искусства. Тяжёлый шёлк цвета ночной сакуры, почти чёрный, но с розовым подтоном, который проступал при движении. По нему была вышита серебряная стильба, тончайшие, мерцающие узоры, похожие на морозные завитки на стекле. Оби, широкий и жёсткий пояс, был заткан серебряными нитями. Каждый слой, каждый поясок, каждая складка занимала своё раз и навсегда отведённое место. Он чувствовал, как вес одежды пригибает его к земле, как доспехи приковывают к роли. Когда всё было закончено, его подвели к большому зеркалу в резной раме. Саэ посмотрел на своё отражение и не узнал себя. Из зеркала на него смотрел не он, а прекрасная, хрупкая кукла. Идеальные одежды, идеальная причёска, безупречное лицо с холодными, как отшлифованные камни, бирюзовыми глазами. Внутри же было пусто и тревожно. Он не понимал, чего ждать от этого вечера. Он видел в зеркале оболочку, приготовленную для чужих взглядов, и не знал, что скрывается за ней теперь. Его проводили к главным воротам. За ними, у тёмного, блестящего автомобиля, в ожидании стоял Банни. Он был одет в безупречный тёмный костюм, его образ был воплощением западной власти и контроля. В его руках снова был фотоаппарат. Он оценивающе осмотрел Саэ с ног до головы, и на его губах появилась та самая, холодная улыбка удовлетворения. — Не двигайся, — сказал Банни, поднимая камеру. Его голос был ровным, лишённым вопросов. — Ты выглядишь... потрясающе. Щелчок. Звук был коротким, сухим, как щелчок замка. Вспышка на мгновение ослепила Саэ, и он невольно моргнул. — Не морщись. Смотри прямо в объектив, — следовала инструкция, пока Банни менял ракурс. — Теперь поверни голову. Да, вот так. Идеально. Саэ стоял, подчиняясь, чувствуя себя не человеком, а манекеном в витрине. Каждый щелчок затвора будто пригвождал его. И когда они наконец подошли к машине, Саэ уносил с собой не только тяжесть шёлка на плечах, но и призрачное ощущение, что часть его души только что была поймана в западню и увезена в темноту камеры, чтобы принадлежать Банни навсегда. — Сегодня вечером все будут смотреть только на тебя. — нарушил тишину Банни. Его голос в полумраке салона звучал низко и искренне. Саэ не ответил. Он сидел, прямой и неподвижный, как и учили, глядя на мелькающие огни города, которых он не видел. Он лишь чувствовал тяжёлое, давящее ожидание, сжимавшее его горло. Комплимент Банни был не утешением, а напоминанием, что шоу начинается и у него нет права на ошибку. Мероприятие проходило в частном клубе с видом на ночной Токио. Воздух был густым от смеси дорогих духов, сигарного дыма и запаха денег. Яркий блеск хрустальных люстр, гул голосов и навязчивая музыка. Всё это обрушилось на Саэ, оглушая его, привыкшего к тишине дома Банни. Он чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег, где каждый звук был ударом, а каждый взгляд ожогом. Банни вёл его под руку, его прикосновение было властным и направляющим. Он представлял его своим партнёрам с горделивой улыбкой. И взгляды действительно прилипали к нему. Мужчины смотрели с откровенным, не скрываемым любопытством, их глаза скользили по его фигуре, задерживаясь на лице, на руках, на линии бёдер под шёлком. Женщины же с холодной оценкой, смешанной с завистью. И тут начался водопад комплиментов, которые сыпались на него, как конфетти, но каждое было окрашено своим, неприятным оттенком. — Иглесиас-сан, ваша драгоценность и впрямь затмевает все вокруг, — говорил один, пожилой, его взгляд был липким. — Такие глаза... Прямо как у тех кошек, что приносят удачу. Хочется погладить. — Боже, какая кожа, — восхищался другой, его пальцы будто чесались, желая прикоснуться. — Прямо фарфор. Настоящее произведение искусства. На такое нельзя не любоваться. — Не часто увидишь такое... экзотическое сочетание, — бросал третий, с намёком, от которого по спине Саэ бежали мурашки. — Настоящая редкость. Должно быть, за таким сокровищем нужен особый уход. Он вспоминал уроки госпожи Фудзиоки. "Лёгкий, смущённый взгляд в сторону и вежливая улыбка". Он заставлял уголки своих губ дрогнуть в подобии улыбки, опускал взгляд, чувствуя, как щеки горят от стыда. Он бормотал заученные фразы: "Вы слишком любезны", "Благодарю вас", но его голос звучал глухо и отстранённо. Кто-то из мужчин, пахнущий алкоголем и дорогим одеколоном, подошёл слишком близко, нарушая его личное пространство. — И правда, как куколка, — прошептал он, и его дыхание опалило щеку Саэ. — Прямо загляденье. Саэ инстинктивно отпрянул, но рука Банни на его локте сжалась, удерживая на месте. Он был выставлен напоказ, как картина на аукционе. Его красота была предметом обсуждения, а его тело объектом для оценки. Комплименты, какими бы красивыми они ни были на словах, на деле ощущались как щупальца, которые пытались его облапать, не прикасаясь к нему физически. Он видел, как Банни наслаждается этим вниманием. Каждый восхищенный взгляд в сторону Саэ был подтверждением его вкуса и его власти. Саэ же чувствовал только одно. Тошнотворную, всепоглощающую тревогу и острое желание провалиться сквозь землю. Он стоял с безупречной осанкой, улыбался идеальной, натянутой улыбкой, а внутри медленно умирал от стыда и осознания своего положения. Он был не человеком, а ценным активом, и этот вечер был его первой публичной котировкой. Затем к ним подошёл мужчина, молодой и самоуверенный. Его взгляд был откровенно голодным. — Иглесиас-сан, ты не представляешь, как все завидуют тебе, — сказал он, не сводя глаз с Саэ. И прежде чем кто-либо успел среагировать, его рука легла Саэ на талию, фамильярно и плотно притягивая его на полшага к себе. Прикосновение было жгучим и абсолютно чужим. Саэ замер, его дыхание перехватило. Всё внутри него сжалось в ледяной комок протеста и отвращения. Он не мог пошевелиться, не мог сделать вдох, глядя в пространство перед собой и чувствуя тяжёлую ладонь на своём теле. Банни заметил его скованность. Его улыбка не дрогнула, но глаза стали холоднее. — Като-сан, вы, кажется, забываете об этикете, — произнёс он мягко, но его голос обладал стальной твёрдостью. Он лёгким, но неумолимым движением положил свою руку поверх руки назойливого гостя и убрал её с талии Саэ. — Некоторые цветы можно лишь созерцать. — Жаль, — тот вздохнул преувеличенно театрально, но отступил. Банни, все так же улыбаясь окружающим, наклонился к Саэ, как будто чтобы поправить прядь его волос. Его губы были в сантиметре от его уха, а шёпот был ледяным и чётким: —Дыши. И улыбайся. Ты портишь всю картину пока стоишь как статуя. Эти слова, произнесённые с внешней нежностью, добили его сильнее, чем грубость незнакомца. Его заставляли быть соучастником своего же унижения. Он снова окинул взглядом зал, заставляя свои губы изогнуться в натянутую улыбку. И в этот момент он поймал на себе ещё один взгляд. С другого конца зала за ним наблюдал мужчина. Он стоял один, с бокалом в руке. В его глазах виднелся особый интерес. Встретив его взгляд, Саэ почувствовал не облегчение, а новую волну стыда. Кто-то видел его в этом состоянии. Кто-то видел, как его унижают. Он опустил глаза, разрывая этот мимолётный контакт. Ему оставалось только пережить этот вечер. Стоять, улыбаться и терпеть. Но внутри, под слоем шёлка и притворной улыбки, росло новое, холодное чувство. Ненависть. Не только к Банни, но и ко всем этим людям, и, возможно, даже к самому себе за свою собственную беспомощность. Обратная дорога в машине прошла в гробовой тишине. Саэ прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как огни города сливаются в размытые полосы. Внутри у него была такая же пустота. Он даже не находил в себе сил для внутреннего протеста или сарказма. Банни, напротив, казался расслабленным и довольным. Он не пытался заговорить, но лёгкая, самодовольная улыбка не сходила с его губ. Вечер был успешным. Его "экспонат" произвёл нужный эффект, и он сам выглядел как человек, способный владеть таким сокровищем. В спальне, залитой мягким светом, Банни первым нарушил тишину. Он подошёл к Саэ сзади, и его руки, привычные и властные, легли на его плечи. Пальцы скользнули под шёлк, снова сталкивая его с плеч. Губы Банни, горячие и влажные, прикоснулись к обнажённой коже. — Ты неплохо справился, — произнёс он, и в его голосе звучала неприкрытая удовлетворённость. — Но есть нюансы. Над твоей реакцией на... назойливое внимание ещё нужно поработать. Не сомневайся, госпожа Фудзиока позаботится об этом. Саэ не ответил. Он просто стоял, ощущая прикосновения, которые сейчас казались ему особенно отвратительными после всех чужих рук и взглядов. Он чувствовал себя не человеком, а вещью, которую проверяют на прочность после первой эксплуатации. Наконец, он отвернулся, выскользнув из его объятий. Его взгляд был устремлён в темноту за окном. — Такие встречи... будут ещё? — его голос прозвучал безразлично. — Разумеется, — ответил Банни, как будто это было само собой разумеющимся. — И будут ещё болеё... приватные. К ним тебе нужно быть особенно подготовленным. — он сделал паузу, давая словам усвоиться. — Привыкай. И учись. Больше не было ни слов, ни взглядов. Саэ просто взялся за пояс своего кимоно и одним резким, безразличным движением развязал его. Дорогой шёлк с шелестом сполз на пол, образуя тёмную лужу у его ног. Он не посмотрел на Банни, не сказал ни слова. Он просто перешагнул через груду ткани, дошёл до футона и лёг, повернувшись к стене. Он закрыл глаза и силой воли погрузил себя в пустоту, отключившись от реальности, в которой ему приходилось существовать. Сон был внутренним отступлением. А за его спиной в комнате стояло молчание, нарушаемое лишь ровным дыханием Банни, который был доволен прогрессом, но, возможно, впервые почувствовал ледяную стену, которую его идеальный экспонат начал возводить между ними. Тишина сада была обманчивой. Воздух, напоенный ароматом влажной земли, казалось, давил на Саэ, напоминая о бесконечных правилах и выверенных до миллиметра линиях ландшафта. Он стоял на краю пруда, глядя на плавные, ленивые движения карпов кои. Их жизнь была такой же предопределённой, как и его, но они, по крайней мере, не знали об этом. Он опустил кончики пальцев в прохладную воду, ощущая лёгкое сопротивление. А потом что-то щёлкнуло внутри. Глупый, бессмысленный, но непреодолимый порыв. Не раздумывая, он шагнул в пруд. Ледяная вода обожгла кожу, тяжёлое кимоно мгновенно намокло, потянув его ко дну. Он проигнорировал дискомфорт, сделав несколько неуклюжих взмахов, чтобы подплыть ближе к испуганно уплывавшим рыбам. — Молодой господин! — тревожный, резкий крик служанки прозвучал с берега. — Что вы делаете? Господин не оценит такого поведения! Саэ резко обернулся, и его глаза, обычно пустые, вспыхнули дерзким огнём. — Мне наплевать! — крикнул он в ответ и с силой ударил ладонью по воде, послав брызги прямо в испуганную женщину. Та отпрянула с тихим вскриком. Её растерянный взгляд встретился с взглядом Юки, которая уже приближалась с обычным для неё каменным лицом. — Вам следует выйти, молодой господин, — произнесла Юки, и её голос был ровным, но в нем висела стальная нить приказа. — Сейчас же. Саэ с вызовом посмотрел на неё, но эйфория от бунта уже угасала, сменяясь леденящим холодом, пробирающим до костей. С неохотой, заставляя онемевшие мышцы повиноваться, он выбрался на берег. Вода ручьями стекала с него, образуя лужу на идеально выложенных камнях. Он стоял, дрожа, в промокшем насквозь, бесформенном кимоно, чувствуя себя одновременно побеждённым и отвоевавшим крошечный клочок своей воли. — Вам нужно немедленно переодеться, вы можете заболеть, — сказала Юки, уже поворачиваясь к дому. Саэ молча поплелся за ней. У входа в дом Юки остановилась. — Пожалуйста, подождите здесь. Я принесу полотенца. Не заходите внутрь, чтобы не намочить пол. Это была последняя капля. Саэ смерил её взглядом, полным холодного упрямства, и, не сказав ни слова, шагнул через порог. Мокрые следы его босых ног и капли, падающие с подола, тут же растеклись по полированному дереву. Он шёл по коридору, оставляя за собой влажный след своего неповиновения. Именно в этот момент дверь кабинета отворилась, и на пороге появился Банни, желавший передохнуть от бумаг. Его взгляд упал на Саэ, и его лицо исказилось чистейшим, немым изумлением. — Что... это такое? — растерянно спросил он. — Что случилось? Служанка, последовавшая за Саэ, бросилась вперед, кланяясь в страхе. — Простите, господин! Он... он зашёл в пруд. Саэ хмуро посмотрел на неё, чувствуя жгучую обиду предательства. Банни несколько секунд молча смотрел на эту картину. Промокший, дрожащий, но с вызовом смотрящий на него Саэ и лужа на его безупречном полу. На его лице боролись разные эмоции. В итоге он просто тяжело вздохнул. — Переоденьте его. И протрите пол, — коротко бросил он, разворачиваясь и снова скрываясь в кабинете. Дверь закрылась. Банни опустился в кресло, провёл рукой по вискам. На его губе дрогнула неуловимая усмешка. "Упрямый щенок" промелькнуло у него в голове. В этом была доля почти что досадливого восхищения такой примитивной, но эффективной выходкой. Но тут же усмешка сменилась лёгкой тенью недовольства. Этот щенок начинал грызть не только мебель, но и основы того идеального мира, который Банни так тщательно выстраивал. И с этим нужно было что-то делать. Обычно безупречный сад была взорвана отчаянным писком и суетливым шорохом в кустах азалий. Саэ, прогуливавшийся по тропинке, замер, а затем наклонился. Из-под листьев на него смотрела пара крошечных, испуганных глаз. Маленький, худой котёнок, полосатый, как дикий кабанчик, явно забрёдший с улицы через какую-то лазейку в могучей стене. В глазах Саэ что-то дрогнуло. Без лишних раздумий, с той же прямолинейностью, с какой он вошёл в пруд на днях, он снял своё хаори, осторожно накинул его на дрожащий комочек и, прижимая к груди, быстрыми шагами понёс его в дом. Идеальный порядок был нарушен мгновенно. Испуганное животное, оказавшись в незнакомой обстановке, вырвалось из его рук и помчалось по полированному коридору, задевая лапой низкие столики и оставляя за собой следы грязных лап на безупречном дереве. Саэ бросился за ним. Впервые за долгие дни его лицо оживилось настоящей, неподдельной паникой и азартом. Он не думал о последствиях. Он думал только о том, чтобы спасти глупого зверька от гнева слуг. — Стой! — шептал он ему вдогонку, пытаясь отрезать ему путь. Он пытался предугадать маршрут беглеца, чтобы отрезать ему путь, бесшумно скользя по полу в своих таби. Падение вазочки с мелкими камешками для сухого ландшафта, смахнутой хвостом кота, прозвучало как выстрел. Это привлекло внимание. На шум вышли служанки, их лица исказились от ужаса. И в этот момент дверь гостиной распахнулась. Банни стоял на пороге, и на его лице застыла редкая, неподдельная эмоция. Шок, смешанный с нарастающей, кипящей яростью. Его взгляд скользнул по грязным следам, по перевёрнутой вазочке, по служанкам, мечущимся в панике, и, наконец, остановился на Саэ, застывшем в неуклюжей позе посреди коридора. — Саэ! — его имя, вырвавшееся из горла Банни, прозвучало не привычным холодным тоном, а громко, резко, с неподдельным гневом. Это был первый раз, когда он по-настоящему повысил на него голос. Саэ вздрогнул, но не от страха. Он выпрямился и встретился с ним взглядом. В его бирюзовых глазах было спокойное, выжидающее внимание. Он смотрел на Банни как на грозу, которую нужно просто переждать. Банни заставил себя сделать глубокий вдох. Он видел этот взгляд. Крики здесь не помогут. Его пальцы сжались, но голос, когда он заговорил снова, был тихим, почти шёпотом, оттого ещё более опасным. — Твоё поведение... — он сделал паузу, подбирая слова, — Нарушает правила этого дома. Он замолчал, изучая Саэ. Он видел не раскаяние, а готовность принять последствия. И это изменило его тактику. Наказание ожесточит его. Нужен другой подход. — Я предлагаю тебе сделку, — сказал Банни, и его голос снова обрёл привычную, холодную уверенность. — Если ты будешь вести себя подобающе, если я не увижу больше... подобных инцидентов, твои уроки каллиграфии могут проходить вне дома. У мастера, в его студии. Саэ замер. Его равнодушная маска на мгновение дрогнула. В его глазах вспыхнула искра неподдельного, живого интереса. Выйти за ворота. Это была не свобода, но щель в стене. Он медленно кивнул. Уголки губ Банни дрогнули в подобии улыбки. Он добился своего. Он нашёл валюту, которая имела для Саэ ценность, и использовал её, чтобы купить его покорность. — Прекрасно, — он кивнул в ответ, довольный разрешением ситуации. Затем он повернулся к перепуганной служанке. — Поймайте это животное и уберите его. И приведите здесь всё в порядок. Сделка была заключена. Саэ молча развернулся и направился в библиотеку. Он взял первую попавшуюся книгу, но не читал. Он сидел и смотрел в окно, чувствуя, как внутри него борются две силы. Горечь от того, что его поймали на крючок, и слабый, но упрямый огонёк надежды на те несколько часов в неделю, когда стены его тюрьмы будут не такими уж и непреодолимыми. Воздух за воротами пах иначе. Пылью, влажной землёй после недавнего дождя и дымком из далёкой трубы. Дорога к мастеру пролегала теперь по ковру из хрустящих листьев. Пространство вокруг дома Банни действительно оказалось чем-то средним между городом и деревней. Тихий, респектабельный пригород. Узкие, идеально чистые улочки, низкие заборы, за которыми виднелись традиционные дома с черепичными крышами, редкие прохожие, неторопливо следующие по своим делам. Телохранитель, массивный и молчаливый испанец, шёл в двух шагах позади. Листья хрустели под его тяжёлыми ботинками. Присутствие шагов сзади было тяжёлым, но не давящим. Скорее, напоминанием о незримой линии, которую Саэ не мог переступить. Но сейчас эта линия позволяла ему идти вперёд. Он не спешил. Эти пятнадцать минут пешком были его личным сокровищем. Его взгляд, привыкший к интерьерам и замкнутому саду, жадно впитывал детали. Он изучал трещинку в каменной мостовой, пышную зелень клёна, склонившегося над забором, кошку, лениво греющуюся на солнце на крыльце. Он слушал далёкий лай собаки, скрип велосипеда, доносящийся с соседней улицы, тихий разговор двух старушек у ворот. Ничего грандиозного. Ничего, что могло бы поразить кого-либо. Но для него это была музыка жизни, симфония обыденности, которой его лишили. Он дышал полной грудью, и странное, забытое чувство спокойствия медленно наполняло его изнутри. Здесь не было давящего совершенства Банни. Здесь был мир с его лёгким беспорядком, тихим течением и безразличной свободой. Студия мастера каллиграфии располагалась в небольшом, старом доме. Воздух внутри пах старой бумагой, тушью и деревом. Старый мастер встретил его тем же безмятежным молчаливым поклоном. Но атмосфера была иной. Не было тяжёлого взгляда Банни в углу комнаты, оценивающего каждый его вздох. Саэ опустился на татами перед низким столом. Он взял кисть. И впервые его рука не дрожала. Пальцы, обычно деревянные от напряжения, обрели гибкость. Он слышал только мягкие наставления старика и шелест кисти по бумаге. Тушь ложилась более менее ровно, линии выходили увереннее, живее. Это не было ещё мастерством, но это было уже не то корявое, полное отчаяния уродство, что выходило у него под взглядом Банни. Здесь, в тишине чужого дома, он нашёл крупицу самого себя. Ту, что была связана с чистым, ничем не отравленным творчеством. Обратная дорога показалась короче. Он шёл тем же маршрутом, но теперь с новым ощущением внутри, маленькой, но твёрдой уверенностью. Он знал путь. Он знал, что за этим поворотом почта, а за тем маленькая лавка с овощами. Этот кусочек мира снова стал ему знакомым, его личным владением. Но стены дома Банни, как оказалось, обладали свойством поглощать любое спокойствие. На следующий день его снова ждала комната для уроков этикета и неподвижная, как изваяние, госпожа Фудзиока. — Сегодня мы разберём, как правильно принимать комплименты о вашей внешности от лиц выше вас по статусу, — объявила она, и её голос был ровным, как лезвие. — В особенности, если комплимент несёт в себе... оттенок собственничества. Саэ сидел с идеально прямой спиной, но внутри все сжималось. Вчерашнее умиротворение испарялось, заменяясь знакомым, тошнотворным чувством. — Вы не должны отводить взгляд сразу, — продолжала госпожа Фудзиока. — Это может быть воспринято как высокомерие или робость. Задержите его на секунду. Взгляд должен быть мягким, немного рассеянным, будто вы слышите нечто приятное, но не личное для вас. Затем лёгкий кивок и улыбка, не обнажающая зубов. Улыбка не для него, а в пространство. Как будто вы улыбаетесь цветку в саду. Саэ слушал, и ему становилось физически дурно. Его учили не просто правилам. Его учили разделять себя. Его тело, его лицо, его реакция. Все должно было стать публичным инструментом, лишённым личных эмоций. Улыбка "в пространство" была самым отвратительным. Его заставляли делать свои эмоции фальшивыми, декоративными. — После этого, — голос Фудзиоки прорезал его мысли, — Вы должны произнести одну из двух фраз. Если комплимент от мужчины: "Вы льстите мне своим вниманием". Если женщина: "Ваши слова слишком добры". Интонация ровная, вежливая, без тени личной заинтересованности. Она сделала паузу и уставилась на него своими каменными глазами. — Продемонстрируйте. Я играю роль жены партнёра вашего супруга. Я говорю: "Ваш супруг не преувеличивает. Вы и впрямь способны затмить любую жемчужину в этой комнате". Саэ замер. Он смотрел на бесстрастное лицо женщины и представлял себе то мероприятие, эти прилипчивые взгляды. Он заставил свои губы дрогнуть в натянутой, безжизненной улыбке, глядя куда-то в пространство над её плечом. — Ваши слова... слишком добры, — выдавил он. Его голос прозвучал плоским, чужим. — Недостаточно легко, — тут же поправила Фудзиока. — В голосе не должно быть напряжения. Это просто социальный ритуал. Как поднести чашку чая. Повторите. Саэ повторял снова и снова. Каждое повторение заставляло его чувствовать себя все более грязно. Он учился не этикету. Он учился профанации самого себя. И по сравнению с этим холодным, выверенным насилием над его личностью, даже откровенно плотские притязания Банни казались почти что честными. По крайней мере, в них не было этой ядовитой, лицемерной игры. Когда урок закончился, он вышел в коридор, чувствуя себя нечистым. Он прошёл в библиотеку и уставился на кисти и тушь. Вчерашний урок казался ему сейчас далеким сном. Здесь, в этих стенах, даже его единственное утешение, каллиграфия, использовалось как приманка, как крючок, на котором его держали, чтобы заставить учиться вот этому. Искусству быть красивой, молчаливой, ничего не чувствующей вещью. Он взял кисть, но пальцы снова стали деревянными. Запах туши теперь напоминал ему не о свободе, а о листке, на котором госпожа Фудзиока выводила иероглифы "правильного" поведения. Он положил кисть и просто сидел, глядя в окно на безупречный сад. Тишина дома снова стала звенящей. Но теперь она была другого качества. Она была тяжёлой от невысказанных слов и отточенных до автоматизма фальшивых улыбок.

3

Несколько дней в доме Банни витало особое, колючее напряжение. Его источником был сам хозяин. Банни был собран, как пружина, его движения стали резче, а взгляд острее. Он торопливо проходил по коридорам, отдавая распоряжения слугам полусловами, и часами не выходил из кабинета, где слышался приглушённый гул деловых разговоров по телефону. Даже его костюмы подвергались беспрецедентной проверке. Он мог по десять минут стоять перед зеркалом, отстраняя ткань на миллиметр и снова отпуская, его лицо было искажено сосредоточенной гримасой. Саэ находил это странное затишье почти благословенным. Банни было не до него. Не было вечерних "сеансов" с разглядыванием, не было попыток разговора или унизительных ласк и вспышек камеры. Саэ мог спокойно сидеть в библиотеке, читать или просто смотреть в окно, не чувствуя на себе тяжёлого, оценивающего взгляда. Но эта передышка, как он интуитивно и предполагал, оказалась зловещим затишьем перед бурей. Банни подошёл к нему, когда тот перебирал книги на полке. Его появление было внезапным, и от него веяло холодной деловой энергией. — Уроки этикета сегодня будут особыми, — заявил он без предисловий. Его голос был лишён обычной мнимой нежности, в нем звучала сталь. — Будь предельно внимателен. Саэ, не оборачиваясь, закатил глаза. Усталое раздражение подступило к горлу. — Меня бесят эти уроки, — отрезал он, наконец поворачиваясь. — Я и так знаю, что и как делать. Не надо меня учить "по-особому". Банни нахмурился. Лёгкая тень нетерпения промелькнула в его глазах. — Надо, — парировал он, и его тон стал на градус серьёзнее. — Потому что от каждого твоего действия, от взгляда, жеста и даже вздоха зависит не только мой имидж, но и дела. Большие и важны дела. Саэ хмуро, почти вызывающе посмотрел на него, но не стал спорить. Он молча, с подчёркнутой неохотой, развернулся и направился в комнату для уроков. Он чувствовал, как за спиной у него застыл тяжёлый, неодобрительный взгляд. Госпожа Фудзиока ждала его с тем же каменным лицом. Но сегодня в её позе читалась особая, ритуальная значимость. — Сегодня мы сосредоточимся исключительно на взаимодействии с вашим супругом на публике, — объявила она. — Вы должны стать его идеальным отражением. И началось самоё отвратительное. Его учили, как не моргнуть глазом, если Банни публично обнимет его за талию. Как сохранять томную, преданную улыбку, если тот поцелует его в щеку. Как мягко склонять голову к его плечу, демонстрируя всю глубину "любви" и "преданности". Саэ слушал, и его лицо невольно искажалось гримасой брезгливости. Этот театр был ему противен до тошноты. Шлепок! Острая, жгучая боль в плече заставила его вздрогнуть. Бамбуковая линейка госпожи Фудзиоки опустилась снова. — На вашем лице не должно быть ни единой посторонней эмоции, кроме блаженной покорности, — её голос был ледяным. — Снова. Представьте, что супруг касается вашей руки. Саэ стиснул зубы. Глубокий вздох. Он мысленно представил дверь и захлопнул её, заперев все свои настоящие чувства в глубине. Он выдохнул и посмотрел перед собой пустым, мягким взглядом, позволив губам расслабиться в нейтральной, почти улыбке. Быстрее закончить, быстрее выйти. Затем началось самоё сложное. Язык жестов и взглядов. Его учили считывать малейшие сигналы. Лёгкий кивок Банни, означающий "уйди", едва заметное движение бровей "подойди", определённый взгляд "молчи" или, наоборот, "говори". — Вы должны понимать его с полуслова, а лучше без слов, — монотонно твердила Фудзиока. — Ваша реакция должна быть мгновенной и безошибочной. К концу урока Саэ чувствовал себя так, будто его мозг пропустили через мясорубку. Это было утомительнее всех предыдущих уроков, вместе взятых. Но он справился. Он стал похож на хорошо отлаженный механизм, который заставили выучить новую, сложную программу. Вечером Банни застал его в спальне. Саэ сидел на краю футона, бесцельно уставившись в стену, его разум все ещё был онемевшим от зубрёжки. — Завтра очень важная встреча, — голос Банни вернул его к реальности. — В элитном чайном доме. Не вздумай забыть все, чему тебя учили. Саэ слушал его, глядя в пол, и пропускал слова мимо ушей. Он был слишком уставшим и опустошённым, чтобы по-настоящему реагировать. Когда Банни закончил свою напутственную речь, Саэ без сил повалился на подушку и громко, почти демонстративно, выдохнул. Банни нахмурился. — И чтобы ты не посмел ничего испортить, — его голос стал тише и оттого опаснее. — Или тебе придётся разбираться с последствиями. Ясно? Саэ, не глядя на него, уткнулся лицом в шёлк. — Я всё понял уже, — пробормотал он глухо, с раздражением. — Взгляды, жесты, бла-бла-бла... Всё понял. Он отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. Банни закатил глаза. Короткий звук раздражения сорвался с его губ. Но он видел, что Саэ вымотан, и, что более важно, он видел результаты сегодняшнего урока. Фыркнув, он развернулся и вышел. Чайный дом и впрямь был прекрасен. Он располагался в самом сердце города, но за его стенами царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь шёпотом воды и пением птиц в саду. Архитектура была образцом изящной простоты. Тёмное дерево, бумажные сёдзи, мягкое рассеянное освещение. Человек в безупречном кимоно молча проводил их по лабиринту коридоров в приватный кабинет. Комната была просторной, с низким столом из цельного куска дерева. За ним сидели шестеро мужчин. Все в дорогих, но строгих костюмах, их лица были масками вежливой невозмутимости. Банни, не убирая руки с талии Саэ, легко и уверенно поприветствовал их. Саэ, следуя за ним, совершил безупречный, уважительный поклон. — Иглесиас-сан, ваш супруг, как всегда, затмевает саму утреннюю зарю, — один из бизнесменов, мужчина с седыми висками и острым взглядом, первым обрушил на Саэ водопад комплиментов. Банни улыбнулся, его рука на талии Саэ слегка сжалась в одобрительном сигнале. — Вы льстите нам, Кавабата-сан, — мягко парировал он, пока Саэ отвечал на комплимент лёгким наклоном головы и своей отработанной, "довольной" улыбкой. Они уселись и им подали густой чай с терпким, сложным ароматом, который, как пояснил церемониймейстер, был эксклюзивом этого заведения. Деловая часть началась почти сразу. Речь шла о предстоящем аукционе, на котором должен был уйти с молотка полный комплект доспехов самурая клана Датэ периода Сэнгоку. — Подлинность подтверждена экспертизой Токийского университета, — говорил один из гостей, господин Минору. — Но ключевой вопрос провенанс. Были ли доспехи в фамильном владении все эти годы, или их нашли в захоронении? Это влияет на цену вдвое. — Мои источники утверждают, что это фамильная реликвия, — вступил Банни, его пальцы бесшумно барабанили по столу. — Но я бы хотел увидеть оригиналы документов до начала торгов. Слишком много подделок стало появляться на рынке. Иногда один из гостей, помоложе, с слишком блестящими глазами, переводил разговор на Саэ. — А вы, Итоши-сан, интересуетесь историей буси? Ваша утончённая красота вполне соответствовала бы эпохе Хэйан. Саэ, поймав легчайший кивок Банни, отвечал отработанной фразой, его голос был ровным и вежливым, взгляд опущенным. Он был идеален. И вот его глаза случайно пересеклись с взглядом одного из гостей. И Саэ, хоть и сразу отвёл взгляд, успел заметить разницу. Тот смотрел на него не с голодным любопытством или с холодной оценкой. Его взгляд был... аналитическим. Но Саэ, уставший от постоянного напряжения, не придал этому значения. Просто ещё один странный взгляд. Спустя час, когда деловое обсуждение достигло паузы, Банни повернулся к Саэ и едва заметно кивнул в сторону двери, ведущей в сад. Сигнал был ясен. Он молча, с тем же бесстрастным выражением лица, поднялся и вышел из комнаты. Сад чайного дома был иным. Не подавляющим идеальным порядком сада Банни. Здесь тоже была гармония, но живая, дышащая. Тропинки из неровных камней вились между пышными папоротниками, ветви клёнов склонялись под собственной тяжестью, а в маленьком пруду с карпами кои плавали опавшие листья, которым позволили остаться на воде. Здесь не было чувства, что за каждым листком пристально следят и тут же поправляют. Саэ вдыхал свежий, прохладный воздух, пытаясь смыть с себя липкий налёт фальшивых улыбок и чужих взглядов. Он пошёл дальше, вглубь сада, к тихому уголку, где под сенью огромной сосны стояла каменная скамья. Он чувствовал, как мускулы на его спине понемногу расслабляются. Всего несколько минут. Всего несколько минут без необходимости быть кем-то другим. Он смотрел на отражение неба в тёмной воде, пытаясь заглушить внутренний гул от только что пережитого спектакля. Внезапно он услышал за спиной тихие, почти бесшумные шаги на гравии. Вздрогнув, он резко обернулся. Перед ним стоял высокий мужчина. Этот мужчина был моложе, его поза была исполнена непринуждённой элегантности. Увидев испуганную реакцию Саэ, мужчина мягко улыбнулся и сделал лёгкий, извиняющийся жест рукой. — Прошу прощения, я не хотел вспугнуть такую безмятежную картину, — его голос был низким и приятным. — Иногда сад настолько прекрасен, что забываешь, он создан для того, чтобы им делились. Особенно в такой день, когда само небо, кажется, выдохнуло и замерло в созерцании. Плечи Саэ, инстинктивно напрягшиеся, немного расслабились. Комплимент был обращён не к нему, а к окружающему миру, и это не требовало от него немедленной, вымученной благодарности. Он молча кивнул, давая понять, что принял извинения, и снова перевёл взгляд на пруд, надеясь, что незнакомец уйдёт. Но тот не ушёл. Сделав пару шагов, чтобы встать рядом, но сохраняя почтительную дистанцию, он снова заговорил, глядя на воду. — Есть особая грусть в садах, даже самых прекрасных. Все в них подчинено замыслу мастера. Каждый камень, каждое дерево... — Он сделал искусную паузу. — Порой кажется, что даже птица, залетевшая сюда, поёт не свою песню, а ту, что от неё ждут. Свободолюбивое создание в золотой клетке, чьё пение от этого становится только прекраснее и... печальнеё. Сердце Саэ на мгновение замерло. Он понял. Понял с первого же слова. Этот человек не просто философствовал. Он смотрел сквозь него. Но Саэ помнил все уроки. Его лицо осталось бесстрастным. Он повернул голову и встретил взгляд незнакомца. — Мастер, создавший этот сад, несомненно, вложил в него всю свою душу, — произнёс Саэ своим ровным, вежливым голосом. — Возможно, птица ценит безопасность и красоту, что ей дарованы. Даже если её песня звучит иначе, она все равно принадлежит саду. Его ответ был идеален. Уклончив, полон подобострастия к "мастеру" и в то же время содержал лёгкий, почти неуловимый намёк на принятие своей судьбы. Уголки губ незнакомца дрогнули в едва заметной, одобрительной улыбке. Ему явно понравился этот уклончивый, умный ответ. Он оценил игру. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и тишина между ними была густой и значимой. Затем незнакомец мягко склонил голову. — Позвольте представиться. Шидо Рюсей. Саэ ответил безупречным, почтительным поклоном, как учили обращаться с равными по статусу. — Саэ... Итоши. — Он произнёс своё имя тихо. Шидо сделал шаг ближе. Теперь он был на расстоянии вытянутой руки. Его взгляд, тёмный и проницательный, пристально изучал лицо Саэ, будто пытаясь прочитать скрытый за ним текст. — Ваши глаза, Итоши-сан, — начал он, и его голос стал тише, почти интимным. — Редчайший оттенок. Как будто в них заключили самый светлый день у моря и самую глубокую его тоску. Завораживающе. Саэ замер, застигнутый врасплох прямой, но столь поэтично облечённой атакой. Он открыл рот, чтобы найти очередную вежливую, ничего не значащую фразу, но ему не дали. — Итоши-сан? — раздался голос слуги, появившегося на тропинке. — Господин просит вас вернуться. Мгновение замешательства. Затем Саэ снова поклонился Шидо, на этот раз прощаясь. Ни слова больше. Он развернулся и пошёл за слугой, чувствуя на своей спине пристальный, обжигающий взгляд Шидо Рюсея. Воздух города обрушился на Саэ оглушительной, пьянящей волной после благовенной тишины чайного дома. Он не был похож на тот тихий пригород, где он бывал на уроках каллиграфии. Здесь кипела жизнь. Яркие неоновые вывески зажглись в сумерках, улицы были заполнены людьми. Офисными работниками, студентами с громким смехом, женщинами с покупками. Гул голосов, скрип тормозов, доносящаяся из кафе музыка. Всё это сливалось в единый, мощный пульс. Банни, не выпуская его руки, повёл его по тротуару. Его захват был уже не демонстративно-властным, а скорее... спутным. — Ну что, впечатляет? — спросил Банни, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала непритворная, почти лёгкая нота. Он наблюдал, как глаза Саэ, широко раскрытые, бегают от витрины к витрине, впитывая каждую деталь. — Здесь... много людей, — выдавил Саэ, не в силах подобрать более точных слов. Его сердце билось в такт этому городскому ритму. — По сравнению с нашим тихим углом... да, — усмехнулся Банни. — Но в этом есть своя энергия. Своя красота. Они прошли мимо маленького святилища, зажатого между современными зданиями, где несколько человек звонили в колокол и хлопали в ладоши. Дымок благовоний смешивался с запахом жареной лапши из соседней закусочной. — Ты скучаешь по Испании? — неожиданно спросил Саэ, его взгляд скользнул по лицу Банни. Этот вопрос вырвался сам собой, рождённый контрастом между японской суетой и происхождением мужчины. Банни на секунду задумался, глядя вперед. — Иногда, — ответил он честно. — Шумные застолья до утра. Страсть, которую здесь так тщательно скрывают под маской вежливости. Но... — он повернулся к Саэ, — Здесь я нашёл нечто более ценное. Утонченность. Глубину. Тишину, в которой слышны шёпоты веков. И красоту, которую нужно уметь разглядеть. — его взгляд на Саэ стал мягким. Саэ почувствовал, как по его щекам разливается краска, и отвёл глаза, снова уставившись на яркие вывески. — А тебе не кажется, что эта... утонченность, — он осторожно подбирал слова, — Иногда бывает удушающей? Банни поднял бровь, но не рассердился. Напротив, он казался заинтересованным. — Все зависит от угла зрения, Саэ. Ограничения это рамка для картины. Они не сковывают искусство, а подчёркивают его. Без рамки оно растворяется в хаосе. — Он указал на идеальную икэбану в витрине цветочного магазина. — Видишь? Каждый стебель, каждый изгиб подчинён правилу. И именно это делает композицию совершенной. — Но это уже не живой цветок, — тихо возразил Саэ. — Он срезан и помещён в вазу. Его красота, это предсмертная агония. Банни остановился и посмотрел на него с неподдельным удивлением, смешанным с одобрением. — Философствуешь? — в его голосе прозвучала легкая насмешка, но без злобы. — Возможно. Но какая агония! Она заставляет замирать сердце. Разве обычный, растущий в поле цветок мог бы вызвать такой восторг? Саэ не ответил. Его внимание привлекла старая книжная лавка, в окне которой лежали потрепанные томики хайку и гравюры укиё-э. — Вы часто бываете в таких магазинах? — спросил он, не глядя на Банни. — Иногда, — ответил он. — В поисках редких изданий. Коллекционирование это не только про древние свитки. Иногда душа просит чего-то более... человечного. Ты любишь книги? Саэ на мгновение застыл. Его взгляд, скользнув по подтрёпанным корешкам, стал отстранённым, словно он видел сквозь них что-то другое. — Раньше... да, — сказал он тихо, и в голосе прозвучала неподдельная, незащищённая горечь. — В библиотеке в Камакуре я мог забыть обо всём. Он произнес это бездумно, и тут же замолчал, будто укусив себя за язык. Упоминание о прошлой, свободной жизни было опасной территорией. Но Банни, кажется, не заметил или сделал вид. Банни мягко улыбнулся, будто не заметив. — В нашей библиотеке ты найдёшь куда более редкие издания. Целый мир к твоим услугам. Но если хочешь, в следующий раз можем зайти сюда. Выбрать что-нибудь для тебя. "Целый мир в тюрьме" промелькнуло в голове у Саэ, но он лишь молча кивнул. Они дошли до небольшого мостика над каналом. Вода темнела, отражая огни. Банни остановился, облокотившись на перила, и вдруг повернулся к Саэ. — Стой здесь. На фоне воды. Не смотри на меня, смотри на огни вдалеке. — тихо сказал он, доставая камеру. Щелчок. — Сегодня ты был безупречен, — сказал он, глядя на воду. В его голосе прозвучало удовлетворение. К счастью Саэ, ему одной фотки было достаточно. Он убрал камеру. Саэ молчал, вспоминая пронзительный взгляд Шидо и их разговор в саду. Он чувствовал, как его лицо снова становится маской. — Знаешь, — Банни нарушил тишину, его голос звучал непривычно задумчиво. Он все ещё держал Саэ за руку, но теперь его пальцы не сжимали, а скорее переплетались с его пальцами. — Не стоит бояться этой жизни. Ты думаешь, это плохо? А для многих она недостижимая мечта. Он повернулся к Саэ, и в его красных глазах в сумерках плясали отражения неона. — Роскошь, безопасность, покровительство... — Банни мягко улыбнулся, пытаясь сгладить остроту своих слов шутливым тоном. — Всё это у тебя есть. И досталось оно тебе всего лишь за красивые глазки. Не самый плохой оборот, согласись? Саэ смотрел на него, и внутри у него всё замирало. Что он мог ответить? Что его мечта пахла морем и солёным ветром, а не дорогими духами и полированным деревом? Что его устраивала его простая комната в Камакуре, шум брата и право выбирать, что читать и о чем молчать? Эти слова были бы бессмысленны. Они принадлежали другому миру, тому, что остался за высокими стенами. Он заставил уголки своих губ дрогнуть в слабой, неуверенной улыбке. Не согласия, а скорее усталой попытки не разрушить хрупкое спокойствие вечера. — Я... понимаю, — тихо выдохнул он, и это была самая пустая фраза из всех, что он произносил сегодня. Этого было достаточно для Банни. Он воспринял это как крошечный шаг к принятию. Его лицо смягчилось. Он наклонился, и его губы коснулись губ Саэ. Этот поцелуй был нежным, почти романтичным, на фоне прекрасного вечернего города. В нем не было требовательности, а мягкое утверждение происходящего. Саэ не сопротивлялся. Он стоял неподвижно, его глаза были широко открыты, глядя в темнеющее небо за спиной Банни. Он чувствовал тепло чужих губ, видел идеальную картинку момента, но его сердце молчало, не находя в ней отклика. Этот поцелуй был похож на красивую печать на документе, суть которого он так и не принял. Банни медленно отстранился, его взгляд был довольным. Он провёл большим пальцем по щеке Саэ. —Поехали домой, — сказал он мягко. И они пошли к ждущей машине, оставив за спиной огни и шум города. Яркий, соблазнительный мир, который навсегда остался для Саэ лишь красивыми декорациями, за которыми ему предстояло жить по написанной не им пьесе. Библиотека погрузилась в послеобеденную тишину. Солнечный луч тянулся пронизывая мириады пылинок, застывших в неподвижном воздухе. Саэ сидел на полу, спиной к креслу. Он был окружён раскрытыми книгами. Тяжёлыми фолиантами в кожаном переплёте, изящными томами в пергаменте. Они лежали веером, страницами вверх, как большие, неподвижные птицы с поломанными крыльями. Он не читал. Слова плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Его взгляд упал на один том с позолотой на обрезе. "История великих империй". Ирония не дошла до него. Он взял книгу. Кожа переплёта была холодной и гладкой. Медленно, с неестественной концентрацией, он поставил её на ребро. Она постояла секунду, качнулась и он замер, затаив дыхание. Но она устояла. Внутри что-то дрогнуло. Он добавил вторую книгу, прислонив её под углом. Конструкция стала похожа на дверной проём в миниатюре. Потом третью. Он строил будто карточный домик. Хрупкий, абсурдный, из слов и знаний, которые для него теперь ничего не значили. Конструкция росла. Саэ прикусил нижнюю губу, вся его воля сжалась в кончиках пальцев, дрожавших от напряжения. Он пристраивал четвёртый том, когда дверь бесшумно отодвинулась. Банни замер на пороге. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по картине беспорядка. Саэ, сжавшийся на полу, шаткая, неуклюжая пирамида из книг стоимостью с целое состояние, священный порядок библиотеки, обращённый в прах. В воздухе повисло не просто удивление, а тихий ужас от этого демонстративного, бессмысленного вандализма. — Что ты делаешь? Голос Банни был тихим, но он ударил, как хлыст. Саэ вздрогнул всем телом. Его пальцы дрогнули. Конструкция качнулась, замерла на краю и с тяжёлыми, глухими ударами рухнула. Тома разлетелись по ковру, одна книга скользнула и ударилась об ножку стола. Тишина, наступившая после грохота, была оглушительной. Саэ медленно поднял глаза на Банни. Его взгляд был виноватым, но упрямым. — Мне скучно. — произнёс он. Голос прозвучал сипло. Банни медленно вошёл в комнату, прищурившись. — Скучно? — он обвёл взглядом стеллажи, уходящие под потолок. — У тебя целая библиотека в твоём распоряжении. Мировое знание. — Я устал читать, — Саэ дерзко пожал плечами, но это движение было неестественным, вымученным. Он наклонился, начал собирать книги, швыряя их в кучу перед собой. Нехотя, грубо, явно не планируя возвращать их на место. Банни подошёл ближе. Его тень упала на Саэ. Он наклонился, поднял одну из книг. Редчайшее издание XVIII века с гравюрами. Его пальцы бережно провели по корешку, осмотрели уголки. Саэ следил за его лицом, за малейшей игрой мышц. Он ждал. Но Банни лишь поставил книгу на стол с тихим, окончательным стуком. — В следующий раз, — его голос был ровным, отполированным, как лезвие, но под этой гладкостью слышалось опасное, натянутое напряжение, — Если тебе будет скучно, попроси что-нибудь другое. Шахматы. Краски. Что угодно. Он сделал паузу, и его взгляд, наконец, встретился со взглядом Саэ. Взгляд был тяжёлым и непроницаемым. — Не порти книги. Не дожидаясь ответа, Банни развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Саэ остался сидеть на полу в эпицентре созданного им хаоса. Он не двинулся с места. Его плечи медленно обвисли. Вызов испарился, оставив после себя горькую, пустоту. Он был один со своей скукой, которая была больше онемевшим отчаянием. Аукцион, о котором шла речь в чайном доме не заставил себя долго ждать. Привычный ритуал подготовки повторился: служанки облачили Саэ в очередной шедевр портновского искусства. Кимоно из тёмно-зелёного шёлка с приглушённым золотым шитьём, изображавшим летящих журавлей. Банни, уже готовый, в безупречном костюме, бросил на него беглый, оценивающий взгляд и кивком выразил одобрение. Ни слова. Только деловая собранность. В аукционном зале Банни держался иначе, чем на предыдущих встречах. Он, едва переступив порог, легко поздоровался с парой коллег, кивком указав Саэ следовать за ним. Но вскоре его внимание полностью поглотили лоты, разложенные в стеклянных витринах. Он отпустил Саэ, предоставив ему самому осматривать помещение. Саэ прохаживался по периметру зала, скользя взглядом по древним свиткам и керамике. Оставленный без привычного контроля, он поначалу почувствовал странное облегчение. Но вскоре его сменило другое, беспокойное чувство. Он видел, с какой холодной интенсивностью Банни вглядывался в витрины, с каким напряжением следил за конкурентами. Стало ясно. Этот лот для него не просто очередное приобретение. И от исхода этих торгов что-то зависело. Внутри Саэ зашевелилась тревожная мысль, что результат этого вечера может напрямую повлиять на настроение Банни. И, следовательно, на его собственную жизнь в ближайшие дни. Ему бы не хотелось, чтобы та сдержанная ярость, которую он угадывал в позе испанца, обернулась в его сторону. Хотя, честно признаться, Банни ещё не вымещал на нем деловые неудачи. Но что-то в атмосфере этого вечера, в этой новой, отстранённой версии Банни, предвещало иной исход. И это смутное, необъяснимое предчувствие заставляло его сердце сжиматься от непонятной тревоги. Вдруг изящная тень возникла рядом с ним. Господин Шидо. Он был одет в идеально сидящий современный костюм, но в его манерах читалась старая японская школа. — Итоши-сан, — его поклон был безупречным. — Позвольте выразить своё восхищение. Вы воплощение ваби-саби в человеческой форме. Мимолётная, неуловимая красота, которую так редко можно застать. — Вы слишком любезны, Шидо-сан, — отозвался Саэ, слегка склонив голову. Его голос был ровным, как и учили. — Ничего подобного. Просто констатирую факт, — Шидо сделал шаг ближе, понизив голос до доверительного, интимного тона. Его взгляд скользнул по залу, где стоял Банни. — Ваш супруг... человек с безупречным вкусом. Но иногда безупречность может быть столь же холодной, как лёд на вершине Фудзи. Не находите? Он не ждал ответа. Его рука скользнула в карман и так же незаметно извлекла маленький свёрток, завёрнутый в тёмно-синий бархат. Движением, скрытым от посторонних глаз телом и складками его собственного пиджака, он вложил свёрток в свободный рукав кимоно Саэ. — Пустяк, — прошептал он, пока Саэ застывал от шока. — Просто чтобы напомнить вам, что цвет ваших глаз уникален. И что уникальные вещи не должны пылиться на полке, их должны видеть. Прежде чем Саэ успел что-то сказать или вернуть подарок, Шидо мягко, но недвусмысленно отодвинул его руку. — Отказ оскорбит меня, Итоши-сан. А вы же не хотите никого оскорблять, верно? — в его глазах вспыхнула насмешка. Он знал, что поставил Саэ в безвыходное положение. Принять, значит взять тайный дар за спиной своего супруга. Отказаться, вызвать неудобную ситуацию и может гнев Банни. Саэ почувствовал, как бархат жжёт его кожу через тонкий шёлк. Он дал слабину, позволив свёртку остаться в рукаве. Он мысленно пообещал себе избавиться от него при первой же возможности. Шидо, удовлетворённый, продолжил, его голос снова стал лёгким и беспечным: — Знаете, Иглесиас-сан часто говорит о своём бизнесе с такой страстью. Должно быть, вы, как его супруг, разделяете его интерес к... импорту эксклюзивных товаров из Южной Америки? Говорят, последняя партия была особенно ценной. Саэ встретил его взгляд. Впервые за вечер его маска идеального супруга дала трещину. В его глазах мелькнуло нечто острое и настороженное. — Я не интересуюсь бизнесом моёго супруга, Шидо-сан. Моя роль создавать ему уют, а не обсуждать контракты. — Какая преданность, — мягко вздохнул Шидо, и в его тоне снова зазвучала ядовитая жалость. — Вырезать часть себя ради удобства другого... Это очень по-японски. И очень печально. — Садовник не должен интересоваться происхождением вазы, в которую ставит цветы. Его дело следить, чтобы они не завяли. — спокойно бросил Саэ. Уголки губ Шидо дрогнули в едва заметной улыбке. На этот раз в ней читалось неподдельное, живое любопытство. Он явно ожидал другой реакции. Но не этого холодного, отточенного парирования. — Блестяще, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучало непритворное восхищение. — Вы не перестаёте удивлять, Итоши-сан. Ваш ум... невероятно остёр и при этом безупречно дисциплинирован. — Он снова склонился в лёгком поклоне, на этот раз чуть более почтительном. — Я, пожалуй, не буду больше отвлекать вас от созерцания искусства. Удачи вашему супругу на торгах. Надеюсь, его ждёт достойный... трофей. С этими словами Шидо бесшумно растворился в толпе, оставив Саэ наедине с тяжестью бархатного свёртка в рукаве. Ночь после аукциона была неестественно тихой. Банни не искал его общества, не требовал его присутствия. Он заперся в кабинете, и оттуда доносился приглушённый гул его голоса, слишком неразборчивый, чтобы понять слова, но достаточно гневный, чтобы ощутить настроение. На следующеё утро тяжёлая, гнетущая аура витала в доме, словно перед грозой. Слуги перемещались бесшумно, как тени, стараясь не привлекать к себе внимания. Проходя по коридору мимо кабинета, Саэ замер. Сёдзи была неплотно прикрыта, и оттуда доносился яростный, сдавленный голос Банни. — ...этот самодовольный ублюдок Шидо! — шипел он, очевидно, в телефонную трубку. — Он знал, что я хочу тот свиток. Знает мои слабости и играет на них. Заполучил его у меня из-под носа, просто чтобы досадить! Услышав имя Шидо, Саэ почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Имя, которое теперь отзывалось в памяти Саэ шёпотом в саду и жгучим бархатом в рукаве. Он был прав, избавившись от того свёртка при первой же возможности. Он стоял, вжавшись в стену, не в силах пошевелиться, когда дверь кабинета с силой распахнулась. На пороге возник Банни. Его лицо было искажено холодной яростью, но, увидев Саэ, застывшего в нескольких шагах, эта ярость на мгновение сменилась чистым изумлением. Он окинул его медленным, оценивающим взглядом, и на его губах появилась кривая, усталая усмешка. — Подслушиваешь? — его голос был низким и насмешливым. — Тебе настолько интересны мои дела, маленькая птичка? Саэ, пойманный на месте, ощутил прилив жара к щекам. Но вместо того чтобы оправдываться или пугаться, он встретил его взгляд, и его собственный голос прозвучал удивительно ровно и холодно, с оттенком раздражения. — Мне нет дела до ваших странных дел, — отрезал он. — Просто будьте потише. Вы сами установили правила тишины в этом доме. Нехорошо их нарушать. Брови Банни поползли вверх. Он явно ожидал чего угодно, но не этой прямой, почти дерзкой отповеди, прикрытой заботой о "правилах". Он несколько секунд молча смотрел на Саэ, изучая его, а затем коротко, беззвучно кивнул и не сказав больше ни слова, он прошёл мимо, оставив вход в кабинет приоткрытым. Его шаги затихли в конце коридора. Саэ остался стоять на месте, глядя ему вслед. Затем его взгляд, против его воли, скользнул в щель двери. Внутри, на большом столе, лежали несколько распакованных ящиков, выстланных мягкой стружкой. Новые приобретения. Сердце его заколотилось. Вход был открыт. Никого внутри. Он мог бы зайти. Всего на минуту. Просто посмотреть. Утолить то щемящее любопытство. Он сделал нерешительный шаг вперёд, потом замер, сжав кулаки. Это была ловушка? Проверка? Любопытство оказалось сильнее осторожности. Сделав быстрый, почти крадущийся шаг, Саэ переступил порог кабинета. Он подошёл к столу, не прикасаясь, лишь внимательно разглядывая сокровища. Ваза эпохи Муромати с трещиной, подчёркнутой золотом кинцуги. Тяжёлый церемониальный меч, клинок которого был чище зеркала. Те самые доспехи. Она была впечатляющей. И несколько свитков в изящных футлярах. Его пальцы сами потянулись к одному из них, но он сдержался, просто стоя и впитывая атмосферу этого места власти и тайны. Внезапно в дверях возникла тень. Саэ резко обернулся, сердце замерло на мгновение. На пороге стоял Банни, держа в руке маленькую изящную тарелочку с кусочком воздушного японского пирожного. Его лицо выражало чистейшее, неподдельное изумление. — Я вроде бы просил не входить сюда, — произнёс он, но в его голосе не было гнева, а плохо скрываемая растерянность от того, что его приказ был так легко проигнорирован. Саэ, однако, не стал оправдываться. Вместо этого он упёрся взглядом в Банни и задал вопрос, который, казалось, повис в воздухе между ними тяжёлым колоколом: — Как прошёл аукцион? Банни замер с поднесенным ко рту пирожным. Он опустил руку, его красные глаза сузились. Саэ, интересующийся его делами? Это было настолько же неожиданно, насколько и подозрительно. — Успешно, — наконец коротко бросил он, отведя взгляд к столу. — Приобрёл всё, что планировал. Кроме одного свитка. — он с силой отломил кусок пирожного. — Его заполучил один ублюдок, Шидо Рюсей. — В чём его особенность? — не отступал Саэ, его голос был ровным, но настойчивым. — И почему вы так о нём говорите? Банни фыркнул, снова превращаясь в капризного ребёнка. — Свиток? Редкая каллиграфия школы Согэн. Бесценная. А Шидо... — Он махнул рукой, с пренебрежением. — Мне не нравится, как он ведёт дела. Грязно. Намеренно выводит меня из себя. Он просто... странный. Невыносимый. Он говорил с такой детской, нефильтрованной злобой, с таким надутым видом, что Саэ не выдержал. Из его губ вырвался короткий, искренний смех. Банни резко замолк. Он уставился на Саэ, его лицо застыло в маске полного, абсолютного шока. Он впервые слышал, как Саэ смеётся по-настоящему. Не саркастическую усмешку, не горький выдох, а живой, лёгкий смех. Он даже на секунду растерянно огляделся, словно ища источник этого незнакомого звука. — Что... что такое? — наконец выдавил он, не в силах скрыть замешательство. Саэ покачал головой, всё ещё улыбаясь, и закатил глаза с выражением, в котором была и усталость, и развлечение. — Просто... забавно. Взрослый, серьёзный бизнесмен, а говорите о конкуренте, как мальчишка во дворе, с которым не поделили игрушку. Выглядит... смешно. Банни застыл в нерешительности. Его брови поползли вниз, готовые нахмуриться от оскорбления, но его взгляд всё ещё был прикован к улыбке Саэ, сбивающей его с толку. В конце концов, он просто сгрёб в рот оставшееся пирожное и пробормотал, отводя глаза: — Неважно, как это выглядит. Бизнес у нас серьёзный. — Да, конечно, — Саэ фыркнул уже с откровенным сарказмом, развернулся и, не прося разрешения, вышел из кабинета, оставив Банни в одиночестве с его дорогими безделушками и с совершенно новым, непонятным ему чувством. Пару дней было на удивление спокойно. Госпожа Фудзиока не появлялась, и Саэ проводил дни в библиотеке, погруженный в чтение. Тишину нарушили лишь шаги Банни. Он остановился в дверях, его взгляд был задумчивым, а не оценивающим. — Хочешь попробовать кое-что новое? — спросил он без предисловий. — Морского ёжа с трюфелем и икрой. Вкус... необычный. Саэ удивлённо поднял взгляд от книги. Это был странный, непривычный вопрос. Он кивнул, не в силах найти слов. Банни кивнул в ответ, скорее самому себе. — Хорошо. Сегодня вечером неформальная встреча. Нужно обсудить последние приобретения в расслабленной обстановке. — Он сообщил это как данность, но в его интонации сквозило что-то иное, будто он делился планами и втайне ждал одобрения. Саэ просто снова кивнул, ошеломлённый этой переменой. В машине, глядя на мелькающие огни, Саэ набрался смелости. — А вам обязательно быть на всех этих встречах? Банни, глядя в окно, тяжело вздохнул. — К сожалению, да. — он на мгновение повернулся к Саэ, и в его глазах Саэ впервые увидел искреннюю, усталую раздражённость. — Иногда это выматывает. Постоянно нужно держать лицо, улыбаться тем, кого терпеть не можешь... Это цена нашего положения. — Какое-то странное, фальшивое притворство, — не удержался Саэ, язвительность прорвалась сквозь привычную сдержанность. Банни резко повернулся к нему, и его взгляд снова стал жёстким. — Это наша работа. И твоя тоже. Ты должен соответствовать. — на этом разговор был исчерпан. Ресторан был элитным, но с камерной атмосферой. Когда их провели к столику, Саэ замер на секунду. Среди коллег Банни сидел Шидо Рюсей. Банни, увидев его, лишь на долю секунды сжал челюсть, а затем одарил всех собравшихся своей самой безупречной, ледяной улыбкой. Приветствия были обменяны, Саэ последовал его примеру, совершив безупречный поклон. Их взгляды встретились. Бирюзовый и тёмный. Шидо смотрел на него не с вызовом, а с глубоким, изучающим интересом. Саэ первым отвёл глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Еду уже начали расставлять по столу. Блюдо, обещанное Банни, оказалось перед Саэ. Он ел медленно, с безупречным этикетом, не поднимая глаз, пока вокруг лились разговоры о рынке, аукционах и инвесторах. Закончив, он осторожно посмотрел на Банни. Немой вопрос в его глазах был понятным. Банни, не прерывая разговора, сделал едва заметный кивок. Саэ тихо извинился и направился в сторону, указанную официантом. В уединённый внутренний двор ресторана. Воздух во дворе был прохладным и свежим. Саэ сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь сбросить с себя давящую атмосферу застолья. Он не успел насладиться и минутой одиночества, как услышал за спиной мягкие, уверенные шаги. В проёме двери, освещённый золотистым светом из ресторана, стоял Шидо. Его руки были в карманах, а на лице играла та самая уклончивая, всё понимающая улыбка. — Нашли убежище, Итоши-сан? — его голос был мягким, не нарушающим ночную тишину. — Трудно сохранять безупречный вид, когда на тебя смотрят как на экспонат в музее. Понимаю. Саэ не ответил. Он просто смотрел на него, чувствуя, как учащается пульс. Шидо был без пиджака, в тёмных брюках и рубашке с расстёгнутым воротником, что делало его менее формальным и более опасным. — Я вспомнил о вас, когда разбирал свою библиотеку, — он приблизился, держа в руках небольшую, старую книгу в потертом переплете. — И подумал, что это должно находиться у вас. — он протянул её Саэ. Тот, действуя почти на автомате, принял книгу. Она была тяжёлой для своего размера. — Я не могу... — начал Саэ, но Шидо мягко перебил. — Можете. Это дар одного ценителя прекрасного, другому. Не отнимайте у меня эту маленькую радость. — его пальцы на мгновение коснулись обложки, которую теперь держал Саэ. — Особенно обратите внимание на страницу, отмеченную шёлковой закладкой. Там есть стихотворение об одной птице... Мне кажется, вы его поймёте. Саэ молча смотрел на книгу, потом легко кивнул мужчине. — Знаете, я всегда интересовался, как люди находят свой путь. Особенно такие... яркие личности. Как вы познакомились с Иглесиас-сан? Это была судьба, случайность? Вопрос, казалось, висел в воздухе, безобидный и светский. Саэ отвёл взгляд к окнам ресторана. — Наша встреча была предопределена обстоятельствами, — ответил он уклончиво, используя заученную, нейтральную фразу. — Обстоятельствами... — Шидо мягко повторил, как будто пробуя слово на вкус. — Интересно. А ваша преданность ему... она тоже рождена из этих "обстоятельств"? Или в ней есть что-то более личное? Он подошёл ближе, его голос стал тише, интимнее, но в нем зазвучала сталь. — Просто вы не выглядите человеком, который так легко отдаёт свою волю другому. Если, конечно, его к этому не принудили. Саэ почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он молчал, сжимая край своего кимоно пальцами, спрятанными в рукаве. Шидо выждал паузу, давая давлению нарасти. Лунный свет выхватывал бледные черты лица Саэ, его напряжённую шею. — Я слышал слухи, конечно, — он сделал лёгкий, почти извиняющийся жест рукой. — Но я не из тех, кто верит сплетням. Потому я и спрашиваю вас напрямую... Он сделал последний, решающий шаг, сократив дистанцию до минимума. Его слова прозвучали с ледяной вежливостью: — Он ведь вас купил, не так ли? Воздух вырвался из лёгких Саэ. Он не сделал ни звука, но его тело ответило за него. Он застыл, словно поражённый молнией. Его глаза, широко раскрытые, на мгновение выдали шок, стыд и ярость, прежде чем он смог снова натянуть на себя маску. Его молчание и эта доля секунды чистого, незащищённого ужаса уже было признанием. Уголки губ Шидо дрогнули в едва уловимой, но безошибочно узнаваемой усмешке торжества. Он получил свой ответ. Он знал. И в этот самый момент из-за бамбуковой заросли возникла массивная тень телохранителя. — Господин Итоши, — его голос, грубый и лишенный всяких нюансов, разрезал ночную тишину как нож. — Господин Иглесиас желает вашей компании. Саэ вздрогнул, отшатнувшись от Шидо, как будто его поймали на месте преступления. Книга, которую он уже почти забыл в руке, снова запылала в его пальцах. Шидо, ничуть не смущённый, отступил на шаг, его лицо снова стало маской учтивости. — Разумеется, не стоит заставлять ждать вашего супруга, — повторил он свою фразу, но теперь в его тоне слышалась едва уловимая насмешка. — До скорого, Итоши-сан. Надеюсь, вы найдёте время для чтения. Саэ, не в силах вымолвить ни слова, молча последовал за телохранителем. Он чувствовал, как взгляд Шидо прожигает ему спину. Он сделал несколько шагов к освещённому входу в ресторан. Но затем он остановился, будто поправляя рукав кимоно. Мгновение. Всего одно мгновение. Он обернулся, бросая быстрый взгляд в тенистый угол сада, где остался Шидо. Тот уже отвернулся, его внимание привлекло что-то другое. Сейчас. Пальцы Саэ разжались. Лёгкий шелест бумаги о шёлк и маленькая книга бесшумно соскользнула в густые заросли папоротника у его ног. Он не смотрел вниз. Просто избавился от неё, как от опасной улики. Никаких следов. Никаких доказательств. Только лёгкая дрожь в кончиках пальцев и холодная тяжесть на душе. Он развернулся и, не оборачиваясь больше, шагнул в яркий свет и гул голосов, оставив в тенистом саду и книгу, и мимолётную иллюзию выбора. Дни после ресторана уплывало сквозь пальцы. Но внутри этой тягучей обыденности поселился вирус. Одна фраза. Она звучала в его голове. Это стало физическим ощущением. Каждый раз, когда Банни смотрел на него, Саэ чувствовал на своей коже не взгляд, а оценивающий ярлык. Как будто на его лбу теперь горела невидимая аукционная бирка с цифрами. Прикосновения Банни, которые раньше вызывали отвращение или ледяное оцепенение, теперь заставляли его внутренне вздрагивать. Однажды он застыл перед идеальным бонсаем в гостиной. Раньше он видел в нём пленённую природу, родственную душу. Теперь он видел лишь вещь. Дерево, которое специально искривили, замедлили в росте, поместили в драгоценную, тесную плошку и весь мир восхищался его "утончённой красотой". Красотой несвободы, которая стоила денег. Тем вечером Саэ утонул в глубоком кресле, пытаясь раствориться в строчках чужого романа. Шаги, ленивые и властные, разрезали эту тишину, как нож масло. Он не стал поднимать голову, пока тень Банни не легла на страницу, заслонив свет от абажура. — Что читаешь? — спросил Банни без особого интереса. Саэ молча приподнял книгу, демонстрируя обложку. Банни скользнул по ней взглядом и тихо хмыкнул. — Я устал. Хочу расслабиться. Пойдём со мной. Глаза Саэ метнулись вверх настороженным взглядом. Но Банни уже повернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Через пару секунд Саэ, сдавленно вздохнув, поднялся и поплёлся следом. Они молча прошли по коридорам в комнату для омовения. Воздух здесь был влажным, тяжёлым, наполненным ароматом хвои и кожуры юдзу, который висел в воздухе, как туман. Большая прямоугольная офуро из тёмного дерева была наполнена почти до краёв. Вода, настоянная на кедре, казалась почти чёрной и непрозрачной. Единственный свет исходил от низкого бумажного фонаря, отбрасывающего на стены из полированного дерева тёплые, пляшущие пятна. Банни, не говоря ни слова, начал раздеваться. Он делал это без суеты, вешая халат на деревянную стойку. Саэ замер у порога, резко отвернувшись лицом к стене, уставившись в сучок на панели. Он слышал, как по гладким доскам пола приближаются босые шаги. Пальцы коснулись узла его пояса. Саэ дёрнулся и отшатнулся, наконец глянув на Банни. — Не надо. — Это просто расслабляющая ванна, Саэ, — голос Банни был спокойным, как вода в офуро. Его рука мягко обхватила запястье Саэ и потянула к себе. Другой рукой он развязал пояс. Ткань, шелестя, упала к его ногам. Саэ стоял, зажмурившись, чувствуя, как жар от пара и стыда поднимается к его лицу. Он смотрел в щели между досками пола, в клубящийся пар. Куда угодно, только не перед собой. Банни взял его за руку и подвёл к краю офуро. Дерево было тёплым и гладким под ступнями. — Залезай. Саэ неохотно, каждое движение было усилием против инстинкта бежать, забрался в большую купель. Горячая вода обожгла кожу, поднявшись почти до груди, заставив сдержанно, сипло выдохнуть. Он сел, подтянув колени к груди, обхватив их руками, пытаясь занять как можно меньше места в этой слишком большой ванне, которая внезапно показалась слишком маленькой. Следом за ним в воду опустился Банни. Саэ почувствовал смещение уровня воды, волну, которая толкнула его ближе. Сильные руки легли на его плечи и мягко, но настойчиво развернули его спиной к себе. Потом притянули, усаживая между широко расставленными ногами. Саэ попытался сохранить хоть какое-то расстояние, напрягая спину, держа себя прямо, как натянутую струну. Но руки Банни обвили его талию и притянули ближе, ещё ближе, пока его спина не прижалась плотно к чужой груди. Вода, доходившая теперь до ключиц Саэ, сделала этот контакт обволакивающим, неизбежным, невозможным игнорировать. Каждая мышца в теле Саэ окаменела. Он замер, едва дыша, пытаясь создать невидимый барьер там, где его не было. Игнорировать тепло другого тела, дыхание у себя за ухом, тяжёлую руку на животе, пальцы, что легли на грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем. И то другое, что он чувствовал у себя внизу спины. Твёрдое. Горячее сквозь воду. Он отчаянно, с животной паникой, старался не думать об этом, не называть это, не позволять этому существовать в своём сознании. Банни расслабился с глубоким, довольным выдохом, который Саэ почувствовал не только слухом, но и всей спиной. Движением рёбер, вибрацией в груди. Его руки оставались на месте. Одна на животе Саэ, большой палец медленно, лениво поглаживал кожу чуть выше пупка. Другая на груди, ладонь чувствовала каждый слишком частый удар сердца, как будто считала их. Саэ ждал, когда рука скользнёт ниже, когда объятие превратится в захват. Но этого не случилось. Банни просто держал его. Он уставился на стену напротив. На игру теней от фонаря. На тёмные разводы на дереве. Время тянулось густо. Отмерялось лишь тихими всплесками воды, когда кто-то из них двигался. Большой палец Банни продолжал свою медленную, методичную работу. Проводил по ключице, скользил к плечу, возвращался обратно. Движения были почти гипнотическими в своей настойчивой монотонности. Постепенно жар воды делал своё дело. Железная линия плеч Саэ начала дрожать от усталости держать напряжение. Мышцы ныли. Шея болела. Ему хотелось сдаться, перестать бороться, потому что это не меняло ничего. Против воли, медленно, как тает лёд, его тело начало оседать. Спина, которую он держал прямой с таким усилием, прогнулась, поддаваясь силе тяжести и усталости. Плечи опустились. Голова, тяжёлая, как камень, искала опору. — Вот так, — тихо, почти нежно, прошептал Банни у него над ухом. — Расслабься. Саэ не ответил. Он всё ещё смотрел в сторону, на стену, на тени, на что угодно, только не назад, не вверх, не в те глаза, которые, он знал, смотрели на него. Но шея сдалась. С тихим, почти неслышным выдохом поражения его затылок откинулся и нашёл точку опоры на плече Банни. Ответ был мгновенным. Губы коснулись его мокрых волос в лёгком, почти невесомом поцелуе. Потом голос, довольный, успокаивающий: — Ты в последнее время какой-то натянутый. Что тебя тревожит? Саэ медленно сглотнул. Горло было сухим, несмотря на пар. Он чувствовал, как каждое слово Банни отдаётся вибрацией у него в затылке. — Ничего нового, — его голос прозвучал приглушенно, почти неузнаваемо. — Мне просто... всё это по-прежнему неприятно. Банни мягко хмыкнул. — Тебе нужно просто расслабиться и принять всё как есть, Саэ. Я делаю всё, чтобы тебе было хорошо. Саэ замолчал. Слова застряли где-то между горлом и языком, тяжёлые, бесполезные. Он опустил правую руку в тёмную воду. Его пальцы, бледные под поверхностью, начали медленно двигаться, рисуя ленивые круги, создавая завихрения, разгоняя пузырьки воздуха. Он смотрел на это заворожённо. Это было единственное, что он мог контролировать. Он сосредоточился на этом. На том, как вода расступается перед его ладонью и смыкается за ней. Как пузырьки цепляются за его запястье. Как свет фонаря преломляется в волнах, создавая мерцающие дорожки. Он играл с водой, как играл когда-то дома, в ванне, когда был маленьким, когда мир был проще и безопаснее, и никто не держал его вот так, и не дышал ему в затылок, и не смотрел. Банни не шевелился. Он просто держал его и смотрел. Саэ чувствовал этот взгляд всей кожей. Тяжёлый, неотрывный, изучающий. Он видел, куда скользит взгляд, даже не поворачивая головы. На игру его пальцев в воде. На изгиб его мокрой шеи в скупом свете. На капли, что стекали по ключицам. Дыхание Банни стало чуть глубже, медленнее. Пальцы на животе Саэ слегка сжались, потом расслабились. За спиной Саэ то давление не ушло. Оно стало ощутимее. Но Банни не двигался. Он просто смотрел. Впитывал. Наслаждался картиной. В комнате не осталось ничего, кроме пара, запаха юдзу, плеска воды и этого всепоглощающего, липкого внимания, от которого хотелось содрать кожу и вывернуться наизнанку, лишь бы перестать его чувствовать. Саэ продолжал водить рукой по воде. Монотонно. Как мантра, которая не защищала, но хотя бы давала иллюзию, что он здесь, что он существует отдельно, что он не просто часть этой картины, которую рисовал для себя Банни. К вечеру третьего дня он стоял перед зеркалом, готовясь к выходу. Юки поправляла складки на его кимоно. Их взгляды встретились в отражении. В её каменных глазах он вдруг с жуткой остротой прочитал не просто безразличие, а осведомлённость. Она-то знала. Все слуги в этом доме знали истинную цену его присутствия здесь. Они были не свидетелями его позора, а частью механизма, обеспечивающего сохранность вложенных средств. Он не почувствовал нового приступа стыда. Вместо этого в глубине, под слоями страха и отчаяния, зародилась твёрдая и тихая решимость. Если он вещь, то он может быть и неисправной вещью. Его лицо в зеркале было безупречно спокойным. Но в глубине бирюзовых глаз, где раньше была лишь пустота или тоска, теперь жила крошечная, холодная искра нового понимания. Вопрос Шидо перестал быть пыткой. Он стал диагнозом. А с диагнозом уже можно работать. Очередной приём. На этот раз в современном арт-пространстве, где гости перемещаются между инсталляциями. Саэ, следуя незримому приказу Банни, держится в полушаге от него, но его взгляд время от времени бессознательно задерживается на абстрактной скульптуре, напоминающей ему о свободе форм. Именно в этот момент уединённого созерцания его находит Шидо. Он подошёл так тихо, что Саэ вздрогнул, почувствовав его присутствие. — Простите, я не хотел пугать, — Шидо улыбнулся, его взгляд был тёплым и понимающим. — Я видел, как вы смотрели на эту работу. Она резонирует с чем-то внутри, не правда ли? Почти как тоска по чему-то недостижимому. Саэ молча поклонился, давая стандартный вежливый ответ: — Она очень необычна. — Необычна... — Шидо кивнул, делая шаг ближе, чтобы их не услышали. — Как и ваше имя. "Саэ". Он произнёс его имя без фамилии, мягко, почти с нежностью. Саэ почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Это было неприлично, интимно и намеренно. — Это прекрасное имя. Полное смысла и поэзии, — продолжил Шидо, его голос стал заговорщицким. — "Саэ"... словно легкий ветерок, предвещающий перемену. Или шёпот, который слышен лишь самым чутким. — он внимательно посмотрел на Саэ. — Ваши родители, должно быть, были людьми с тонкой душой, чтобы дать вам такое имя. Они видели в вас нечто... лёгкое, свободное. Он сделал паузу, позволив яду сомнения просочиться в сознание Саэ. — Странно, правда? — Шидо тихо вздохнул. — Дать имя, означающее "шёпот ветра" или "маленькая правда", человеку, чья жизнь должна быть такой... громкой. Такой заметной. Или, возможно, они предвидели вашу судьбу? Что ваша сущность будет скрыта, и от вас останется только тихий, едва слышный шёпот в тени великого человека. Это был удар ниже пояса. Шидо не просто делал ему комплимент. Он связывал его сущность, его имя, данное при рождении, с его нынешним положением. Саэ не мог ответить. Любой ответ был бы признанием. Он мог только стоять, чувствуя, как его имя, самое личное, что у него оставалось, горит на его языке, отравленное ядовитой логикой Шидо. В этот момент из-за угла появился Банни. Его взгляд мгновенно перешёл с Саэ на Шидо, и в воздухе запахло озоном. — Шидо-сан, — голос Банни был гладким, как лезвие катаны. — Я вижу, вы взяли на себя роль гида по японской лингвистике для моего супруга. Как любезно с вашей стороны. Но, боюсь, должен его у вас отнять. Его ждут другие обязанности. Он не смотрел на Саэ. Его взгляд был прикован к Шидо. Шидо отступил с тем же изящным поклоном. — Разумеется. До следующего раза... Саэ-сан. Он намеренно снова использовал его имя, бросая вызов прямо в лицо Банни, прежде чем раствориться в толпе. Банни молча взял Саэ за локоть, его пальцы сжались с такой силой, что обещали синяк. Он повёл его прочь, не говоря ни слова. Но Саэ уже не слышал его гнева. В его ушах звенело его собственное имя, произнесённое с такой насмешкой и жалостью, что оно теперь звучало для него как приговор. Банни повёл Саэ в пустой боковой зал, отведённый под гардероб. Дверь закрылась, отсекая шум вечеринки. Воздух стал густым и тяжёлым. — Я не желаю видеть, как этот ублюдок ползает вокруг тебя, словно муха над мёдом. Он испытывает мои границы, а ты... ты стоишь и позволяешь этому происходить. — тихо шипел Банни, не отпуская локоть Саэ и стараясь держать себя под контролем. Саэ выдержал его взгляд, чувствуя, как по внутренностям разливается адреналин. — Я не показываю ему явного желания общаться. Он подходит сам. Что я должен делать? — в его голосе впервые зазвучали острые нотки отчаяния. — Вы сами учили меня, что главное сохранять лицо. Я делаю это. Банни изучил его несколько секунд, его пальцы наконец разжались. Он отступил на шаг, проводя рукой по лицу. Гнев сменился холодной, расчётливой задумчивостью. Саэ был прав. Любая грубая реакция была бы проигрышем. — Хорошо, — Банни выдохнул, его голос снова стал ровным. — Только... не дай ему получить желаемое. Он намеренно выдёргивает из меня реакцию. Он не стал ждать ответа, развернулся и вышел обратно в зал, давая понять, что разговор окончен. Саэ последовал за ним, чувствуя, как почва уходит из-под ног ещё сильнее. Вернувшись в главный зал, Банни снова стал безупречным хозяином. Он нашёл Шидо в центре группы важных партнёров, обсуждавших новые ограничения на импорт. Ту самую серую зону, где работал Банни. Шидо, увидев их, встретил взгляд Банни с лёгкой, почти дружеской улыбкой. Игру он не прекращал. — А, Иглесиас-сан! Как раз кстати, — он жестом пригласил их в круг. — Мы как раз обсуждаем, как новые бюрократические препоны могут повлиять на... деликатные поставки. Ваш уникальный опыт здесь бесценен. Банни кивнул, занимая позицию, которая физически блокировала Саэ от прямого контакта с Шидо. — Бюрократия это лишь шум, — парировал Банни. — Настоящие сделки заключаются между теми, кто понимает язык тишины. — Мудро сказано, — Шидо сделал глоток вина, его глаза блеснули. — Но иногда тишину лучше всего нарушает тот, кто видит ситуацию с иной, незамутнённой перспективы. — он плавно перевёл взгляд на Саэ, стоявшего чуть позади Банни. — Итоши-сан, вы, как человек, выросший в этой культуре, но имеющий... уникальный взгляд на вещи благодаря своему нынешнему положению. Как вы считаете, насколько наше традиционное японское понятие "гири" применимо к современным деловым отношениям? Не кажется ли вам, что некоторые иностранные партнёры злоупотребляют им, воспринимая долг как слабость? Воздух застыл. Вопрос был смертельно опасным. Он напрямую намекал на отношения Банни и Саэ, облекая их в термины деловой этики. Он публично просил Саэ осудить саму основу его существования здесь. Все взгляды обратились на Саэ. Он почувствовал, как спина Банни перед ним стала абсолютно неподвижной, как каменная стена. Банни мягко положил руку на плечо Саэ, его прикосновение было лёгким, но несущим в себе всю тяжесть его воли. Он повернулся к нему с нежной, почти отеческой улыбкой, которую видели все. — Дорогой, не беспокой свою голову такими сложными материями, — его голос был медовым, но в глазах стоял лёд. — Господин Шидо, конечно, шутит. Мой Саэ, душа художника, а не грубого коммерсанта. Его долг быть прекрасным, а не разбираться в долгах. Простите его, он слишком скромен для таких дискуссий. Он не дал Саэ и шанса открыть рот. Он мастерски превратил его из потенциального участника дискуссии обратно в украшение, в "душу художника", чьё мнение не имеет никакого веса. Затем Банни снова обратился к Шидо, его улыбка стала оскалом. — Что касается "гири", Шидо-сан, то я, как иностранец, возможно, понимаю его иначе. Для меня это не долг, а... нерушимая гарантия. И те, кто пытается играть с моими гарантиями, быстро узнают, что у моего терпения тоже есть свои границы. Теперь, если вы извините, нам нужно обсудить с министром важные вопросы. Он кивнул собравшимся и, все ещё держа Саэ за плечо, повёл его прочь, оставив Шидо с его ядовитой улыбкой и невысказанным выпадом. Банни выиграл этот раунд, но цена была высока. Он был вынужден публично напомнить Саэ и всем окружающим о его истинном, унизительном статусе. И Шидо, и Саэ поняли это отлично. Воздух в спальне был густым и тяжёлым, как свинец. Банни срывал с себя одежду с непривычной резкостью, швыряя дорогой пиджак на стул. — Этот ублюдок... этот самодовольный щенок... — он шипел сквозь зубы, обращаясь больше к самому себе, чем к Саэ. — Он испытывает моё терпение. Думает, что может безнаказанно переступать границы. Саэ, тем временем, молча и методично снял своё кимоно, аккуратно сложив его. Он сел перед туалетным столиком и начал смывать лёгкую пудру, которую нанесли ему перед выходом. В зеркале он видел отражение Банни. Напряжённую спину, сжатые кулаки. Он слушал его тираду, изредка бросая на него бесстрастный взгляд. Внезапно шаги затихли. Саэ почувствовал, как тень упала на него. Сильные руки легли на его плечи, сжимая их. Он весь напрягся, замер. Банни наклонился, его губы оказались у самого уха Саэ. Голос был низким, властным и обжигающе тихим. — Слушай меня внимательно. Ты не должен позволять ему ничего. Ни намёков, ни лишних знаков внимания, ни... "философских" бесед. — Он ядовито выделил последнее слово. — Если он посмеет подойти к тебе снова, если задаст хоть один неуместный вопрос, ты немедленно говоришь мне. Понял? Саэ застыл. Воспоминания о бархатном футляре и книге, тайно выброшенных в саду, жгли его изнутри. Лишние знаки внимания уже были. И он скрыл их. Признаться сейчас, значит обрушить на себя всё, что последует за такой ложью. И тогда, из глубин этого страха и стыда, поднялась волна гнева. Он не собирался терпеть эти унизительные инструкции. Он резко поднял голову, встретив взгляд Банни в зеркале. Его собственное лицо стало твёрдым, почти жестоким. — Я не глуп, — его голос прозвучал резко, отчеканивая каждое слово. — И я не собираюсь как-либо взаимодействовать с этими... противными людьми. Они ничем не лучше тебя. Все вы одна порода. Пальцы Банни на его плечах впились в кожу с такой силой, что Саэ невольно ахнул от боли. Боль была острой и унизительной. — Не смей... — Банни прошипел, притягивая его ещё ближе, и его лицо в зеркале исказилось чистой яростью, — ... никогда не смей сравнивать меня с ними. Он говорил тихо, но каждый звук был как удар хлыста. — Будь ты в их руках, они не стали бы заботиться о тебе. Ты был бы для них временной игрушкой. Потешной проституткой, которую используют, пока не надоест, и выбросят, как отработанный материал. Понимаешь? Слова, грубые и прямые, обрушились на Саэ с ошеломляющей силой. Они не были пустой угрозой. В них звучала леденящая уверенность человека, знавшего этот мир изнутри. Вся ярость Саэ мгновенно испарилась, сменённый леденящим душу осознанием. Он замер, не в силах пошевелиться, не в силах найти ответ. Возможность такой судьбы... быть использованным и выброшенным оказалась страшнее его нынешней золотой клетки. Банни, увидев этот шок в его глазах, наконец разжал пальцы. Он молча развернулся, погасил свет и лёг на футон, повернувшись к стене. Саэ так и остался сидеть на месте. Он не двигался, глядя в своё бледное отражение в тёмном зеркале. Плечи горели от боли, а внутри была лишь тяжёлая, неподвижная пустота. Банни не просто пригрозил ему. Он нарисовал картину бездны, в которую Саэ мог упасть, лишившись его "заботы". И эта картина была ужасающе убедительной. Теперь его молчание, его тайна стали не просто актом неповиновения, а игрой с огнём, способным спалить его дотла. Утро было ясным и тихим. Солнечные лучи пробивались сквозь листву сада, отбрасывая кружевные тени на веранду. Воздух пах влажной землёй и свежезаваренным чаем. Саэ вышел на веранду, его движения были медленными, будто скованными невидимыми нитями вчерашнего напряжения. Банни уже сидел за низким столом, доедая порцию тамагояки. Он не поднял взгляда, но его поза выдавала неестественную собранность. Саэ молча опустился на подушку напротив и принялся за еду, уставившись в свою тарелку с таким видом, будто разглядывал там сложный пазл, а не вареный рис. Тишина тянулась несколько томительных минут. Её нарушил Банни, отложив палочки. — Вчерашний вечер... выдался напряжённым, — начал он, его голос был нарочито ровным. Он не смотрел на Саэ, а водил пальцем по краю своей чашки. — Возможно, я позволил себе излишнюю... горячность. У меня не было намерения тебя расстроить. Вместо того чтобы молча кивнуть, Саэ опустил палочки. Он внимательно посмотрел на Банни, его бирюзовые глаза были ясными и спокойными. — Меня расстроили не слова, — тихо, но чётко начал он. — Меня беспокоит их причина. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Что заставляет человека, обладающего такой властью и контролем, прибегать к таким... грубым методам? Что вас настолько пугает в Шидо, что вы готовы раздавить всё на своём пути, включая... — он не договорил, но смысл был ясен, ...включая меня. Банни замер, его чашка застыла на полпути к столу. Он смотрел на Саэ с нескрываемым изумлением. — Это не страх, — отрезал Банни, но его голос потерял часть уверенности. — Тогда что? — настаивал Саэ, его тон был не вызывающим, а вопрошающим, почти клиническим. — Если не страх, то что? Старая обида? Недоверие ко всем подряд? — Он слегка наклонил голову. — Иногда кажется, что ваша ярость это просто щит. Очень большой и очень тяжёлый. И мне интересно, от чего вы так отчаянно прячетесь за ним, что даже в собственном доме не можете его опустить. Банни отодвинул свою чашку. Он несколько секунд молча смотрел на Саэ, и на его лице боролись разные эмоции. Шок, гнев, и что-то похожее на растерянность. Его собственные методы были обращены против него. — Ты... позволяешь себе слишком много, — наконец произнёс он, но в его голосе не было прежней мощи. Это звучало как последний бастион его защиты. — Возможно, — согласился Саэ, возвращаясь к завтраку. — Но вы сами создали условия, в которых мне больше нечего терять. И в которых ваше поведение перестало быть просто данностью, а стало... вопросом для изучения. Он больше не сказал ни слова. Напряжение в воздухе не исчезло, но оно преобразилось. Это было уже молчание между двумя противниками, один из которых внезапно начал видеть слабые места в доспехах другого. Дорога к дому мастера стала уже почти привычной. Саэ шёл тем же маршрутом, но на сей раз его шаги были размеренными, а взгляд. Не жадным, а внимательным. Он не впитывал всё подряд, а отмечал детали. Он увидел, что в витрине небольшой лавки, мимо которой всегда проходил, появилась новая керамика. Вазы с грубоватым, неровным покрытием, совсем не похожие на безупречные изделия в доме Банни. Их несовершенство показалось ему живым и честным. На том самом месте, где в прошлый раз уличный кот грелся на солнце, сегодня никого не было. Лишь смятая трава указывала на то, что кто-то здесь недавно лежал. Мир вокруг был тем же, но постоянно меняющимся, в отличие от застывшей красоты его дома. Он прошёл мимо открытого окна, откуда доносился запах жареного лука и звуки телевизора. Обычная, бытовая жизнь, которая шла своим чередом, не обращая на него внимания. Ничего грандиозного. Никаких открытий. Просто дорога, ставшая немного своей. И в этом была своя, тихая ценность. Он шёл, чувствуя лёгкий ветерок на лице и понимал, что эти пятнадцать минут принадлежат только ему. Воздух в доме, обычно напряжённый от незримого присутствия Банни, сегодня был лёгким и пустым. Саэ, вернувшись с урока, не ощутил привычной тяжести взгляда. Он нашёл Юки в коридоре. — Где он? — спросил он, и в его голосе не было тревоги, просто обыденное любопытство. Юки, как всегда, поклонилась, её лицо было бесстрастным. — Господин уехал на важную встречу. Вернётся поздно. Он просил, чтобы вы умылись и отдохнули. Внутри Саэ что-то тихо и сладко расправило крылья. Весь день, с того самого завтрака, шёл по нарастающей. Сначала психологическая победа, потом насыщенная прогулка, а теперь полная, безоговорочная передышка. Он кивнул Юки и направился в комнату для омовений. Он не просто помылся. Он устроил себе ритуал. Горячая вода окутала его, смывая не только пыль города, но и остатки вчерашнего напряжения. Он внимательно рассмотрел флаконы с маслами и лосьонами, стоявшие на полке, выбрал одно и неспеша втёр его в кожу. Движения его были медленными, почти медитативными. Затем, обернувшись в мягкое хлопковое юката, он вышел в свою комнату. Идея пришла ему сама собой, внезапная и смелая. Почему бы и нет? Когда в комнату бесшумно вошла служанка, чтобы забрать одежду, он, глядя в окно на темнеющий сад, произнёс ровным тоном: — Я хочу массаж. Служанка молча поклонилась и через несколько минут вернулась с маслом и полотенцем. Её пальцы, сильные и знающие, принялись разминать зажатые мускулы его плеч и спины. Саэ закрыл глаза, позволив телу обмякнуть. Он чувствовал, как узлы стресса, завязавшиеся за недели жизни в постоянной готовности, медленно, по одному, отпускают своё мёртвое железо. Ночь была тёплой и безмятежной. Саэ, убаюканный редким чувством покоя, спал глубоко, не шевелясь, его дыхание было ровным и тихим. Он не услышал скрипа подъезжающей машины, не услышал шагов в коридоре. Банни вернулся за полночь. Его плечи отягощала не столько физическая усталость, сколько груз деловых переговоров. Дом встретил его гробовой тишиной. По пути в спальню он знакомым жестом подозвал Юки, возникшую из тени, как по мановению руки. — Ну? — коротко бросил он, не останавливаясь. — Молодой господин вернулся с урока в приподнятом настроении, — тихо доложила Юки, следуя за ним в полушаге. — Долго принимал ванну. Использовал средства для ухода. После... попросил сделать ему массаж. Банни замер на мгновение, его шаг прервался. На его усталом лице промелькнула тень неподдельного изумления. Попросил массаж. Саэ, который ещё недавно вздрагивал от любого прикосновения, теперь... баловал себя. Позволял себе роскошь заботы по собственной воле. Он кивнул Юки, давая ей знак удалиться, и бесшумно отодвинул дверь в спальню. Лунный свет струился через сёдзи, серебря край подушки и рассыпавшиеся по ней светлые волосы Саэ. Тот спал на боку, лицо обращено к двери. Выражение его лица было спокойным, без привычной наморщенности или следа слёз. Он выглядел... умиротворённым. Банни смотрел на него несколько долгих секунд. В его усталых глазах была сложная, невысказанная мысль. Он разделся в темноте, не зажигая света, стараясь не нарушать тишину. Одежда бесшумно легла на стул. Он лёг на своё место, глядя в потолок. Эхо слов Саэ за завтраком — "Что вас настолько пугает?" — смешалось с образом его спящего лица. Вместо привычного желания разбудить его, потребовать внимания, Банни почувствовал лишь тяжёлую, свинцовую усталость. Он повернулся на бок, лицом к Саэ, и закрыл глаза. В непривычной тишине комнаты, нарушаемой ровным дыханием юноши, он сам быстро провалился в сон. Впервые их ночь прошла без борьбы, молчаливого противостояния или болезненной близости.

4

— Повторите, пожалуйста: "Buenos días", — произнес учитель, улыбаясь. — Буэнос диас, — монотонно повторил Саэ, глядя в окно. Его произношение было плоским, без единой искорки интереса. — Почти! Попробуйте сделать акцент на "е": Бу-э-нос, — мягко поправил учитель. Саэ молча перевёл взгляд на Банни, неподвижно сидевшего в углу комнаты в кресле. Тот не вмешивался, но его присутствие было густым, как смог, отравляющим воздух. — Буэнос диас, — снова, с той же безжизненной интонацией, произнёс Саэ. — "Диас", Саэ, "диас" — не выдержав, резко вставил Банни. Он отложил книгу, которую просто делал вид, что читает. — Звук "д" здесь мягче. Ты слышишь разницу? Диас. Саэ нахмурился, сжимая пальцы на коленях. Он попробовал ещё раз, но под тяжёлым взглядом Банни его язык снова стал деревянным. — За столько уроков, — голос Банни стал тише, — ты должен был усвоить хотя бы элементарные фразы. Проблема не в способностях, а в отсутствии сосредоточенности. Это была последняя капля. Саэ резко поднял на него взгляд, и его глаза, обычно пустые, вспыхнули. — А может, проблема в том, — его голос прозвучал резко и ясно, — что я не могу сосредоточиться, когда вы стоите у меня над душой, пытаясь контролировать каждый мой выдох? Это не помощь. Учитель замер, стараясь стать невидимкой. Воздух трещал от натянутости. Банни поднялся. На его лице читалось холодное, аналитическое раздражение. — Хорошо, — произнёс он, подходя к двери. — Если моё отсутствие хоть как-то поднимет твой уровень с нынешнего плачевного, я готов предоставить тебе эту привилегию. — он остановился в дверном проёме и обернулся. — Но, если я не увижу прогресса... я буду присутствовать на каждом уроке. Он вышел, не хлопнув дверью. Тишина, которую он оставил после себя, была оглушительной. Саэ тяжело выдохнул и с раздражением закатил глаза. Учитель нервно кашлянул. — Итак... — он попытался вернуться к уроку. — "Buenos días". Давайте... ещё раз. Саэ на секунду закрыл глаза, отогнав образ Банни. Он сделал глубокий вдох и сосредоточился на губах учителя. — Буэнос диас, — произнёс он ещё раз. На этот раз в его голосе появилась неуверенная, но заметная попытка правильно интонировать. Это было далеко от идеала, но это было уже не безразличное бормотание. Это было усилие. Учитель с облегчением улыбнулся. — ¡Muy bien! Очень хорошо! Но Саэ уже не слушал похвалы. Он смотрел на дверь, за которой скрылся Банни. Это была маленькая победа, отвоёванная территория. Но он прекрасно понимал, что это лишь временная передышка. Они отработали ещё несколько простых фраз. Саэ ошибался, снова и снова, но теперь он не зажимался, услышав собственную ошибку. Он хмурился, пробовал снова. Это был трудный, неприятный процесс, но это был его процесс. Каждое правильно произнесённое слово было маленьким личным достижением. Когда урок подошёл к концу, учитель собрал свои материалы с лёгким вздохом облегчения. — Вы сделали хороший прогресс сегодня, Итоши-сан, — сказал он искренне. Было видно, что последние пятнадцать минут были куда продуктивнее, чем всё предыдущее время. Саэ молча кивнул. Он не чувствовал триумфа. Скорее, странную, хрупкую уверенность. Он проводил учителя взглядом и остался сидеть один в тихой комнате. Саэ сидел на татами, обхватив колени, и слушал, как затихает эхо чужих слов в его голове. Вдруг в дверь постучали. Бесшумно войдя, служанка опустилась в почтительный поклон. — Молодой господин, надо начать готовиться к выходу. Господин будет ждать у машины через час. Саэ не ответил. Он не двинулся с места, но его плечи безнадёжно опустились. Вся та хрупкая уверенность, что он почувствовал на уроке, мгновенно испарилась, сменённая тяжёлой, знакомой рутиной подготовки к очередному спектаклю. Он задержал дыхание, а потом с тихим стоном, повалился на спину. Он не просто лёг. Он упал, как марионетка с перерезанными нитями, раскинув руки и ноги в стороны, словно рисуя на полу невидимую звезду. Его взгляд был устремлён в потолок, пустой и отрешённый. Он полежал так несколько секунд, чувствуя, как тяжесть тела растворяется в полу. Потом, с ещё одним тихим вздохом, он медленно поднялся, уже снова собранный и бесстрастный. Миг слабости прошёл. Пора было возвращаться в свою роль. Зал аукционного дома был похож на оперный театр. Позолота, бархат и приглушённый гул голосов. Саэ стоял на пустынном балконе, опираясь о мраморные перила, наблюдая, как вечерний Токио зажигает огни. Он был тихим наблюдателем в самом центре бури. Тихие шаги сзади привлекли его внимание. Он обернулся и увидел Шидо, державшего в руках две небольшие чашки для сакэ. — Нашли убежище? — тихо спросил Шидо, его губы тронула лёгкая улыбка. — Не виню вас. Иногда этот гул голосов давит на виски. Не разделите со мной компанию? — он протянул одну из чашек Саэ. Тот на секунду заколебался, но потом молча принял чашку. Сакэ было тёплым, с мягким, обволакивающим вкусом. — Спасибо, — тихо сказал Саэ. — Не за что. Иногда просто приятно постоять в тишине с кем-то, кто... понимает, — Шидо сделал небольшой глоток, глядя на огни города. — Понимает, каково это... постоянно носить маску, соответствующую ожиданиям этого общества. Саэ внимательно посмотрел на него. Впервые кто-то озвучил его собственные чувства. — А что... что вы знаете о контроле над поведением? — спросил Саэ, стараясь, чтобы вопрос прозвучал максимально нейтрально. Шидо усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень чего-то настоящего, неотполированного. — О, я знаю. Спросите меня о контроле над поведением. — он отпил из своей чашки. — Знаете ли вы, Саэ-сан, что эти волосы, — он лёгким движением провёл рукой по своей безупречной причёске, — На самом деле не чёрные? Саэ с недоумением посмотрел на него. — Что? — Это смываемая краска, — признался Шидо с лёгкой, почти озорной улыбкой. — Моя естественная причёска дурной вкус, по мнению моей семьи. Ярко-белёсый блонд. Как у какого-то западного рок-музыканта. — он пожал плечами. — И это лишь верхушка айсберга. Меня учили, как ходить, как дышать, как улыбаться, чтобы уголки губ поднимались ровно на сантиметр. — Всё, что вы видите перед собой это продукт долгих лет... обучения. Саэ слушал, заворожённый. В его словах было горькое откровение, которое отзывалось в его собственной душе. — Я... понимаю, — тихо выдохнул он, и в этих двух словах была целая исповедь. Для Шидо это было всем необходимым подтверждением. Они помолчали, и тогда Саэ, движимый внезапным порывом любопытства, спросил: — А какой вы... на самом деле? Шидо повернулся к нему, его глаза сверкнули азартом, будто он ждал этого вопроса. — На самом деле? — он понизил голос до доверительного шёпота. — Я бунтарь. У меня есть татуировка дракона на пояснице. Я обожаю играть на электрогитаре, когда никто не видит, и включаю её так громко, что у соседей звенит в ушах. А ещё я коллекционирую диски с рок музыкой. Саэ не смог сдержаться. Из его губ вырвался короткий, искренний смех. Тот самый, который так поразил Банни. Он тут же смутился и прикрыл рот рукой, откашлявшись. Шидо улыбнулся, и на этот раз его улыбка была тёплой и настоящей. — Мне приятно это видеть, — мягко сказал он. — Ваш смех. Настоящий. Он гораздо красивее всех тех вымученных улыбок, что я видел сегодня. Саэ почувствовал, как по его щекам разливается краска. В этот момент их взгляды встретились, и тишина между ними действительно стала напряжённой, живой. Шидо, опьянённый этой близостью и откровенностью, совершил непростительное. Он почти невесомо, провёл кончиками пальцев по щеке Саэ, от скулы и до подбородка. Саэ резко отпрянул, как ошпаренный. Воздух на балконе застыл. Шидо тут же убрал руку, его лицо исказилось искренним раскаянием. —Прошу прощения, — его голос дрогнул. — Это непростительно. Ваша... уязвимость в этот момент была настолько яркой, что я забылся. Это не оправдание, лишь объяснение моей слабости. — он отступил на шаг, увеличивая дистанцию. Саэ, все ещё чувствуя на щеке жгучее прикосновение, не ушёл. Его грудь высоко вздымалась. Гнев смешивался с чем-то ещё странным, запретным волнением. — Вам не следовало этого делать, — выдохнул он, и в его голосе был скорее упрёк, чем гнев. — Я знаю, — немедленно согласился Шидо. — И все же... я не могу сказать, что полностью сожалею. Ибо даже этот миг неподдельного испуга в ваших глазах был... правдой. А видеть вашу истинную сущность, а не ту маску, что вы носите для него, это привилегия. Из зала донеслись аплодисменты. Саэ поставил недопитую чашку. — Мне пора. — Конечно, — Шидо кивнул, не поворачиваясь. — Спасибо за... разговор. Саэ вышел, оставив его на балконе. Его щека все ещё горела, а в ушах стояли слова: "Видеть вашу истинную сущность... это привилегия". Он возвращался к Банни, но теперь он нёс с собой не просто воспоминание о разговоре, а физическое доказательство того, что кто-то осмелился нарушить правила его золотой клетки. Честно признаться Саэ всё равно чувствовал себя комфортно. Шидо не давил, не требовал. Он просто был рядом. И в его присутствии, несмотря на всю его репутацию и род занятий, была какая-то трещина, какая-то искренность, которой так не хватало ледяному совершенству Банни. И это ощущение было опасно притягательным. Едва переступив порог их покоев, Банни сбросил пиджак на спинку кресла. Звук был резким, нарушающим вечернюю тишину дома. — Ну что, — его голос прозвучал ровно, без эмоций, — Твой поклонник снова искал общества? Саэ, не поворачиваясь, снял свое парадное кимоно. — Он подошёл на балконе. Поздоровался. — "Поздоровался", — Банни медленно повторил, как будто разбирая незнакомое слово. — Ясно. Его сарказм был тонким, как лезвие бритвы. Саэ почувствовал, как сжимаются его плечи. — Мы говорили об искусстве. О лотах на аукционе. Ничего более. — Об искусстве! — Банни рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья. — Как возвышенно. И что же, он восхищался твоим тонким вкусом? Говорил, что ты слишком чистая душа для этого грубого мира? Признавался, что лишь он один способен разглядеть твой скрытый блеск? Он подошёл вплотную, его дыхание обожгло шею Саэ. — Скажи мне его слова. Дословно. Мне интересна эта... поэзия, которую он тебе шепчет. Саэ молчал, глядя в пол. Он не мог повторить эти слова. Они были его единственной тайной. — Он спрашивал тебя обо мне? — сменил тактику Банни. — Выпрашивал о моих делах? О контрактах? — Нет, — это была правда, и Саэ произнёс её с некоторой долей облегчения. — Он не произнёс вашего имени. Ни слова. Банни отступил на шаг. Его лицо стало маской холодной ясности. Именно это отсутствие интереса к нему со стороны Шидо и было самым тревожным знаком. Это значило, что настоящей целью был не бизнес, а нечто иное. — Понимаешь, — тихо произнёс Банни, и его тишина стала вдруг страшнее крика, — Я мог бы простить его деловой интерес. Конкуренция это игра, в котором я сильнее. Но это... — он провёл рукой по воздуху, словно очерчивая невидимый контур Саэ. — Это пахнет чем-то личным. А на мою личную собственность посягают только один раз. — Ты уверен, что он ничего не просил? Ничего... не делал? — не глядя снова спросил Банни. Вопрос повис в воздухе. Саэ видел затылок Банни и чувствовал тяжесть его подозрений. И в этот миг ледяной комок страха сжал его сердце. Он вспомнил, в чьём доме он находится. Чьи правила здесь закон. — Нет, — снова выдохнул Саэ, заставляя свой голос звучать ровно. — Он просто... говорил. А потом я ушел. Банни кивнул. — Хорошо. Я верю тебе. Саэ остался стоять посреди комнаты, сжимая в руках шёлк своего кимоно, с лицом, которое, как ему казалось, все ещё выдавало тайну прикосновения. Он солгал. Снова. Но... он уже не жалел об этом. Воздух в саду был влажным, наполненным ароматом влажной земли. Саэ стоял на коленях у края пруда, бросая в воду гранулы корма. Яркие карпы кои сбивались в разноцветную, шевелящуюся стаю, их рты жадно хватали пищу. В этом простом действии был свой, медитативный покой. Он не обернулся, услышав за спиной шаги. Он узнал их ритм. Банни остановился в шаге от него, его тень упала на водную гладь, заставив рыб на секунду отплыть. — Тебя ждёт госпожа Фудзиока, — произнёс Банни. Его голос был ровным, деловым. Саэ не отреагировал, продолжая кидать корм. Очередная щепотка гранул расцвела на воде оранжевыми пятнами. — Я помню, что урока сегодня не должно быть, — наконец, не глядя на него, сказал Банни. — Это особый случай. К нему нужно подготовиться отдельно. Пальцы Саэ, державшие корм, сжались чуть сильнее. Следующую порцию он швырнул в воду резко, почти с силой, заставив рыб метнуться в стороны. Его плечи напряглись, выдавая молчаливую ярость. Банни наблюдал за ним несколько секунд, и его собственные брови слегка сдвинулись. Он видел это неповиновение в мелочах. В спине, в движении руки. — Саэ, — его голос приобрёл лёгкий, стальной оттенок, не терпящий игнорирования. — Не заставляй госпожу ждать. Саэ резко выдохнул. Он разжал пальцы, рассыпав последние крупинки корма на камни, и поднялся. Не сказав ни слова, не глядя на Банни, он развернулся и прошёл мимо него, направляясь к дому. Госпожа Фудзиока, непоколебимая в своей строгости, на этот раз вела занятия с особым, щепетильным вниманием к деталям, которые всё сильнее смущали и злили Саэ. — Молодой господин, — её голос был ровным, как скала, — Представьте, что на вас лишь тонкий шёлковый халат. Ваша задача сидеть с прямой спиной, не сутулясь и не пытаясь скрыть тело скрещёнными руками или нервной позой. Дышите ровно. Ваша уверенность это ваша лучшая защита от нескромных взглядов. Саэ сидел на татами, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Это было унизительно. Его заставляли быть уязвимым и при этом демонстрировать абсолютное спокойствие. — Теперь, — продолжала Фудзиока, — Представьте, что ваш супруг обнимает вас за талию. Вы должны мягко отклониться к нему, как цветок к солнцу. Ваш взгляд должен быть томным, преданным. Вы его украшение, его тень, его продолжение. Покажите всем, что вы принадлежите ему и только ему, и что это положение источник вашей гордости и силы. Саэ сжимал кулаки на коленях. Он ненавидел эти слова. Но практика последних встреч показала, насколько назойливым и липким может быть внимание "коллег" Банни. Взгляды, полные голода, двусмысленные комплименты, случайные, но настойчивые прикосновения... В этом безумии хоть какая-то инструкция, пусть и отвратительная, была островком предсказуемости. — А теперь, — говорила Фудзиока, — Если один из гостей, несмотря на вашу отстранённость, позволит себе быть излишне настойчивым, вы не должны проявлять грубость. Резкий отпор оскорбит партнёра вашего супруга. Вместо этого... — она сделала изящный, уклончивый жест рукой, — Вы мягко отстраняетесь, опускаете взгляд и говорите: "Прошу прощения, мой супруг ждёт меня". После чего вы уходите. Вежливо, но необратимо. Саэ слушал, и в его голове складывалась пугающая картина. Его не просто готовили к роли украшения. Его готовили к роли приманки и оружия одновременно. Его должны были желать, но он должен был оставаться неприкосновенным. Его близость с Банни должна была быть демонстративной, чтобы отваживать других, но при этом он должен был уметь уходить от их внимания, не вызывая скандала. Он не понимал всей глубины этой игры, но чувствовал её грязные правила кожей. И потому, стиснув зубы, он запоминал. Каждый взгляд, каждое движение, каждую фразу. Он учился не потому, что хотел этого, а потому, что в этом абсурдном театре эти знания были его единственным щитом. Тем же вечером была подготовка. Менее роскошная подметил Саэ. Никаких вычурных кимоно. Вместо этого Саэ облачили в простой, но дорогой тёмный юката из мягчайшего хлопка. Даже Банни был одерт не в костюм, а в лёгкий хаори поверх собственного юката. Когда Банни подошёл, чтобы оценить его вид, его взгляд был привычно оценивающим, но в нём читалась и какая-то иная, более тёмная заинтересованность. Саэ, поймав этот взгляд, не выдержал. — Куда мы направляемся? — спросил он прямо, без обычной для него в таких случаях отстранённости. Банни выдержал паузу, его красные глаза без моргания изучали лицо Саэ. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — В онсен, — ровно ответил он. Саэ непроизвольно распахнул глаза. Онсен! Он, конечно, слышал о горячих источниках, но сам никогда не бывал. Первой мыслью была вспышка детского любопытства и предвкушения. Но её тут же затмила ледяная волна осознания. — Онсен? — переспросил он, и его голос дрогнул, выдавая смесь страха и недоверия. — Да, — кивнул Банни, его взгляд стал пристальным, будто он наблюдал за реакцией под микроскопом. — Горячие источники. Расслабленная атмосфера, сакэ, неформальное общение. — он сделал лёгкую, почти неощутимую паузу. — И да, традиции предполагают... единение с природой. Без лишних условностей. В голове у Саэ всё сложилось в единую, унизительную картину. Голые. Пьяные. Мужики. Теперь он понял к чему были уроки днём. Его готовили к этому. Выставляли напоказ, но при этом учили сохранять недосягаемость. Мысль о том, что на него будут смотреть этими же голодными взглядами, но без какой бы то ни было защитной одежды, заставляла кровь стынуть в жилах. — Обязательно ли... мне там быть? — тихо, почти по-детски, выдохнул он. — Обязательно, — ответил Банни без тени сомнения. Его голос был мягким, но в нём звучала сталь, не оставляющая пространства для споров. — Ты часть картины. И картина должна быть полной. Он развернулся и вышел, оставив Саэ стоять с комом тревоги в горле. Выбора у него действительно не было. Дорога в онсен пролегала через живописные горные склоны, но Саэ не видел красоты за окном. Внутри него клубилась тревога, с каждым поворотом дороги сжимавшая горло всё туже. Воздух в машине был густым от молчания. Их встретили у входа и проводили по извилистым деревянным мосткам в приватную зону. Ещё не дойдя, Саэ услышал гул мужских голосов, смех и звон бокалов. Звуки расслабленной, разгорячённой алкоголем компании. Как только они вышли в каменный двор, где в клубах пара под открытым небом искрилась тёмная вода источника, на них обрушился шквал приветствий. Несколько мужчин, уже заметно захмелевших, подняли свои чашки. — Иглесиас-сан! Наконец-то! Да ты сокровище припрятал! — раздался один из голосов. И тут же началось. Взгляды, тяжёлые и липкие, как влажный пар, облепили его. — Боже, посмотрите на эту кожу... прямо как шёлк. — проворковал кто-то. — И фигура... такие изящные линии редко увидишь. Смотреть больно, как он прекрасен! — добавил другой, его глаза бесстыже скользнули вниз. Банни принял комплименты с лёгкой, удовлетворённой улыбкой, будто это были похвалы его безупречному вкусу в искусстве. Именно этого он и добивался. Саэ был его главным экспонатом на этой выставке. Внутри у Саэ всё сжималось от стыда и гнева, но его лицо оставалось спокойным, поза выверенной и уверенной, как учила госпожа Фудзиока. И тут его взгляд встретился со взглядом Шидо. Тот сидел по грудь в воде, в стороне от общего веселья, и его тёмные глаза не сканировали Саэ с голодной оценкой. Они изучали. Они зашли в воду. Тёплая вода обволокла его, и мгновенно мокрый шёлк юкаты прилип к коже, откровенно обрисовывая каждый изгиб, каждую линию его тела. Саэ почувствовал, как по щекам разливается огонь. Он видел, как жадно пялятся на него эти мужчины, как их взгляды ползают по его груди, бёдрам, как задерживаются на месте, где ткань плотно облегала его. Казалось, они не просто смотрят, а мысленно раздевают его. И всё это время рука Банни лежала на его талии под водой. Тяжёлая, властная, не отпускающая. Он мог отвлекаться на разговор, делать вид, что пьёт сакэ, но его пальцы всегда впивались в Саэ, напоминая, чьей собственностью он является. Их болтовню внезапно разрезал искусственный смех. Из-за угла павильона появились женщины в ярких, узорчатых юката, с идеальными причёсками и безупречным макияжем. — А вот и наше украшение вечера! — кто-то из мужчин крикнул радостно, и компания встретила их таким же шквалом комплиментов, каким недавно осыпала Саэ. Но теперь в этих голосах звучало не просто восхищение, а плотоядное оживление. Мужики сразу же потянулись к ним, один из них грубовато обнял одну из женщин за талию, прижав к себе. "Проституток вызвали" с ледяной ясностью осенило Саэ. Его взгляд инстинктивно, будто ища точку опоры в этом безумии, метнулся к Шидо. К нему тоже подошла одна из ойран. Высокая, с изящной шеей и загадочной улыбкой. Она что-то прошептала ему, протягивая чашечку сакэ. Шидо вежливо улыбнулся, принял чашку, кивнул в ответ на её слова... но его тёмные глаза, решили найти Саэ. Саэ, поймав этот пронзительный взгляд, смущённо отвёл глаза, уставившись на воду. Вокруг творился хаос. Другие мужчины, не церемонясь, развязывали пояса на юкатах женщин. Ткань распахивалась, обнажая грудь. И самоё шокирующее для Саэ было не это, а... их реакция. Им было нормально. Они продолжали улыбаться, подливать сакэ, их смех звучал так же легко, будто их обнажённость перед толпой пьяных, жадных до зрелища мужчин была самой естественной вещью на свете. "Они тоже обучены" с горечью подумал Саэ. Их тоже научили не показывать своих истинных чувств. — Вот что их по-настоящему интересует, — тихий, ядовитый шёпот Банни прозвучал прямо у его уха, заставив Саэ вздрогнуть. — Временное, грязное, платное развлечение. Саэ очнулся от своего оцепенения. Он ничего не ответил, лишь сжал под водой кулаки. Он продолжал наблюдать, загипнотизированный этой отвратительной картиной. Обнажённые женщины, сидящие на коленях у мужчин, позволяющие чужим рукам скользить по своей коже, при этом сохраняя маску весёлого безразличия. И снова его взгляд выхватил из толпы Шидо и ещё одного пожилого бизнесмена. Они были островками спокойствия в этом море похоти. Они разговаривали с ойран, как с обычными собеседницами, не трогая их, не пытаясь сорвать с них одежду. Шидо даже отклонился назад, создавая вежливую дистанцию, в то время как его ойран, казалось, пыталась к нему прильнуть. Этот контраст обжигал. С одной стороны, откровенная, животная пошлость, на которую Банни смотрел с холодным одобрением. С другой, сдержанность Шидо, которая внезапно казалась не слабостью, а силой. Саэ знал только, что его тошнило от этого зрелища, и что рука Банни на его талии внезапно стала ощущаться как клеймо, метка собственника в этом борделе, притворяющемся местом для отдыха. Разговор вокруг постепенно перешёл на бизнес, на грязные схемы и обманы. Саэ сидел, уставившись в воду, пытаясь стать невидимкой. И вот, сквозь общий гул, прозвучал ледяной, саркастичный голос Банни, обращённый прямо к Шидо: — Шидо-сан, если будешь пялиться на моёго супруга с таким голодным видом, я начну беспокоиться, что ты забыл, как выглядит еда. Может, закажем тебе тарелку удона? Смешки усилились. Все взгляды переметнулись на Шидо. Тот не смутился. Он перевёл свой горящий взгляд с Саэ на Банни, и на его лице расплылась извиняющаяся, почти сонная улыбка. — Прошу прощения, Иглесиас-сан, — он сделал лёгкий, почтительный жест рукой. — Ваш супруг... он обладает какой-то гипнотической чистотой. Мой взгляд, сам того не желая, просто... заблудился в этой эстетической гармонии. Не придавайте этому значения. Банни фыркнул и отмахнулся, как от назойливой мухи, но в его глазах читалось не раздражение, а холодное удовлетворение. Он добился своего. Публично поставил Шидо на место и в очередной раз заявил о своих правах. Но для Саэ эта сцена была не победой, а новым витком пытки. Он сидел в горячей воде, а по его спине полз ледяной холод. Он был разменной монетой, предметом публичного торга, и самый опасный из покупателей только что продемонстрировал, что его желание ничуть не ослабело, а стало более отчаянным и явным. Саэ чувствовал взгляд Шидо как физическое давление. Настойчивое, жгучее, полное немого вопроса. И Банни, конечно, чувствовал его тоже. Ответ не заставил себя ждать. Сильная рука Банни легла на мокрое плечо Саэ, властно притягивая его к себе. Саэ инстинктивно напрягся, но тут же заставил себя расслабиться, превратившись в податливую статую. Он знал сценарий наизусть. — Холодно, cariño? — губы Банни коснулись его мокрой кожи у самого уха, и шёпот был слышен только ему. Но жест был рассчитан на единственного зрителя. — Или, может, тебе не нравится, что на тебя смотрят? Его губы скользнули по шее Саэ к ключице, оставляя не поцелуй, а метку. Потом он перешёл на плечо, и каждый миг этого демонстративного ласкания был ударом хлыста по Шидо и по самому Саэ. Это была не нежность. Это был ритуал заклания на глазах у другого хищника. Саэ сидел не двигаясь, его лицо было бесстрастной маской, отработанной до совершенства. Внутри него все кричало. Он ненавидел эти прикосновения, этот спектакль, это ощущение, что его кожу используют как холст для написания послания другому мужчине. Но его роль заключалась в том, чтобы изображать если не удовольствие, то покорное принятие. Он позволил своей голове слегка склониться к Банни, в унизительной пародии на нежность. Спустя некоторое время один из мужчин, некто господин Луна, с видимой неохотой отстранил от себя ойран, с которой всё это время фамильярничал, откровенно лапая грудь женщины. Он тяжело поднялся, вода с шумом стекала с его тела. Прежде чем выйти на сушу, его зелёные глаза, мутные от сакэ, медленно и оценивающе проползли по фигуре Саэ. — Иглесиас, — обратился он к Банни с притворной, сиплой учтивостью. — Уступите мне ненадолго компанию вашего прекрасного супруга? Скучно одному прогуливаться. Банни, до этого момента расслабленно беседовавший с Кавабатой, повернул голову. Его улыбка была холодной и предупредительной. — Боюсь, мой Саэ не слишком общителен. — О, да мы же друзья! — фальшиво рассмеялся Луна, уже теряя терпение. — Всего лишь короткая прогулка по саду. Неужели вы так не доверяете своему старому партнёру? Банни на секунду замер, его пальцы непроизвольно сжали плечо Саэ, а затем разжались. Он коротко и неохотно кивнул. — Конечно Луна, но пожалуйста помните о светских нормах. — Банни, во мне не японская сдержанность, а испанский темперамент. Но не волнуйтесь. Я буду... порядочным. Саэ почувствовал, как сердце уходит в пятки. Он молча поднялся и, стараясь не смотреть ни на кого, вышел из воды и последовал за Луной в соседний, более тёмный и пустой дворик. Как только они скрылись из виду, Луна отбросил всякие приличия. Его рука грубо обвилась вокруг талии Саэ, притягивая его к своему мокрому, липкому телу. — Ну, птичка, не стесняйся, — пропел он, и его дыхание пахло перегаром. — Я вижу, ты не такой уж невинный, раз Иглесиас тебя держит. Расслабься. Саэ нахмурился, но, вспомнив уроки, заставил своё лицо стать каменной маской. Он мягко, но настойчиво высвободился из захвата, отступив на шаг. — Пожалуйста, не стоит. — Ах, вот как? — Луна усмехнулся и снова сделал шаг вперёд, его рука потянулась к Саэ, на этот раз цепляясь ниже. — Давай не будем играть в скромницу... Угол, в котором сидел Шидо, был достаточно удобным чтобы видеть Саэ и картина, которую он увидел, вонзилась ему в сердце, как раскалённый нож. Луна, наклонившись, что-то говорил Саэ, прижимая его к себе, его лицо было опасно близко к лицу юноши. Саэ отстранялся, но это было слабое, бесполезное движение мухи в паутине. Это было уже не флирт. Это было домогательство, которое Банни не замечал. Чаша терпения Шидо переполнилась. Он уже не думал о тактике и последствиях. Им двигала слепая, инстинктивная ярость. Он стремительно пересёк сад и возник перед ними, как тень, его лицо было бледным, но голос стальным и вежливым. — Луна-сан, — его слова прозвучали чётко, разрезая воздух. — Прошу прощения, что прерываю, но, кажется, вы немного перебрали с сакэ. Нехорошо забывать о субординации и проявлять такие... фамильярные чувства к замужнему человеку. Луна, удивленный и раздраженный, оторвался от Саэ. — А, Шидо! Не учи меня, как вести себя! — он отмахнулся, но Шидо не отступил. — Я лишь напоминаю о важности нашей встречи и о взаимном уважении, которое скрепляет наш круг, — продолжил Шидо, его голос стал тише, но приобрёл опасную твёрдость. — Не стоит разрушать такую идиллию недостойным поведением. Он не спускал глаз с Луны, пока тот, что-то бурча себе под нос, с недовольным видом не поплёлся прочь, к источнику. Воздух вокруг них вдруг стал чистым и тихим. Шидо обернулся к Саэ. Они остались одни среди шепота бамбука. Впервые за весь вечер они смотрели друг на друга без масок, без зрителей. — Спасибо, — тихо произнес Саэ. Его голос дрогнул. Он был бледен, но в его глазах светилось облегчение. Затем он добавил, и в его тоне прозвучала едва уловимая, горькая ирония: — Вы... очень галантны. Напомнили ему, что лезть к замужнему человеку некрасиво. Шидо покраснел. Его собственная уловка обернулась против него. Он был пойман. — Я... — он запнулся, его обычная уверенность куда-то испарилась. — Это было иначе. Я... я не мог просто смотреть. Внезапно, увидев замешательство на обычно столь уверенном лице Шидо, Саэ не удержался. Уголки его губ дрогнули в самой лёгкой, почти невидимой улыбке. Она длилась меньше секунды, но для Шидо она вспыхнула, как солнце. Его сердце ёкнуло. Он видел его настоящего. Видел его благодарность, его усталую иронию и эту крошечную, подаренную только ему улыбку. В этот момент из-за деревьев донесся голос, звавший Шидо. Реальность грубо ворвалась в их хрупкий мирок. Шидо не хотел уходить. Он посмотрел на Саэ, на его измученное, но прекрасное лицо, и импульс оказался сильнее разума. Он мягко, почти с благоговением, взял руку Саэ. Его пальцы едва коснулись его кожи, но это прикосновение было полным смысла. Затем он наклонился и губами коснулся его костяшек. Поцелуй был быстрым, тёплым и невероятно нежным, словно он боялся обжечься или сломать хрупкое заклинание. — До скорого, — прошептал он, отпуская его руку. Саэ застыл, чувствуя, как жар от того поцелуя разливается по его руке и поднимается к щекам, заливая их ярким румянцем. Он не сказал ни слова, наблюдая за спиной удаляющемуся Шидо. Когда тот скрылся из виду, Саэ глубоко вздохнул и, выбрав другую, длинную дорогу через сад, медленно пошёл обратно. Вернувшись, он застал Банни все в той же позе. — Где ты был? — спросил Банни, его взгляд был тяжёлым и изучающим. — В уборной, — тихо и ровно ответил Саэ, опуская глаза. Он чувствовал, как горит его щека и тыльная сторона ладони. Банни несколько секунд молча смотрел на него, а затем, к удивлению Саэ, просто кивнул. — Иди в воду. Ты побледнел. Казалось, он поверил. Саэ просто опустился в воду, прижавшись к нему. Обратная дорога и весь вечер прошли в неестественном, зыбком спокойствии. Банни был задумчив и молчалив, но не грозен. Казалось, буря миновала. Когда они легли в постель, он не стал требовать от Саэ ничего, кроме его присутствия, повернувшись к нему лицом. В тишине комнаты его голос прозвучал неожиданно резко, нарушая тишину: — Надо вырвать глаза этому проклятому Шидо. Он смотрит на тебя, как будто уже каталогизирует своё следующее сокровище. Саэ, уже почти погрузившийся в забытье, замер. Внутри него все сжалось. Но прозвучавший ответ родился не из страха, а из внезапной, острой горечи. Голос его был тихим и ровным в темноте: — Вы так зациклены на Шидо-сан, что перестали замечать взгляды куда более грязные и наглые. По крайней мере, он... смотрит молча. В отличие от тех, кто считает возможным трогать. Он не назвал имени. Не нужно было. — Он сильно позволял себе лишнего? — тихо спросил Банни. — Нет, я вежливо отстранился как учила госпожа. — спокойно ответил Саэ, скрывая детали. Банни тихо, почти про себя хмыкнул. Один единственный, обдумывающий звук. В нем не было ни гнева, ни согласия. Было переосмысление. Возможно, впервые Саэ не просто жаловался, а провёл точный психологический удар, указав на его слепое пятно. Возможно, Банни просто перекладывал угрозы в своей голове по степени приоритета. Но факт оставался фактом. Его ревность была перенаправлена. Через несколько минут ровное дыхание Банни указало на то, что он уснул. Саэ лежал с открытыми глазами, чувствуя, как бешено бьётся его сердце. Ему повезло. Повезло чудовищно. Поцелуй на его руке все ещё горел, как клеймо, но до Банни, похоже, эта информация не дошла. Он повернулся на бок, сжимая в кулак ту самую руку, что поцеловал Шидо. Он понимал, что его везение это не более чем передышка. Он теперь хранил на своей коже не просто память, а доказательство. И если Банни когда-нибудь узнает, последствия будут страшными. С этого момента его жизнь превратилась в хранение бомбы с часовым механизмом, замаскированной под невинный поцелуй. Воздух в спальне был густым и неподвижным. Саэ проснулся один. Он встал с футона, и его взгляд упал на безупречно разложенное на подставке утреннее кимоно. шёлк цвета рассвета с вышитыми каплями росы. Саэ проигнорировал одежду. Он прошёл босиком по прохладному полированному дереву, отодвинул сёдзи и вышел на веранду. Утренний воздух был свеж и влажен, но не мог смыть с него липкий налёт вчерашнего унижения. И тогда он увидел его. В глубине сада, под сенью старой сосны, сидел Банни. С голым торсом, в простых льняных штанах, скрестив ноги в позе для медитации. Его спина была прямой, а дыхание ровным и почти неслышным. Саэ замер. Он никогда не видел Банни таким. Лишённым брони костюма, отточенных манер, властной улыбки. Это был просто мужчина. Очень сильный и... израненный. Мысль пронзила его как удар тока. Шрамы. Он думал, что тот шрам на щеке это всего лишь досадная особенность, деталь. Но сейчас, при ярком утреннем свете, он видел все. Несколько тонких линий на предплечье. Более грубый, зубчатый след над рёбрами и на груди. "Как?" пронеслось в голове у Саэ. "Он был обнажённым передо мной столько раз. Я видел его тело, но не видел его." Любопытство, острое и почти животное, заставило его сделать шаг с веранды. Мокрая трава обожгла ступни холодом. Он не обратил внимания. Он медленно, бесшумно, как охотник, приближался к неподвижной фигуре, впитывая детали. Каждый шрам был главой из книги, которую ему никогда не дадут прочесть. — Тебе так интересно? — голос Банни был низким, спокойным и раздался ровно тогда, когда Саэ замер в двух шагах от него. Он не обернулся, не открыл глаз. Саэ вздрогнул, словно пойманный на месте преступления. Его собственное неряшливое состояние, растрёпанные волосы, простая хлопковая юката и босые ноги внезапно показалось ему вызывающим. Банни повернул голову и открыл глаза. Его красный взгляд скользнул по Саэ с ног до головы, и это вызвало у него лёгкую, усталую усмешку. — Почему ты так выглядишь? — спросил он ровным тоном. Саэ почувствовал, как по щекам разливается краска от раздражения. Прямота вчерашнего вечера давала ему силы. — Мне не обязательно быть нарядным у себя дома, — ответил он, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Я хочу быть в комфорте. Банни вздохнул, словно уставший воспитатель, объясняющий урок непонятливому ребёнку. — Так ты ходить весь день не можешь. Я позову Юки. Она подберет тебе что-нибудь... удобное. Из соответствующей ткани. — Мне не надо, чтобы со мной нянчились! — вырвалось у Саэ, и он сам удивился своей горячности. — Слуги не няньки, Саэ, — парировал Банни, и его голос оставался предательски спокойным. — Они присматривают. За порядком. За чистотой. За тобой. Так же, как присматривают и за мной. Он произнёс это с такой ледяной, неоспоримой логикой, что все возражения застряли у Саэ в горле. Он просто стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как его маленький бунт разбивается о каменную стену. Тишина повисла между ними, густая и звонкая. Её нарушал лишь шёпот ветра в ветвях сосны. Саэ не отводил взгляда от шрамов на теле Банни. Они манили его, как ключ к запертой двери. — Откуда... у вас столько шрамов? — тихо спросил Саэ, нарушая тишину. Банни не изменился в позе, но воздух вокруг него стал плотнее. — Не твоё дело знать подробности, которые уже не имеют смысла, — его голос всё ещё оставался ровным. Но Саэ уже пересек черту. Любопытство и странная, почти клиническая жалость пересилили осторожность. — Их много... — тихо, больше для себя, повторил он. — Вас избивали в детстве? На этот раз Банни не смог скрыть лёгкое, моментальное удивление. Его брови на долю секунды поползли вверх. Он явно не ожидал такой прямой атаки. — Я сказал, тебе не нужно знать подробности. — Это в принципе объясняет ваши действия, — Саэ не слушал. — Наверное, от травмы. — Саэ. — его имя, произнесённое Банни, прозвучало не как ласкательный шёпот, а как щелчок взведённого предохранителя. Взгляд, который он бросил на юношу, был острым и холодным. Но ярости в нем всё ещё не было. Было предупреждение. Упрямство Саэ, подпитанное вчерашним унижением и сегодняшним прозрением, было сильнее. — Мне интересно, что могло привести к такому, — он не отводил взгляда от шрамов. — Это жестоко. Даже по отношению к вам. На сей раз Банни отреагировал иначе. Его брови слегка сдвинулись, в глазах мелькнула искорка неподдельного любопытства. — Как это понимать, "даже по отношению ко мне"? Саэ пожал плечами, жест был неприлично небрежным для их общения. — Это сделал кто-то из родных? Или... — он не успел закончить. — Саэ. — второй раз его имя прозвучало уже с нарастающей металлической ноткой. Банни с негромким хрустом разминая шею, поднялся во весь свой рост. Тень от его фигуры накрыла Саэ. — Хватит любопытствовать. Иди в дом и приведи себя в порядок. В его тоне не было места для обсуждений. Это был приказ. Тот самый, против которого его прямота и аналитические способности были бессильны. Саэ закатил глаза, развернулся и, шлёпая босыми ногами по мокрой траве, побрёл обратно к дому. Он не оглядывался, но чувствовал на своей спине тяжёлый, пристальный взгляд, который, казалось, прожигал ткань его юката. Он проиграл этот раунд. Но в процессе он кое-что выиграл. Он увидел не просто шрамы. Он увидел трещину. Миг удивления. Вопрос, выданный любопытством. Банни не был неуязвимым монолитом. У него было прошлое, в котором с ним обошлись жестоко. И Саэ только что ткнул пальцем в самую больную точку, прикрытую слоем денег, власти и эстетики. Весь день Саэ преследовало ощущение, что он нашёл слабину в броне дракона, и теперь не мог от неё оторваться. После утренней стычки в саду он чувствовал себя не сломленным, а заряженным странной, нервной энергией. Первая возможность представилась в библиотеке. Банни стоял у высоких полок, его пальцы скользили по корешкам старинных фолиантов. Он был погружен в себя, и его осанка на мгновение потеряла привычную властную выправку. — А вы были проблемным ребёнком? — голос Саэ прозвучал тихо, но отчётливо в гробовой тишине зала. Банни вздрогнул так явственно, что чуть не уронил книгу. Он резко обернулся, и в его красных глазах на секунду мелькнуло неподдельное, почти животное изумление. Его крепость была атакована с самого неожиданного фланга. Из прошлого. — Я был обычным ребёнком, — выдавил он наконец, и голос его прозвучал чуть хриплее обычного. Саэ просто кивнул, как учёный, заносящий в блокнот первый факт, и так же бесшумно растворился в полумраке коридора. Следующая атака была более открытой. Он вышел на веранду, где Банни в одиночестве пил послеобеденный чай. Без приглашения Саэ опустился на соседнюю подушку. — Где ваши родители? — спросил он, глядя не на Банни, а на сад. Тот медленно поставил фарфоровую чашку. Его взгляд был тяжёлым и оценивающим. — Они, вероятно, остались в Испании. У меня с ними нет связи. — Они вас бросили? Прогнали? — Саэ повернул голову, и его бирюзовые глаза были чистыми от злорадства, в них было лишь голое, ненасытное любопытство. Брови Банни слегка сдвинулись. Он, кажется, начал понимать игру. — Нет, Саэ. Я уехал по собственному желанию. Саэ снова кивнул, взял со стола рисовую сладость, поднёс к губам, но не откусил, а просто встал и ушёл, оставив Банни в одиночестве с его чаем и нарастающим раздражением. Третий заход был самым наглым. Стук в дверь кабинета был коротким и решительным. — Входите. Саэ вошёл и, не тратя времени на предисловия, выпалил: — Вы любили свою семью? Банни застыл с пером в руке. Чернильная капля упала на контракт, расплываясь кляксой. Он поднял на Саэ взгляд, в котором уже не было изумления, а лишь усталое непонимание. — Саэ, почему ты меня допрашиваешь весь день? — Это значит "нет"? — переспросил Саэ, игнорируя его вопрос. Банни с раздражением закатил глаза, отложил перо. — Я нормально отношусь к своей семье, — ответил он, и в его голосе впервые зазвучала резкая, металлическая нотка. Саэ удовлетворился и этим. Кивок. Разворот. Уход. Он собирал пазл, и каждая деталь, каждая микро-реакция Банни была ценнее любой словесной исповеди. Ночь стала финальным актом этой странной пьесы. Банни вошёл в спальню с видом человека, вымотанного не физически, а морально. Его движения были медленными, лишёнными обычной отточенной грации. Саэ сидел на своём футоне и наблюдал, как тот, стоя спиной к нему, снимает кимоно. И тогда, при тусклом свете ночника, он увидел их.ещё несколько бледных, переплетающихся шрамов на спине, похожих на следы от плети. — Вас пытали в подвале что ли? — сорвалось с губ Саэ, прежде чем он успел подумать. Банни тяжело, измученно вздохнул. — Я больше не буду отвечать ни на один твой вопрос. Прекрати. — Его голос был плоским, лишённым энергии. Он скинул с себя льняные штаны и остался стоять совершенно голый посреди комнаты, будто бросая вызов. Саэ инстинктивно напрягся, ожидая требований, ожидая, что его тело снова станет полем для утверждения власти. Но Банни просто повалился на свой футон лицом вниз и закрыл глаза, словно отрубившись в ту же секунду. Тишина повисла густая и звенящая. Саэ смотрел на его спину, на эти немые свидетельства чужой жестокости. И его охватило непреодолимое желание. Решив, что уже Банни спит, он медленно, как змея, потянулся к нему. Его пальцы были в сантиметре от самой длинной белой линии на лопатке... Резко, как удар пружины, сильная рука схватила его за запястье. Саэ ахнул от неожиданности, когда Банни, не проронив ни звука, рывком потянул его, перевалил через себя и навис над ним, прижимая к матрасу. Сердце Саэ заколотилось в животном страхе, все тело одеревенело. Но в глазах Банни не было гнева. Они были усталыми, тёмными и невероятно сосредоточенными. — Ты не раз видел моё тело голым, — тихо, почти шёпотом произнёс он. Его дыхание было горячим на лице Саэ. — С чего только сейчас решил так сильно любопытствовать? — До этого... я ни разу не замечал их, — честно выдохнул Саэ, застывший под ним. На лице Банни мелькнула тень искреннего удивления, будто эта простая мысль никогда не приходила ему в голову. Он внимательно посмотрел на Саэ, а потом, не отпуская его запястья, перекатился на спину, увлекая Саэ за собой, и усадил его сверху, на свои бедра. Саэ вспыхнул от этого интимного, властного жеста. Он упёрся ладонями в твёрдую грудь Банни, пытаясь оттолкнуться, подняться, но железная хватка на его талии не позволяла пошевелиться. — Что, уже не будешь пялиться на меня? — голос Банни был низким и вызывающим. — Изучи. Как хотел. И Саэ, застигнутый врасплох, перестал сопротивляться. Сначала он смотрел только в глаза Банни, ища в них подвох, насмешку. Но видел лишь все ту же усталую серьёзность. Затем его взгляд скользнул вниз по шее, груди, предплечью. Он поднял руку. Банни позволил пальцам Саэ зависнуть в воздухе. И когда пальцы уже были почти на цели, чтобы прикоснуться, Банни снова поймал его руку. Но не чтобы отбросить. Медленно, не отпуская, он повёл его ладонь к своему телу и прижал к шраму на груди, чуть левее сердца. Саэ замер. Под его пальцами была неровная, грубая ткань кожи. Но сквозь неё он чувствовал другое. Низкий, учащённый, мощный стук сердца. "Он... волнуется?" От этой мысли собственное дыхание Саэ перехватило. Он не осознавал, что замер, превратившись в один большой слух и осязание. Он поднял взгляд, и их глаза встретились вновь. И в этот миг Банни потянулся к нему. Его губы коснулись губ Саэ нежно, почти вопросительно. Шок от прикосновения, от всей странности момента, был так велик, что Саэ не сопротивлялся. Его разум отключился, и на какую-то долю секунды его собственные губы ответили мягко, неуверенно, по-настоящему. А потом он очнулся. Он попытался оттолкнуть Банни, но тот, словно ожидая этого, с лёгким рычанием перевернул его на спину и снова навис, прижимая к матрасу всем весом. "Черт" промелькнуло в голове у Саэ, "Я должен был догадаться. Это ловушка" Но было поздно. Банни уже не задавал вопросов. Его поцелуй стал глубже, настойчивее, требовательным. Его пальцы, умелые и быстрые, развязывали пояс его юкаты, сбрасывая последний барьер. Саэ лежал на спине, его запястья были сжаты в железных обручах пальцев Банни. Свет ночника отбрасывал на стены гигантские, пляшущие тени. Боль была острой и чуждой, как всегда. Саэ зажмурился, пытаясь уйти в себя, в ту пустоту, где не было ни чувств, ни мыслей. Но сегодня его не отпускало. Над ним повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. И сквозь этот шум прорвался голос. Низкий, ровный, без единой дрожи, будто читающий доклад. — Эти шрамы… — начал Банни. Его губы почти коснулись уха Саэ, и от этого слова впились в сознание острее боли. — Подарок от моёго отца. Мысль, острая и нелепая, пронзила оцепенение. Саэ непроизвольно открыл глаза, встретившись взглядом с Банни. В тех тёмных глазах была тяжёлая, уставшая серьёзность. Банни с неумолимым давлением, раздвинул его бедра шире, заставляя суставы неприятно ныть. — Он был… очень религиозным человеком, — продолжил он, и его бедра плотнее прижались к Саэ, лишая его и намёка на возможность движения. Голос был монотонным, как заевшая пластинка. — Фанатиком. Видел дьявола в каждой тени. Одновременно с этими словами он вошёл в него. Медленно, почти церемонно. Боль, знакомая и оттого не становящаяся легче, разлилась огнём. Саэ ахнул, пытаясь выдернуть руки, но пальцы Банни лишь впились в его кожу ещё сильнее, до костей. Он был пригвождён к матрасу. — А во мне… — голос Банни стал тише, интимнее, отчего слова обрели чудовищный, сюрреалистичный вес, — Он видел самый большой грех. Слова кружились в голове Саэ, сталкиваясь с волнами физического унижения. Его разум, его последнее прибежище, предавал его, с жадностью цепляясь за историю, пытаясь строить догадки, чтобы не чувствовать, что творят с его телом. — Он считал… — Банни сделал глубокий, властный толчок, вырывая у Саэ сдавленный стон, — Что плоть должна быть наказана за грехи духа. Саэ зажмурился снова, но теперь перед глазами вставали не абстрактные узоры, а образы. Мальчик. Плеть. Крики, смешанные с молитвами. Он не хотел этого видеть. Он не хотел этого знать. — Что боль… — ещё один толчок, синхронизированный со словом, — Очищает. Слезы выступили на глазах Саэ и покатились по вискам, впитываясь в ткань подушки. Он чувствовал грубую ткань шрамов на коже Банни, прижимавшуюся к его бедру, и ему казалось, что он чувствует жар тех давних ран. Он не знал, на чем сосредоточиться. На леденящем душу рассказе или на живом, жгучем унижении собственного тела. Его сознание разрывалось, не в силах найти точку опоры в этом хаосе. Когда все закончилось, Банни не отстранился сразу. Он на мгновение застыл, все ещё держа его, его дыхание было тяжёлым в полной тишине комнаты. Потом он поднял голову и посмотрел в глаза Саэ. В его взгляде не было триумфа. Была только та же усталая, непробиваемая тьма. — Вот видишь, — прошептал он, и его голос сорвался, впервые за весь вечер выдав какую-то настоящую, не сыгранную эмоцию. — У всех нас есть свои демоны, Саэ. Он отпустил его запястья, на которых остались багровые следы, и откатился на спину. Саэ лежал неподвижно, чувствуя, как по его коже стекают капли чужого пота, ощущая липкость и боль внутри. Физические ощущения были ужасны. Но они были ничто по сравнению с ледяной глыбой, сдавившей его изнутри. Сон Саэ был беспокойным, разорванным обрывками жарких воспоминаний и холодного ужаса. Его вырвало из забытья не собственное смятение, а звук, доносящийся рядом с ним. Сначала это было низкое, почти звериное ворчание. Потом резкий, сдавленный выдох, словно человек задыхался. Саэ приоткрыл глаза. Лунный свет, пробивавшийся сквозь сёдзи, выхватывал из тьмы фигуру Банни. Он видел Банни в гневе, в ярости, в состоянии холодной, расчётливой жестокости. Но он не видел его... напуганным. Это было так же шокирующее, как недавняя исповедь. Инстинкт сработал быстрее разума. Он не думал о том, что этот человек несколько часов назад мучил его. Осторожно, почти не дыша, он протянул руку и легонько коснулся пальцами его плеча. — Эй... Реакция была мгновенной и ослепляющей. Банни проснулся не постепенно. Его тело взорвалось движением. Рука, будто сама по себе, метнулась вперёд и с силой, от которой на мгновение потемнело в глазах, ударила по руке Саэ, отшвырнув её. — Ах! — Саэ отпрянул, прижимая онемевшую кисть к груди. Его глаза, широко раскрытые от шока, были прикованы к Банни. Тот сидел, его грудь высоко и часто вздымалась. В его глазах, диких и невидящих, ещё плавали остатки кошмара. Он был похож на загнанного волка, готового разорвать любого, кто приблизится. Его взгляд метнулся по комнате, пока не нашёл Саэ, сжавшегося в комок в паре футов от него. Их взгляды встретились. Взгляд Саэ был чистым шоком. И это зрелище, кажется, вернуло Банни в реальность. Его дыхание начало замедляться. Дикость в глазах угасла, сменившись привычной тьмой, но сейчас в ней читалась усталость и... досада? Стыд? Он несколько секунд молча смотрел на Саэ, на его прижатую к груди руку. Потом, без единого слова, он протянул свою руку и лёгким, но неумолимым движением обвил пальцами запястье Саэ и потянул его к себе. Саэ не сопротивлялся. Он был слишком ошеломлён. Он позволил Банни притянуть себя, прижать к своей влажной от пота груди. Его собственное тело было деревянным, негнущимся. Он просто застыл в этих неожиданных объятиях, чувствуя бешеный стук сердца Банни, все ещё отдающийся в его собственном виске. Так они просидели несколько секунд. Затем губы Банни почти бесшумно шевельнулись у его волос. Шёпот был настолько тихим, что Саэ мог бы принять его за шум в собственной голове, если бы не ощущение горячего дыхания на коже. — Прости... И так же внезапно, как и обнял, Банни отпустил его. Он молча лёг обратно на спину, повернув голову в другую сторону. Его поза снова стала закрытой и неприступной. Саэ остался сидеть, ощущая на плече влажное пятно от его пота. Он смотрел на мощную спину Банни, на те самые шрамы, и впервые его непреодолимое любопытство было лишено ненависти. Оно было наполнено одним-единственным, жгучим вопросом: "Что же тебе могло присниться?" Свет, пробивавшийся сквозь сёдзи, казался тусклым и безжизненным, будто и он нёс на себе отпечаток прошлой ночи. Саэ проснулся первым. Его тело помнило и боль, и унижение, и странную, извращённую близость к тому, кто это причинил. Он лежал неподвижно. Банни проснулся вскоре после. Они не посмотрели друг на друга. Поднялись молча. Оделись в простые юката, поданные служанками, чьи лица были, как всегда, бесстрастными масками. Завтрак проходил в гробовой тишине. Звук палочек, касающихся фарфора, был оглушительно громким. Саэ ковырял рис, не в силах проглотить и комка. Он чувствовал на себе вес взгляда Банни, но не поднимал глаз. Он боялся, что увидит там насмешку, или что было бы страшнее, отголоски той же усталой пустоты, что была в нем самом. — Сегодня вечером, — голос Банни прозвучал хрипло, разрезая тишину, как нож. — Неформальная встреча. В ресторане "Кагура". Будь готов к восьми. Саэ просто кивнул, глядя на свою тарелку. Больше ни слова. Они допили чай в молчании, которое было гуще и тяжелее любых слов. Саэ ушёл в библиотеку. Он взял с полки первую попавшуюся книгу и просидел с ней несколько часов, не видя ни строчки. Его взгляд был прикован к иероглифам, но в голове прокручивались только обрывки вчерашнего. Он не видел Банни весь день. И эта неизвестность была пыткой. Когда Саэ, уже облаченный в церемониальное кимоно, вышел из своих покоев, он замер в дверях. В конце коридора, освещённый мягким светом бумажных фонарей, стоял Банни. Он был уже полностью готов. Безупречный тёмный костюм, идеально сидящий на его широких плечах. Волосы убраны назад, открывая высокий лоб и тот самый шрам на щеке. Ни тени утренней усталости или смятения. Он был воплощением собранности, власти и холодной, отстранённой элегантности. Он что-то тихо говорил Юки, которая, склонив голову, принимала последние распоряжения. И в этот момент, словно почувствовав на себе взгляд, Банни медленно повернул голову. Его красные глаза встретились с бирюзовыми глазами Саэ. Это длилось всего секунду. Но в этой секунде не было ни вчерашней боли, ни утреннего стыда. Банни едва заметно кивнул не Саэ, а слугам, стоявшим рядом с ним. Те немедленно приблизились к Саэ, готовые сопроводить его к выходу.

5

Ресторан "Кагура" был воплощением скрытой мощи. Не бросающаяся в глаза вывеска, зато приватные комнаты с раздвижными стенами, открывающими вид на ночной сад с искусственным водопадом. Воздух был густым коктейлем из ароматов пряного супа мисо, жареного угря унаги и сладковатого дыма от дорогих сигар. Стол, сделанный из цельного куска тёмного дерева, ломился от изысканной еды. Нежные пельмени гёза, хрустящая темпура, сашими, разложенные как лепестки цветка, и глиняные горшочки с дымящимся набэмоно. Гул голосов был приглушённым, но плотным, смех, обрывки деловых разговоров, звон хрустальных бокалов с сакэ и пиво. В этот тесный круг снова вошли они. И снова на Саэ обрушился водопад комплиментов, на этот раз ещё более изощрённых. "Иглесиас-сан, ваш супруг подобен лунному свету на черном лаковом подносе. Его красота лишь усиливается от контраста с окружающей тьмой", — сказал один из партнёров. "Такая чистота линий могла родиться только из тысячелетней традиции. Вы не просто обладаете сокровищем, вы его хранитель", — добавил другой. Саэ, следуя заученному сценарию, отвечал лёгкими наклонами головы и отработанными фразами. Его лицо, благодаря урокам госпожи Фудзиоки, было расслабленным, с лёгкой, почти неуловимой улыбкой. Он поднял глаза, чтобы скользнуть взглядом по залу, и тут же наткнулся на взгляд Шидо. Тот сидел чуть поодаль и не говорил ни слова. Он просто смотрел. Его улыбка была вежливой, но не светской. В его тёмных глазах читалось не общее восхищение, а узнавание. Будто он один во всей комнате видел не куклу, а человека, принужденно играющего свою роль. Саэ почувствовал, как что-то ёкнуло у него внутри. Он отвёл взгляд, но через несколько минут его глаза снова сами собой нашли Шидо. И снова тот же пристальный, спокойный взгляд. И снова тот же странный, тёплый и тревожный импульс внизу живота. Он наклонился к Банни, намереваясь шёпотом попросить выйти, но не успел открыть рот. Сильная, тёплая рука легла поверх его собственной, лежавшей на столе. Банни не смотрел на него, продолжая беседу с соседом, но его пальцы сомкнулись вокруг запястья Саэ, мягко, но недвусмысленно пригвоздив его к месту. Саэ понял и смирился. Он взял палочки и снова принялся есть, чувствуя, как жар от прикосновения Банни смешивается с тем странным трепетом, что вызывали взгляды Шидо. Его щеки начали заливаться румянцем. Он ненавидел это предательское тело, которое реагировало на все сразу. Банни, заметив его внезапный румянец, наклонился к нему, имитируя заботу. — Ты хорошо себя чувствуешь? — тихо спросил он, его губы почти коснулись уха Саэ. Воспользовавшись моментом, Саэ выдохнул: — Мне нужно в уборную. Банни на секунду задержал взгляд на его раскрасневшемся лице, затем кивнул и разжал пальцы. В уборной, отделанной чёрным мрамором, Саэ прислонился к прохладной стене и закрыл глаза. Он сделал глубокий, дрожащий вдох. Внутри все было перевёрнуто с ног на голову. Что это было? Страх? Нет, не совсем. Это было что-то острое, щекочущее, почти... приятное. Это возбуждение от запретного, тайного обмена взглядами под пристальным контролем Банни. Но чувство было настолько чуждым, таким запутанным, что его разум отказывался его называть. Он умылся ледяной водой, пытаясь смыть и румянец, и это смущающее ощущение. Механическими движениями он нанёс лёгкую пудру, как его учили, вернув своему лицу маску безупречной бледности. Сделав ещё один глубокий вдох, он вышел. Обстановка в зале немного изменилась. Несколько гостей встали. Одни курили на террасе, другие разговаривали по телефону в коридоре. Подойдя к Банни, тот, уже погруженный в новый разговор, лишь коротко кивнул в сторону выхода, на этот раз не удерживая его. Саэ вышел на террасу. Ночной воздух был прохладным и свежим после душного зала. Терраса утопала в зелени, но это были не привычные ему подстриженные сосны. Здесь, в больших каменных вазонах, буйствовали цветы. Пышные гортензии, нежные астильбы, вьющиеся глицинии. Яркие, живые, немного неухоженные. После выверенной строгости сада Банни эта картина показалась ему ослепительной. Он забыл на мгновение обо всем и подошёл ближе, чтобы рассмотреть бархатные лепестки, и потянулся к ним рукой. — Нашли убежище от шума, Итоши-сан? Саэ резко обернулся, сердце его провалилось куда-то в пятки, а затем забилось с бешеной силой. Прямо за ним, прислонившись к косяку двери, стоял Шидо. На его губах играла смущённая, но от этого не менее ослепительная улыбка. — Я... просто рассматриваю цветы, — выдавил Саэ, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Улыбка Шидо стала шире. Он сделал несколько шагов вперёд, остановившись на почтительном, но достаточном для интимного разговора расстоянии. — А я вот думал, вы уже, наверное, довели Иглесиас-сана до белого каления каким-нибудь изысканным способом, чтобы он наконец оставил вас в покое. Похоже, ошибся. Саэ замер, не зная, что ответить на такую прямую шутку. Шидо тут же мягко парировал, слегка склонив голову: — Прошу прощения. Это была неудачная шутка. Просто... видеть вас здесь, в одиночестве, стало для меня почти привычкой. Приятной, должен признаться. Он подошёл ближе, чтобы тоже рассмотреть гортензии. Его плечо почти касалось плеча Саэ. — Они прекрасны, не правда ли? — тихо сказал Шидо, его взгляд скользнул с цветов на профиль Саэ. — Настоящие. Без притворства. В них есть... свобода. — Свобода, которую можно срезать и поставить в вазу, — парировал Саэ, и его собственный голос прозвучал ему чужим. Более резким, чем он планировал. Он пытался скрыть смущение за шипом. Шидо тихо рассмеялся. — Всегда приятно, когда красота обладает и острым умом. Но вы несправедливы. Эти цветы живут здесь, на террасе. Их никто не срезал. Они просто... существуют. И дарят свою красоту тем, кто способен её оценить. — он повернулся к Саэ, и его взгляд стал пристальным, почти физически ощутимым. — Как и вы, Саэ-сан. Вы существуете. И это уже само по себе акт величайшей красоты и силы. От этих слов у Саэ перехватило дыхание. Никто никогда не говорил с ним так. Тёплая волна снова накатила на него, сосредоточившись внизу живота, заставляя сердце колотиться о ребра. — Вы всегда говорите такими... сложными фразами, Шидо-сан, — сказал Саэ, заставляя себя встретить его взгляд. — Интересно, вы их заранее придумываете или они рождаются сами собой? Это был вызов. Маленький, но вызов. Он не собирался просто краснеть и мямлить. Шидо притворно задумался, приложив палец к подбородку. — Хм... Думаю, они рождаются. Видимо, есть что-то в вашем присутствии, что пробуждает во мне скрытого поэта. Или, возможно, просто заставляет забыть о всех светских условностях и говорить то, что думаешь. — он снова посмотрел на Саэ прямо. — А это, поверьте, редкость в нашем кругу. Обычно я тщательно фильтрую каждое слово. С вами... почему-то не хочется. Саэ почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он сглотнул. — Может, вам просто нечего терять, разговаривая со мной? — спросил он, и в его голосе прозвучала не детская обида, а все тот же аналитический интерес. — В конце концов, я всего лишь... инвентаризация. Он процитировал утренние слова Банни, и Шидо понял это. Его лицо стало серьёзным. — О, нет, — он покачал головой, и его голос стал тише, но тверже. — Вы самоё ценное, что есть в этой комнате. И самоё неправильно понятое. И я... — он сделал крошечную, почти незаметную паузу, — Я, кажется, начинаю это понимать все больше с каждой нашей встречей. Он не стал развивать эту мысль. Он просто стоял и смотрел на Саэ, а тот чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Тишину ночи разорвал сдавленный стон. Саэ вздрогнул, прежде чем успел полностью проснуться. Банни метнулся во сне. Рука Саэ инстинктивно дёрнулась, чтобы разбудить его, коснуться плеча... но замерла в воздухе. Воспоминание о вчерашней ночи обожгло его. Железная хватка на запястье, взгляд невидящих глаз. Боль. Он опустил руку. Вместо этого он просто лежал и смотрел. Смотрел, как могучее тело рядом с ним напрягается в схватке с невидимыми демонами. И его охватило неожиданное понимание. "Он мучается. Ну и пусть" Саэ не испытывал жалости. Скорее тяжёлую, холодную ясность. Он просто лежал без движения, пока кошмар не отпустил Банни, оставив в комнате только густое, звенящее молчание. Утро застало Банни на веранде. Он сидел, откинувшись на подушки, одетый в мятую льняную юкату, запахшую ночным потом. Пояс был завязан небрежно, на голое тело. Его обычно безупречно уложенные светло-лиловые волосы вихарем падали на лоб. Он смотрел в сад пустым, невидящим взглядом, будто пытаясь прочесть ответы на свои мысли в идеальных линиях сосен. Шорох заставил его повернуть голову. Саэ приподнялся на локтях, его волосы и чёлка были растрёпаны, а на лице застыла смесь осторожности и того самого исследующего любопытства. — Как спалось? — тихо спросил Саэ. Банни хрипло усмехнулся, и звук вышел скомканным. — Ужасно. Саэ сел, натянув одеяло до подбородка, как панцирь. Он казался меньше, хрупче. — Вам... кажется, снова снился плохой сон. — Твои допросы заставили меня вспомнить не самые приятные вещи, — отрезал Банни, и его голос прозвучал резче, чем он планировал. Он видел, как Саэ опустил взгляд, и почувствовал странное удовлетворение, смешанное с досадой. Тишина повисла между ними, густая и тягучая, как патока. — Хотите поделиться? — почти неслышно проговорил Саэ, все ещё глядя в одеяло. Банни уже открыл рот, чтобы излить очередную порцию сарказма, но Саэ резко поднял на него взгляд, и его слова прозвучали с неожиданной твёрдостью: — Только нормально. Без... принуждения. Воздух вырвался из лёгких Банни, словно от удара. "Без принуждения". Эти слова висели в воздухе, безжалостно освещая все, что произошло ночью. Его собственная исповедь, вплетённая в акт насилия. Он резко замолк, его челюсть сжалась. Он смотрел на Саэ, и впервые за долгое время на его лице читалось не презрение, а что-то похожее на... стыд. — Я не хотел делать тебе больно, — произнёс он наконец, и слова прозвучали плохо, неуклюже, как оправдание, в которое он и сам не верил. — Так... получилось. Саэ молчал. Его молчание было красноречивее любых обвинений. Он ждал. — Я уже поделился с тобой тем, что не знает никто, — голос Банни снова набрал твёрдость, в нем зазвенела сталь. — И я жалею об этом. Но это не изменить. Поэтому прошу тебя прекрати лезть. Прекрати задавать вопросы. — Вы про меня всё знаете, — тихо парировал Саэ. — Почему сами ничего не говорите? Банни фыркнул, и в этом звуке была странная, уставшая усмешка. — Я не так уж много о тебе знаю, Саэ. Только факты. Ты родился и вырос в Камакуре. Любишь читать, любишь каллиграфию и ненавидишь испанский. Ну и то, что ты очень упрямый. Саэ задумался на несколько секунд, его пальцы теребили край одеяла. Потом он поднял взгляд, и в его бирюзовых глазах вспыхнул странный огонёк. Смесь отчаяния и азарта. — Давайте сыграем в игру. Брови Банни поползли вверх. Это было последнее, чего он ожидал. — И в какую же... игру? — растянул он с притворным интересом. — Будем задавать вопросы. Если не захотите отвечать... или соврёте, — Саэ сделал небольшую паузу, — Будете есть что-то отвратительное. Банни рассмеялся по-настоящему. Коротко, громко. Звук был непривычным и оттого пугающим. — Это очень глупо. И по-детски. — Если у вас есть идеи получше предлагайте, — пожал плечами Саэ, и в его тоне снова проскользнула знакомая прямота. Банни замер, его взгляд стал пристальным, изучающим. Он видел в этом шанс. Шанс не просто отгородиться, а получить что-то. Контроль. Информацию. Или просто... развлечение. — Алкоголь, — предложил он. — Кто не захочет отвечать выпивает рюмку. До дна. Он увидел, как лицо Саэ помрачнело. Тот помедлил, затем честно признался: — Я... не хотел бы потерять контроль над разумом. Уголки губ Банни дрогнули в едва заметной, холодной улыбке. — В этом и весь интерес. Сам же захотел играть. Он легко, почти по-кошачьи, поднялся на ноги, отряхнул полы своей мятой юкаты. — Пошли. И, не оглядываясь, вышел из комнаты, чтобы отдать распоряжение слугам. Саэ остался сидеть на футоне, сжимая в пальцах край одеяла. Сердце его бешено колотилось. "Что я натворил?" Но было поздно. Игра была предложена. И противник принял вызов. Комната отдыха была, пожалуй, самым уютным местом в этом безупречном доме. В отличие от строгой минималистской эстетики остальных покоев, здесь царило тёплое, почти европейское настроение. Стены из тёмного полированного дерева поглощали звуки, создавая ощущение изолированности от всего мира. Главным центром был широкий очаг-камин, сложенный из дикого камня. В нем с тихим потрескиванием пылали толстые поленья, отбрасывая на стены и ковёр из плотной шерсти живые, пляшущие тени. Воздух был густым и насыщенным. Пахло дымом дорогого дерева, воском и едва уловимыми нотами старой кожи с массивных кресел, стоящих по обе стороны от камина. Мягкий, рассеянный свет исходил от нескольких бумажных ламп в форме сфер, смягчая любые углы и наполняя пространство золотистым сиянием. Это было место, созданное для разговоров, для тихого отдыха, для раскрытия душ. Ирония этой мысли висела в воздухе, почти осязаемая. Дверь бесшумно отодвинулась, и в комнату вошли они. Оба в своих мятых домашних юката, с растрёпанными волосами, неся на себе следы бессонной ночи и тяжёлого утра. Никто из них не сделал попытки придать себе более церемонный вид. В этом была странная, вымученная неформальность, словно они оба, по молчаливому согласию. Банни провёл Саэ мимо кресел и мягких диванов к низкому столику из чёрного дерева, стоявшему чуть поодаль, в полутени. На нем уже всё было приготовлено услужливыми, невидимыми руками. Два хрустальных толстостенных стакана для виски, графин с янтарной жидкостью, кувшин с ледяной водой и несколько маленьких тарелочек с нейтральными закусками. Орешки, ломтики вяленого мяса, оливки. Все было безупречно, и в этой безупречности читалась рука Банни. Даже в спонтанной игре он обеспечивал себе комфорт и эстетическое превосходство. Они опустились на плотные бархатные подушки друг напротив друга. Тишину нарушал лишь треск огня. Жидкость, густая и маслянистая, с тихим перезвоном наполнила стаканы, заняв ровно половину каждого. Он поставил один стакан перед Саэ, а другой перед собой. Золотистый напиток поймал отблеск пламени, и в его глубине, казалось, плясали маленькие демоны. Банни первым нарушил тишину. Его взгляд был тяжёлым и пристальным. — Был ли у тебя кто-то до меня? Отношения. Вопрос прозвучал ровно, но в нем висела стальная нить собственника, проверяющего инвентаризацию. — Нет, — так же ровно ответил Саэ. — Совсем не было? — Банни слегка наклонил голову, его интерес был теперь откровенно клиническим. — Сейчас не твоя очередь, — отрезал Саэ, и в его голосе впервые зазвучала не робость, а вызов. Уголки губ Банни дрогнули в усмешке. Он откинулся на подушки, делая жест "ваша взяла". Правила были приняты. Саэ сделал небольшой глоток воды, давая рукам не дрожать. — В каком возрасте у тебя появились шрамы? Воздух в комнате застыл. Банни замер. Его пальцы сомкнулись вокруг ножки его стакана. Он смотрел куда-то в пространство над плечом Саэ, взвешивая. Выложить ещё один кусок своего прошлого на алтарь этого странного ритуала? Или заплатить штраф? Спустя пару секунд он решительно поднял стакан и одним движением осушил его. Горло сжалось от жжения, но он не поморщился. Он снова наполнил стакан до половины, поставил его на стол с тихим стуком и перевёл взгляд на Саэ. Плечи Саэ безнадёжно опустились. Он снова наткнулся на стену. Теперь ход был за Банни. И он был настроен вернуть себе контроль. — Есть ли у тебя чувства к Шидо? — его голос был тихим и острым, как лезвие. Саэ застыл. Сердце его бешено заколотилось, предательски выдавая то, что он чувствовал на террасе. — Нет, — выдавил он. Банни сузил свои красные глаза. — Ты лжёшь. Выпей. — Это не ложь, — попытался стоять на своём Саэ, но его голос уже потерял прежнюю уверенность. Он не мог признаться в этом даже самому себе, как он мог признаться Банни? Чтобы перевести стрелки, он быстро, почти сбивчиво, задал свой вопрос: — У тебя есть братья или сестры? Банни фыркнул, давая ему эту отсрочку. — Нет. Я единственный ребёнок в семье. Затем он, как кобра, вернулся к своей жертве. — Трогал ли тебя Шидо? — Я думал, эта игра... чтобы узнать друг друга ближе, — попытался уклониться Саэ, чувствуя, как его загоняют в угол. — Нет, — парировал Банни, и его улыбка стала хищной. — Она чтобы выявить правду, которая нам интересна. Отвечай. Саэ понял, что отступать некуда. Ложь будет слишком очевидной. — Нет. Шидо ко мне ни разу не прикасался. Он почти выдохнул с облегчением, но тут же собрался с духом для новой атаки. Он смотрел на Банни, на этого человека, чьё прошлое было покрыто туманом. — Если твой отец был таким... то какой была твоя мать? Банни откинулся назад, его лицо стало каменным. — Я не помню. — Это ложь, — тихо, но без тени сомнения сказал Саэ. Он видел, как что-то дрогнуло в глазах Банни, когда он задавал вопрос. На лице Банни появилась странная, почти уважительная усмешка. Его подловили. Не говоря ни слова, он снова поднял свой стакан и осушил его. Вторая порция алкоголя начала разливаться по венам тёплой волной, притупляя остроту воспоминаний. Он медленно поставил пустой стакан, его движения стали чуть более плавными, а взгляд более тёмным и сосредоточенным. Он смотрел на Саэ, и в его глазах читалась новая, опасная решимость. Он проиграл два хода. — Ладно, Саэ, — его голос стал тише и интимнее. — Ответь честно. В тот момент, когда он смотрит на тебя своими голодными глазами... Тебе нравится это чувство? То, что ты можешь сводить с ума не только меня? Тишина в комнате стала густой и вязкой, как только прозвучал вопрос. Пляшущие тени от камина делали лицо Банни то размытым, то резким, подчёркивая напряжённые скулы и горящий взгляд. Саэ почувствовал, как кровь приливает к его лицу. Вопрос был слишком прямым, слишком обнажающим. Он заставил его вспомнить тот самый взгляд Шидо. И тот странный трепет, что пробежал по его коже. — Я... не понимаю, о чем ты, — выдавил он, отводя глаза к огню. Голос прозвучал слабо и неубедительно даже для него самого. — Ложь, — отрезал Банни без тени сомнения. Его губы растянулись в холодной, торжествующей улыбке. Он указал взглядом на полный стакан перед Саэ. — Выпей. Саэ на секунду замер, внутренне сопротивляясь. Но правила были установлены им же самим. Сжав пальцы на прохладном хрустале, он поднёс стакан к губам и залпом опрокинул его содержимое. Это было ужасно. Гораздо хуже, чем он мог представить. Огненная жидкость обожгла горло, заставив его содрогнуться и подавиться. Лицо его исказилось гримасой отвращения, на глазах выступили слёзы. Он закашлялся, пытаясь прогнать едкий, терпкий вкус, заполнивший весь рот. И тогда раздался смех. Настоящий, искренний смех Банни. Он звучал непривычно громко в тихой комнате, и в нём на мгновение было чистое развлечение от комичной реакции Саэ. — Твоё лицо... — Банни покачал головой, все ещё улыбаясь. — Как у котёнка, которого впервые угостили лимоном. Саэ сглотнул, чувствуя, как по его жилам разливается тепло, а голова становится чуть мутной. Алкоголь ударил в голову почти мгновенно. Он с силой поставил стакан на стол, и хрусталь звякнул. — Зачем? — его голос прозвучал хрипло, но в нем снова зазвучал тот самый вызов, та самая прямота, которую Банни, казалось, ненавидел и ценил одновременно. — Зачем ты выбрал именно меня... для всего этого? Банни перестал смеяться. Его улыбка сменилась задумчивым, почти нежным выражением. Он откинулся на подушки, его пальцы медленно водили по краю своего стакана. — Я уже говорил тебе. Когда я увидел тебя на берегу... — его голос стал тише, глубоким. — Ты стоял босиком на песке, ветер трепал твои волосы. И смотрел на море так, будто видел что-то, чего не видят другие. В тебе была... совершенная, дикая красота. И я понял, что должен сделать её своей. Просто... захотел. И получил. Саэ закатил глаза с таким выразительным презрением, что ему мог бы позавидовать любой актёр. — У нормальных людей, — произнёс он, чётко выговаривая каждое слово, несмотря на начинающееся головокружение, — Для этого есть определённый порядок. Сначала знакомятся. Потом, возможно, ужин. А не похищают, насильно женят и только потом представляются. Банни лишь усмехнулся, лёгкое пьяное веселье снова мелькнуло в его глазах. Он пожал плечами с преувеличенной невинностью. — Протоколы и условности для скучных людей. Я предпочитаю прямые действия. И, как видишь, мой метод сработал. Ты здесь. Вопрос Банни повис в воздухе, острый и неожиданный, как удар кинжалом в спину. — Думал ли ты о побеге из этого дома? Если да, то не было ли мысли, что тебе некуда идти? Саэ застыл. Алкогольный туман в голове на мгновение рассеялся, сменившись леденящей ясностью. Этот вопрос бил точно в цель, в его самоё уязвимое место. В то чувство безысходности, которое грызло его по ночам. Мысли о побеге были. Но мысль о том, что родители... согласились, что его буквально продали, вышибала почву из-под ног. Куда бежать, если твой дом от тебя отказался? Он не смог вымолвить ни слова. Вместо этого его пальцы снова сомкнулись на стакане. Он поднёс его к губам, и на этот раз движение было более резким, почти отчаянным. Он залпом осушил его, снова морщась от едкого вкуса, но на этот раз глотая уже не только виски, но и ком унижения в горле. Банни сидел, откинувшись на подушки, с выражением глубочайшего, кошачьего довольства на лице. Он наблюдал, как по бледной коже Саэ расплывается румянец, как его глаза становятся более влажными и блестящими. Он добился своего и вытащил наружу его боль и заставил его заплатить за молчание. И это бесило Саэ. Две рюмки крепкого виски начали делать своё дело. В висках стучало, комната приобрела легкий, едва уловимый наклон, но внутри закипала ярость. Ясность сменилась опьянённой смелостью. Он чувствовал, что держит себя в руках, но эти руки уже были не такими твёрдыми. — Ты... — голос Саэ прозвучал хриплее, но тверже. Он смотрел на Банни прямо, не отводя глаз. — Ты действительно думаешь, что сможешь заставить меня полюбить тебя? Или тебе просто нужна послушная кукла, которую можно наряжать и выставлять на показ? Воздух в комнате вымер. Даже треск поленьев в камине на секунду стих. Улыбка застыла на лице Банни, а затем медленно сошла с него, словно её смыло ледяной водой. Его красные глаза расширились от чистого, немого шока. Он понял, что выпустил джинна из бутылки. Он хотел увидеть искру, а получил огонь, который мог спалить и его самого. Молчание Банни было красноречивее любого ответа. Он не сводя с Саэ взгляда, поднял свой стакан и осушил его до дна. Графин с виски захлопал пробкой, наполняя стакан снова. И только тогда он заговорил, и его голос был низким, обволакивающим, как чёрный бархат. — О чем ты думаешь, — он сделал крошечную, ядовитую паузу, — Во время секса со мной? Это был ответный удар ниже пояса. Грязный, унизительный и безжалостно точный. Но опьянение и ярость странные союзники. Саэ не опустил глаза. В его бирюзовых глазах вспыхнул холодный, почти что торжествующий огонёк. Он поймал Банни на слабости, и теперь шёл ва-банк. — Чтобы ты закончил быстрее, — его голос был ровным и чётким, как удар стекла о камень, — И перестал касаться меня. В воздухе запахло озоном. Казалось, сама комната затаила дыхание. Банни сидел не двигаясь, его пальцы с такой силой сжали ножку стакана, что казалось, хрусталь вот-вот треснет. И тогда Саэ, не дав ему опомниться, нанёс свой удар. Он перевёл дух и задал свой вопрос, от которого у Банни на мгновение перехватило дыхание уже по-настоящему: — Какое твоё самое яркое детское воспоминание? Банни замер. Все его мысли о мести, о контроле, о власти разом испарилось, оставив после себя пустоту. Его рот чуть приоткрылся от изумления. Он ожидал чего угодно. Но не вопроса о светлом. Он откинулся назад, его взгляд стал отсутствующим, уносясь куда-то далеко, за стены этого дома, за океан, в другую жизнь. На его лице промелькнула странная, неуверенная тень. Он думал несколько секунд, ища в закоулках памяти то, что не было отравлено болью. — Апельсиновые деревья, — наконец произнёс он, и его голос звучал приглушенно, почти мечтательно. — В саду нашего дома. Они цвели так, что воздух становился густым и сладким. Пчелы гудели, как далёкий оркестр. Я забирался на самоё высокое дерево, туда, где ветви тонкие и гнулись подо мной. Сидел там часами. Сверху был виден весь наш сад, красная черепица крыш и... больше ничего. Никого. Только я, солнце и этот пьянящий запах. Казалось, можно протянуть руку и схватить облако. — его взгляд снова сфокусировался на Саэ, вернувшись в настоящее. В его глазах читалась странная смесь ностальгии и горечи. — Это было до того, как отец решил, что лазанье по деревьям, занятие недостойное джентльмена. И... наш сад стал другим местом. Вопрос Банни прозвучал тише предыдущих, почти по-детски любопытно: — А какое у тебя яркое воспоминание из детства? Саэ на мгновение зажмурился, отгоняя алкогольный туман. И в этом тумане всплыл образ, яркий и болезненно-нежный. — Мы с Рином... — он начал, и голос его звучал теплее, чем когда-либо прежде. — Мы нашли на берегу огромную медузу. Прозрачную, как стекло, с сиреневыми щупальцами. Она была ещё живая, и волны медленно перекатывали её по мокрому песку. Рин испугался, сказал, что она жалится. А я... я сел на корточки и смотрел на неё. Она дышала, вся, целиком, пульсируя в такт волнам. Она была такой хрупкой и такой... сильной одновременно. Мы просидели рядом с ней почти до заката, пока волна не унесла её обратно в море. — он замолчал, глядя в пустой стакан. — Рин тогда сказал, что я странный. Но мне казалось, что я понимаю её. Эту медузу. Что она просто не с той стороны берега. Он умолк, и тишина снова стала тяжёлой. Но теперь это была другая тяжесть. Общая, разделённая ностальгия по тому, что было безвозвратно потеряно. И тогда алкоголь, тоска и ярость снова поднялись в Саэ волной. Он посмотрел на Банни с новым, отчаянным вызовом. — Что ты сделаешь со мной, когда я тебе надоем? — его голос дрогнул. — Перепродашь, как ненужную безделушку? Или просто оставишь на произвол судьбы, как ту медузу? Банни не изменился в лице. Его взгляд был спокоен и непроницаем. — Ты мне не надоешь, — произнёс он просто, как будто объявлял погоду. В этой простоте не было нежности, лишь ледяная, неоспоримая уверенность собственника. Затем он наклонился чуть ближе. — А тебе больше стыдно за то, что ты делаешь здесь со мной... или за то, что ты понемногу к этому привыкаешь? Это был удар в солнечное сплетение. Точный, ядовитый, разрывающий изнутри. Саэ почувствовал, как по его щекам разливается жгучий румянец стыда. Потому что в этом была доля правды. В привычной рутине, в редких моментах спокойствия, в этой извращённой игре. Он действительно начинал... привыкать. В ярости он схватил свой стакан и осушил его до дна, почти не чувствуя вкуса. Огонь в груди придал ему дурацкой, самоубийственной смелости. — Ты доминируешь надо мной и унижаешь, — голос Саэ стал громче, срываясь на хрип, — Потому что хочешь быть не таким, как твой отец? Или потому, что в глубине души понимаешь, что стал таким же? Банни застыл. Словно его ударили обухом по голове. Все его самодовольство испарилось, сменясь мгновенным, леденящим шоком. Алкоголь сделал Саэ не просто смелым. Он сделал его прозорливым. Он смотрел прямо в самую суть его демонов. — С тебя хватит игр, — голос Банни стал тихим и опасным. Он нахмурился, его брови сошлись в резкой линии. — Похоже, ты перебрал. — Ты жалок, — прошипел Саэ, уже не думая о последствиях. Его язык заплетался. — И... ты позволяешь своим травмам брать верх над тобой. Банни резко встал. Его тень накрыла Саэ с головой. Он сделал два шага и наклоняясь, железной хваткой впился пальцами в его локоть, заставляя вскрикнуть от неожиданной боли. — На твоём месте я бы уже заткнулся, — его голос был низким, острым шёпотом, полным нешуточной угрозы. — Отпусти! Ты делаешь мне больно! — попытался вырваться Саэ, но его движения были слабыми и нескоординированными. — Я даже не сильно держу, — Банни усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Ты просто как маленький ребёнок. Хрупкий. И тогда, от резкого движения и головокружения, Саэ пошатнулся и повалился вперёд, прямо на грудь Банни. Его лоб упёрся в мягкую ткань юкаты. Он не поднимал головы, его дыхание было прерывистым, когда он прошептал в эту ткань, словно в последнее убежище: — Неправда... Я сильный. Мне мама всегда так говорила... Эти слова, детские и наивные, подействовали на Банни как ведро ледяной воды. Вся ярость вдруг ушла из него, оставив после себя странную, тяжёлую усталость. Он разжал пальцы, отпуская его локоть, и вместо этого его рука нерешительно, обняла Саэ за плечи, пока тот всё ещё сидел, прижавшись к нему лбом. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как его собственная голова кружится. Да, он был пьян, но не настолько, как Саэ, для которого этот крепкий виски был впервые. "Жалок" эхом отозвалось в его голове. И самое ужасное, что в этом была правда. Не говоря ни слова, он наклонился, подхватил Саэ на руки. Тот был лёгким, как пушинка, и совсем не сопротивлялся, бессознательно обвив его шею руками, пряча лицо у его шеи. Банни пронёс его по тихим, тёмным коридорам в спальню и осторожно уложил на мягкий футон. Стоя над ним, Банни смотрел на его спящее, разгорячённое лицо. Этот вечер был не просто игрой. Это было землетрясение. Его так легко ранили, заставили защищаться, вытащили на свет его собственные, тщательно скрываемые детские воспоминания. Никто. Никто не заходил так далеко. "Ты мне не надоешь" повторил он про себя свои же слова. И впервые он понял, что это не просто формулировка. Это было предупреждение самому себе. Потому что этот хрупкий, упрямый, невероятно сильный мальчик, который посмел назвать его жалким, был не просто уникальным. Он был опасным. Опасным для всех стен, которые Банни выстраивал вокруг себя годами. И, черт возьми, это было самым захватывающим ощущением за последние годы. Он достал камеру и запечатлил спящего Саэ, перед тем как заснуть. Сознание вернулось к Саэ не плавно, а обрушилось на него всей тяжестью последствий. Он не открыл глаза, только сильнее зажмурился, пытаясь отгородиться от мира, который уже начинал казаться враждебным. Яркий утренний свет, пробивавшийся сквозь сёдзи, резал даже сквозь веки. Со стоном он натянул одеяло с головой, погрузившись в спасительную, душную темноту, где существовала только его пульсирующая боль. Рядом послышалось движение. Банни проснулся уже несколько минут назад и лежал неподвижно, наблюдая. Он видел, как напряглась спина Саэ, как его пальцы вцепились в край одеяла. Медленно, без спешки, Банни протянул руку и уверенно стянул одеяло с его головы. — Доброе утро, — его голос был ровным, без следов вчерашнего хрипа или ярости. — Вода и лекарство от головной боли на тумбе. Саэ не сразу отреагировал. Воздух комнаты показался ему ледяным на разгорячённой коже. Потом он, не открывая глаз, приподнялся на локте и потянулся к стакану. Движения его были неестественно медленными, будто каждое требовало невероятных усилий. Он сделал несколько глотков, проглотил таблетку и без сил повалился обратно на подушку, снова натягивая одеяло на лицо, пытаясь восстановить хоть каплю своего утраченного укрытия. Банни наблюдал за этим с отстраненным любопытством, все так же лежа с запрокинутыми за голову руками. — Уже не такой разговорчивый, как вчера? — в его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка. — Голова болит, — прозвучал приглушённый, сонный голос из-под одеяла. — У меня нет энергии на это. — Помнишь, что вчера говорил? — Банни не отступал. Ответом было молчание. Саэ сделал вид, что не слышит, надеясь, что его оставят в покое. Но покоя в этом доме не существовало. Банни приподнялся на одном локте. Его движение было плавным и полным скрытой силы. Второй рукой он снова, уже более резко, сорвал одеяло с головы Саэ. Утренний свет ударил Саэ в глаза, и он невольно сморщился. Над ним нависло лицо Банни. Его красные глаза были чистыми и ясными, без единого намёка на усталость или похмелье. Взгляд был тяжёлым, пристальным, изучающим. — Помнишь? — повторил Банни, не отводя глаз. Саэ понял, что отступать некуда. Он перевёл взгляд на Банни. — Немного — тихо выдохнул он. — Отлично, — Банни не изменил позы. — Тогда давай уточним один момент. Он сделал крошечную паузу, чтобы убедиться, что каждое слово будет услышано. — Если ещё раз я услышу упоминание моей семьи или чего-то личного из прошлого, я вырву тебе язык. Понял? Он произнёс это ровным, почти обыденным тоном. Именно эта бытовая интонация и заставила Саэ внутренне содрогнуться. Сначала Саэ смотрел ему прямо в глаза, пытаясь найти хоть каплю блефа, но нашёл стальную уверенность. Он просто кивнул. Один раз. Четко. — Вот и отлично, — на губах Банни появилась лёгкая, самодовольная улыбка. — Не смей наглеть. С этими словами он легко и бесшумно поднялся с футона и вышел из комнаты. Саэ лежал, укрывшись одеялом как вдруг услышал голос за дверью. Низкий, ровный. — Юки. Сегодня день ухода у Саэ. Приведите его в порядок. Чтобы всё было безупречно. Саэ тихо вздохнул, поворачиваясь на спину. Опять. Этот ритуал, когда с ним будут обращаться как с дорогим фарфором. С одной стороны, он ненавидел эту процедуру. Эти часы полной пассивности, когда он был объектом для полировки и умащения. С другой... его тело, преданное скукой и напряжением, тайно хотел расслабления. Массаж, снимающий зажимы с плеч, ароматные крема, которые делали кожу шёлковой... в этом была своя, извращённая сладость. Дверь бесшумно отодвинулась. Вошли Юки и ещё две служанки с корзинами, полными флаконов и мягких полотенец. Воздух наполнился тонким, сладковатым ароматом цветущей сливы. — Молодой господин, — мягко поклонилась Юки. — Просим вас пройти в комнату для омовений. Он с неохотой поднялся и шёл за ними, чувствуя предвкушение того часа, когда умелые руки снимут с него груз постоянного напряжения. Он ненавидел, что ему это может нравиться. Но отрицать это было бесполезно.

6

Саэ сидел за низким столом, стараясь вложить всю свою подавленную волю в движение кисти. Но линия снова вышла неуверенной, дрогнувшей в самом решающем месте. В этот момент дверь бесшумно отодвинулась. В проёме стоял Шидо Рюсей. В его руках был длинный, узкий футляр из тёмного дерева. Он замер на пороге, словно давая Саэ время привыкнуть к своему присутствию, а затем бесшумно скользнул внутрь. — Ода-сэнсэй, — его поклон был глубоким и исполненным искреннего уважения. — Прошу прощения за вторжение. Я привёз те кисти, что обещал. Старый мастер, чьё морщинистое лицо напоминало высохшее русло реки, ответил на поклон, и на его обычно непроницаемом лице мелькнула тёплая тень. — Благодарю, Рюсей-кун. Ты всегда точен. — он принял футляр с почти благоговейной осторожностью. Взгляд Шидо скользнул к Саэ, который сидел, застыв, с кистью в руке. Он ему улыбнулся. — Ода-сэнсэй, вы не против если я немного посижу здесь? — мягким, неуверенным голосом спросил он. Мастер легко кивнул, после чего Шидо удобно сел чуть подальше, не отрывая взгляда от Саэ. Его присутствие здесь, в этом последнем убежище, ощущалось как вторжение иного, тревожного и желанного мира. Саэ попытался снова сосредоточиться, но болезненно осознавал каждый вздох Шидо за своей спиной. Его рука вновь дрогнула, линия пошла криво, оставив на идеально белой бумаге нелепую кляксу. И тогда Шидо подошёл. — Позвольте, — тихо сказал он. Он встал за спиной Саэ, так близко, что Саэ почувствовал тепло его тела через слои шёлка. Его правая рука мягко, но неотвратимо легла поверх руки Саэ. Пальцы обхватили его пальцы, сжимавшие бамбуковую ручку кисти. Саэ замер, чувствуя, как по его щекам разливается горячая волна. Дыхание перехватило. Шидо начал водить его рукой, его движения были твёрдыми и безошибочными, рождая на бумаге идеальную, живую линию, там, где мгновение назад была лишь неуверенная дрожь. — Видите? Плавнее. Без усилия, — его шёпот был тёплым у самого уха Саэ. Когда Шидо отступил, на лице Саэ пылал румянец, но в глазах читалось изумление от того, на что он способен. Именно тогда Шидо задал свой вопрос, глядя на все ещё несовершенные линии вокруг исправленной. — Часто бывают такие ошибки? — спросил он, обращаясь скорее к мастеру. Ода покачал головой. — Он старается. Усердный ученик. Но бывают... сложности. — У меня сложно получается... — тихо, почти выдохом, признался Саэ, все ещё глядя на свою руку, которую только что держал Шидо. — Есть какая-то причина? — Шидо смотрел на него с мягкой настойчивостью. В атмосфере мастерской, напоенной доверием после того интимного жеста, защита Саэ дала трещину. — Мне сложно... потому что я левша, — выдохнул он. — А приходится всё делать правой. Признание, простое и оголённое, повисло в воздухе. Даже невозмутимый Ода поднял брови. Шидо смотрел на Саэ с новым, острым интересом. — Левша? — он произнёс это слово с почтительным удивлением. — Но зачем же заставлять себя правой, если ты рождён уникальным? Разве твоя левая рука не твой дар? Горькая, кривая улыбка тронула губы Саэ. — С детства родители думали, что такого не бывает. Говорили, что это... странно. Учили всё делать "правильной" рукой. Но я всё ещё не могу привыкнуть. Шидо кивнул, и в его глазах читалось нечто большее, чем просто понимание. — Странное совпадение, — произнёс он задумчиво. — Иглесиас... он тоже левша. Саэ резко поднял на него взгляд, глаза широко распахнуты от изумления. — Я... не замечал. — Он тоже заставляет себя всё делать правой, — продолжил Шидо, его голос стал тише, интимнее. — Почему не знаю. Возможно, по той же причине, что и ты. Возможно, по своей. Старый мастер Ода, чьи глаза видели за долгие годы больше, чем его язык когда-либо произносил, наблюдал за ними несколько минут. Он видел, как неестественная напряжённость в плечах юноши начала таять под тихими словами гостя. Видел, как его собственные наставления, которые тот годами игнорировал, вдруг обрели смысл, будучи переложенными на другой язык. Он наблюдавший за этим молчаливым прозрением, тихо вышел и вернулся через несколько минут, неся поднос с двумя чашками густого зелёного чая и простыми, но прекрасными вагаси. Он поставил поднос между ними, кивнул и удалился в самый дальний угол комнаты, погрузившись в созерцание свитка, демонстративно отгородившись от мира. Тишина, повисшая между ними, была уже иной. Не напряжённой, а тёплой, как пар, поднимающийся от чашек. — Спасибо, что позволили мне вторгнуться в ваш урок, — сказал Шидо, взяв свою чашку. — У меня редко бывает выбор, чтобы что-то позволять или запрещать, — тихо ответил Саэ, прижимая тёплую керамику к ладоням. — Но... сегодня это было не вторжение. — Мне всегда было интересно... что вы думали, когда все это начиналось? О вашей семье... — он задал вопрос осторожно, будто ступая по тонкому льду. Лицо Саэ стало задумчивым. — Я... не думал ничего. Это было как землетрясение. Ты не понимаешь, что происходит, ты просто пытаешься устоять на ногах, пока мир рушится вокруг. Они ничего не объяснили. Просто... отправили. Как посылку. Иногда я до сих пор не могу осознать, что это реальность, а не дурной сон. Эта откровенность была новым, неизведанным уровнем их общения. Он не пытался казаться сильным или равнодушным. Он просто делился своей правдой. — Простите. Я не хотел бередить раны. — тихо сказал Шидо, глядя в пол. Саэ небрежно пожал плечами. — Они и так не заживают. О них просто... странно говорить вслух. — Почему вы такой? — неожиданно заговорил Саэ после пару секунд тишины. — Не как они. Не как все эти люди, которые смотрят на меня, как на диковинку. Шидо улыбнулся, но в улыбке была грусть. — Моя мать была учителем литературы. Она научила меня видеть душу в словах и в людях. А отец... отец был бизнесменом, который научил меня видеть слабости в системах и людях. Получилась... неудобная смесь. Я не могу видеть прекрасное, не желая его защитить. И не могу видеть несправедливость, не желая её сломать. Саэ замер. Эта лёгкая откровенность показалась ему очень искренней. — Они... хорошо вас воспитали. — немного неуверенно сказал Саэ, избегая взгляда. Шидо почувствовал, как по его щекам разливается краска. Он был смущён, как юноша. Они говорили ещё почти час. О книгах, о музыке. Саэ спрашивал о семье Шидо, и тот рассказывал о сестре, которую обожал, о старом доме в Токио, где он чувствовал себя по-настоящему свободным. Они смеялись тихо, украдкой, но это был настоящий смех. Впервые за долгие месяцы Саэ не играл роль. Он был самим собой. А Шидо наконец-то видел не прекрасную жертву, а умного, ироничного и глубоко раненного молодого человека, чьё чувство юмора уцелело вопреки всему. Когда урок подошёл к концу и господин Ода с громким кряхтеньем поднялся, что время вышло, они оба замолчали, с сожалением осознавая, что заклинание рассеивается. Они молча поклонились друг другу низко, с уважением, которое заслуживает равный. Но когда Саэ вышел из комнаты, он уносил с собой нечто гораздо более опасное, чем страсть. Он уносил знание, что где-то существует человек, с которым он может говорить. Человек, который видит в нем личность. И это знание было одновременно и самым большим утешением, и самым страшным проклятием. Потому что теперь он знал, что теряет. И Банни, в своём безграничном инстинкте собственника, может это почувствовать. Саэ сидел на коленях на краю холодного камня и медленно, ритмично, бросал в пруд гранулы корма. Но сегодня его движения были иными. Он делал это левой рукой. Что-то, связанное с этим должно быть важно, раз Банни сам скрывает свою леворукость. Этот заставило Саэ задуматься: "Если я ткну в него палкой, как он отреагирует? Мне нужно знать его слабые стороны, если я когда-нибудь..." Он чувствовал на себе взгляд ещё до того, как услышал шаги. Тень Банни упала на водную гладь, заставив карпов отплыть в сторону. — Кормишь рыбок? — голос Банни был ровным, но в нём висела невысказанная нота. Он наблюдал за движением его левой руки несколько секунд, его красные глаза были прищурены с холодной аналитической интенсивностью. Саэ не обернулся. — Они кажутся такими свободными. Пока не понимают, что живут в пруду, — бросил он в воду ещё одну щепотку корма. Левая рука. Банни сделал шаг ближе. — Интересно. Раньше я не замечал за тобой такой... леворукости. Саэ наконец поднял на него взгляд, его бирюзовые глаза были ясными и спокойными. — Потому что её не было. Меня с детства учили пользоваться "правильной" рукой. Говорили, что иначе странно и некрасиво. — И правильно делали. Это признак... несбалансированности. — Возможно. Но мне неудобно, — Саэ откровенно пожал плечами. — А потом я подумал... Я ведь больше не с родителями. Может, мне позволено решать, какой рукой мне есть и бросать крошки рыбам? Банни опустился на корточки рядом с ним, его мощная фигура казалась ещё больше на фоне хрупкости Саэ. — Я так не думаю, — его голос стал тише и опаснее. — Ты думаешь, что раз ты здесь, то можешь забыть о правилах. О порядке. Ты ошибаешься. Пользуйся правой. Саэ не отводил взгляда. — А почему она правильная? Кто это решил? Это ведь просто предпочтение большинства. Разве уникальность это порок? — в его тоне не было вызова. Только чистое, почти научное любопытство, которое бесило Банни больше открытого бунта. Банни наклонился чуть ближе. — Я вижу, куда ты клонишь, Саэ. И мне это не нравится. Хватит парировать. Просто... слушайся. — Но мне действительно неудобно, — повторил Саэ, и в этот раз в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая усталость, которая могла быть как правдой, так и великолепной игрой. — Почему моё удобство должно быть принесено в жертву чьим-то... предрассудкам? — Потому что этот "предрассудок" называется дисциплиной! — голос Банни не повысился, но в нём зазвенела сталь. Он схватил Саэ за левое запястье. Не с той силой, чтобы оставить синяк, но с такой, чтобы его пальцы стали холодным, неумолимым обручем. — Дисциплина это то, что отделяет цивилизацию от хаоса. Порядок от грязи. Меня... от тебя. Твоя левая рука, твоё "неудобство" это хаос. А я в своём доме хаоса не потерплю. Понял? Они замерли. Банни, сжимающий его запястье, и Саэ, смотрящий ему прямо в глаза, не пытаясь вырваться. — Понял? — повторил Банни, и его пальцы сжались чуть сильнее. Саэ нахмурился и аккуратно вырвал руку из его хватки. — Ты можешь повторять это снова и снова, но от этого твои слова не станут правдой. В этом нет ни цивилизации, ни дисциплины. Есть только твой страх. И ты делаешь его настолько очевидным, что это почти жалко. Банни усмехнулся, и в его глазах вспыхнуло ледяное веселье. — Жалко? — он покачал головой, смотря на Саэ с видом учёного, наблюдающего за ошибкой в простом эксперименте. — Ты путаешь страх с силой. И это твоя главная ошибка. Порядок не следствие паники. Он её лекарство. А твои догадки... это просто лепет ребёнка, который боится темноты и придумывает монстров. Не уподобляйся им. Это неподобающе тебе. Саэ сделал вид, что задумался, его голос стал тише, задумчивее. — Лекарство... интересно. А ты сам когда-нибудь пробовал своё же лекарство? Говорят, лучший врач это тот, кто знает болезнь не понаслышке. Или твои правила только для других? Банни усмехнулся, и в его глазах плясали колкие искры презрения. — Заблуждение в собственной значимости. Вот твой диагноз. Тебе кажется, что, угадав одну мою черту, ты получил ключ от всех дверей. — Банни заговорил тише. — А твоя внезапная "смелость" это всего лишь ещё одна деталька, которую я изучаю, прежде чем поставить её на нужное мне место. Не воображай, что, щебеча, ты стал соколом. Ты всё та же птичка в золотой клетке, просто сегодня ты чирикаешь громче. Саэ почувствовал ком в горле. Он чувствовал, как внутри него нарастает ярость от уклончивых ответов Банни. Он опустил взгляд. Внезапно вся дерзость ушла из его позы, плечи обвисли. Когда он снова заговорил, его голос был тихим, без единой нотки вызова. В нём было усталое, почти детское любопытство. — Хорошо. Я просто... птичка. Всё, что угодно. — он сделал паузу, словно подбирая слова. — Но тогда... ответь мне просто. Ты ведь тоже... левша да? Он поднял взгляд. — Почему? Почему это так важно, чтобы я был "правильным", если ты сам... если ты сам так и не стал им до конца? Банни не изменился в лице. Ни тени смущения, ни вспышки гнева. Его красные глаза сузились, впившиеся в Саэ с леденящей, аналитической интенсивностью. Тишина затянулась, став густой и тяжёлой, как свинец. — Откуда, — его голос был тихим и совершенно ровным, но каждое слово падало, как отточенная сталь, — Ты мог узнать об этом? В этом вопросе был холодный, безжалостный зуд подозрения. Он смотрел на Саэ уже не как на дерзкого питомца или оппонента в философском споре. Он смотрел на него как на угрозу системе безопасности. Как на дыру в своей броне, которую нужно немедленно найти и залатать. Саэ отвёл взгляд в сторону, его голос стал чуть отстранённым. — Откуда я узнаю, что туча принесёт дождь? Я просто... чувствую. Мы слишком долго находимся под одной крышей. Ты начал узнавать мои привычки. А я начал замечать многое в тебе. Это не знание. Это... догадка. И сейчас он говорит мне, что я прав. Банни рассеянно провёл рукой по волосам Саэ, жест, полный собственничества и презрения. — Эх милый мой. Ты так стараешься найти в этом смысл. — он покачал головой с лёгкой насмешкой. — Но его там нет. Есть только то, что я позволяю там быть. Наш разговор окончен. Он развернулся и ушёл, оставив Саэ сидеть на холодном камне. Тот больше не кормил рыб. Он просто смотрел на своё левое запястье. Спустя несколько часов после разговора в саду, Саэ бесцельно бродил по бесконечным коридорам. Тишина давила на уши, и он инстинктивно потянулся туда, где всегда была хоть какая-то жизнь. К кухне. Он уже собирался отодвинуть дверь, как услышал за ней приглушённые голоса. Он замер в тени арочного проёма, став невидимым свидетелем. — ...опять не в себе. В кабинете ходит, будто тигр в клетке. — это был голос одной из младших служанок. — А ты не заметила, с чего это началось? — спросила другая. — В саду. Я видела, как они стояли у пруда. Господин схватил его за руку так, что у мальчика аж лицо исказилось. Он его чуть ли не к земле пригнул. Саэ почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он был объектом наблюдения, частью интерьера, чьи унижения становились темой для кухонных разговоров. — Молодой господин... единственный, кто осмеливается вот так, в открытую бунтовать — тихо, словно взвешивая каждое слово, произнесла Юки. Её голос был ровным, но в нём слышалась усталая мудрость. — Это... похвально, но я боюсь, господин не вечен в своём терпении. Всему есть предел. — Он играет с огнём, — с лёгким раздражением в голосе парировала одна. — И ему, похоже, мало. Доиграется. Получит своё в один день, и нам же потом убирать придётся. — Чио! — голос Юки прозвучал резко, как щелчок. В наступившей тишине был слышен лишь треск дров в очаге. — Не смей говорить такое. Ему и так нелегко. — А нам легко? — в голосе Чио прорвалась застарелая горечь. — Мы что, на воле гуляем? Нас что, не наказывают за малейшую провинность? Юки сделала паузу, и когда заговорила снова, в её голосе впервые зазвучала не притворная, а настоящая, сдавленная ярость. — Ты слышишь его по ночам? — прошипела она так тихо, что Саэ едва разобрал слова. — А по утрам, когда мы его омываем, ты видишь следы на его коже? А нам... нам даже не разрешено с ним заговорить, чтобы хотя бы взглядом поддержать. Мы должны быть бесчувственной тенью. Так что не говори мне, что тебе тяжело. Он услышал тихий, сдавленный вздох. — Просто... жаль его, — тихо, почти в сердцах, выдохнула младшая служанка. — Он как тот котёнок, что тогда принёс. Забрёл не туда и не знает, как выбраться. — Ты слишком наивна Токико — безжалостно констатировала Чио. — Он явно не беззащитный котёнок. Неважно, не наше дело. Кончилось молоко, Юки-сан. Разговор резко оборвался, сменившись привычным стуком посуды и шуршанием одежды. Окно в их мир захлопнулось. Саэ отступил вглубь коридора, прислонившись спиной к стене. Внутри него всё перевернулось. Он всегда видел в слугах бездушные тени, часть механизма дома Банни. А оказалось... они были свидетелями. Они видели его унижение, его боль. Однако было приятно знать, что Юки не такая хладнокровная на самом деле. Тишина длилась долго. Целых три дня Банни почти не замечал Саэ. Эта отсрочка была предвестником бури. Вечером Юки молча проводила его в преображённую чайную комнату. Лунный свет, проникавший сквозь сёдзи, был не серебристым, а синевато-стальным, как лёд. Он выхватывал из темноты его тело, делая кожу мертвенно-бледной, почти фарфоровой. От каждого движения по коже бежали мурашки. Не от страсти, а от холода, что струился из щелей в старых рамах. Тёплый свет бумажных фонарей выхватывал из мрака ширму с журавлями и фигуру Банни с винтажной плёночной камерой. — Я соскучился по красоте, которая сопротивляется, — улыбнулся он, и в глазах горел холодный восторг охотника. Он протянул кусок алого шёлка. — Обернись. Только этим. — Нет, — тихо, но чётко сказал Саэ. Банни вздохнул, как взрослый перед капризом ребёнка. — Это не имеет значения. Но твоё "нет" я тоже сохраню. — он сам подошёл и, ловкими, безжалостно нежными движениями, развязал пояс его кимоно. Ткань с шорохом упала на пол. Банни окутал его алой тканью, драпируя её так, чтобы одно плечо, ключица и линия бедра остались обнажёнными. Его пальцы скользили по коже, поправляя складки, задерживаясь на рёбрах, талии. — Видишь? Разве это не прекраснее, чем грубая нагота? Это... разоблачение. Щелчок. Первый кадр. Саэ, застывший с опущенным взглядом, в обрамлении алого. — Сядь. Расслабься. Саэ сел, но тело его было струной. Банни опустился перед ним на колени, не отрывая камеры от лица. — Ты всё ещё стесняешься? — его голос прозвучал с лёгкой насмешкой. — Мы столько раз делали куда более интимные вещи. Твой язык уже научился говорить колкости, а тело всё ещё ведёт себя как у затравленного оленёнка. Интересный диссонанс. — он наклонился и губами, тёплыми и влажными, коснулся его обнажённого плеча и щелчок. Саэ вздрогнул. — Прекрати... — Не могу. Прекрасно выглядишь. — рука Банни скользнула под шёлк, легла на его голое бедро, пальцы впились в мышцу, мягко, но неумолимо. — Ты весь дрожишь. Он притянул Саэ ближе, обхватив за талию. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Банни поймал его губы в поцелуй. Глубокий, властный, лишающий воздуха. Щелчок. Он снял и это, отстранившись лишь на мгновение. — Довольно... — вырвалось у Саэ, когда он смог оторваться. — Ещё нет, — Банни сжал его талию слегка так, что стало ясно, сопротивление бесполезно. Он придавил его к полу, оказавшись сверху. Шёлк сполз, запутавшись вокруг них. — Я хочу новый ракурс. Новую... степень близости. — одной рукой он расстегнул свой пояс. Его взгляд был пристальным, изучающим реакцию Саэ. Банни оторвался, его глаза блестели в полумраке. — Сегодня попробуем кое-что новое, — его голос был низким и бархатистым. Он провёл кончиками пальцев по линии губ Саэ, его голос стал тише, почти заговорщицким. — Я хочу, чтобы твои губы узнали вкус моей власти. Позволь мне войти в тебя так, как этого не делал ещё никто. Саэ застыл, его глаза расширились от шока и отвращения. — Что? Я не... понимаю. — Поймёшь, — парировал Банни, и в его тоне была холодная, терпеливая настойчивость. — Я покажу. Сначала… открой рот. Саэ сжал губы. Банни вздохнул. — Не заставляй меня, — он мягко, но твёрдо сжал его челюсть большим и указательным пальцами, заставляя рот приоткрыться. — Вот так. Не бойся. И прежде чем Саэ успел что-либо сделать, Банни ввёл в его рот два своих пальца. Указательный и средний. Они упирались в язык, исследуя влажную теплоту. — Видишь? Ничего страшного, — бормотал Банни, а его другая рука снова подняла камеру. Он ловко навёл её, поймав в кадр своё запястье и лицо Саэ с полуоткрытым ртом, зажатыми чужими пальцами. Щелчок. Звук был приглушённым, интимным. — Ты выглядишь… потрясающе. Он вынул пальцы. Саэ попытался отвернуться, кашлянув, но Банни удержал его за подбородок. — Теперь ты знаешь, как это будет. Расслабься. Это будет… проще, — его голос звучал обманчиво утешительно.  — И не забывай, я хочу видеть твои глаза. Он не стал ждать согласия. Его рука на затылке Саэ была не грубой, но неумолимой, направляющей. Когда Саэ почувствовал инородное, чуждое прикосновение у своих губ, его тело напряглось в едином порыве отторжения. Но Банни был терпелив. Он не торопил, не давил. Он тихо инструктировал, его голос был ровным, как у хирурга. "Не зубами. Глубже. Да, вот так". И он снимал. Щелчок. Крупный план сжатых век Саэ. Щелчок. Его собственные пальцы, вплетённые в светлые волосы. Щелчок. Каплю слюны на подбородке, блестящую в лунном свете. Когда всё закончилось, Банни откинулся назад, проводя рукой по спутанным волосам Саэ. На его лице была странная смесь усталости, глубокого удовлетворения и той самой, всепоглощающей одержимости. — Сегодня... ты был совершенен, — выдохнул он, целуя его в висок. Он поднялся, поправил одежду и ушёл, оставив Саэ лежать на холодном полу в растерзанном алом шёлке, с привкусом соли и унижения на губах. Банни снова добился своего.

7

Последние дни висели над Саэ тяжёлым, неподвижным воздухом перед грозой, которая так и не разражалась. Он не мог назвать это просто унижением. Унижение было на аукционе, в онсэне, в каждом публичном касании Банни. Это было иным. Это было осквернение. Не насилие грубой силы, а насилие холодного, методичного любопытства, превращающего самоё интимное сопротивление в часть коллекции. После той ночи тело Саэ помнило всё с унизительной чёткостью. Не только боль. Её почти не было, в том-то и был ужас, а ощущения. Шершавость шёлка алой ткани на голой коже. Давящая теплота ладоней Банни, поправлявших его позу как у манекена. Металлический вкус и… другая текстура, чужая и враждебная, на языке, в горле. Чувство, от которого его желудок сжимался даже спустя дни, стоило ему об этом случайно вспомнить. И щелчки. Тихие, сухие, бесстрастные щелчки затвора, которые фиксировали каждый его слом, каждый подавленный спазм, каждый момент, когда его воля превращалась в пыль. Он отмывался долго стоя под почти кипятком, пока кожа не становилась красной и болезненной. Но чувство запачканности не уходило. Оно было не на коже, а где-то глубже. Будто объектив камеры заглянул не просто в его тело, а в ту самую скрытую часть души, где таилась последняя крупица приватности, и засветил её, выставил на холодный свет. В доме он стал призраком. Не тихим, а абсолютно бесшумным. Он не просто избегал Банни. Он растворялся в пространстве при его приближении. Его взгляд, если их глаза случайно встречались, был пустым. Как у дорогой фарфоровой куклы, у которой вынули стеклянные глаза и оставили лишь тёмные дыры. Он выполнял всё. Приходил на завтрак, ходил на уроки каллиграфии, гулял по саду. Но делал это с механической точностью автомата. Время тянулось, не оставляя ничего после себя.Одно из таких утр, бесцветное и тихое, завело Саэ на кухню. Он не искал еды или компании. Он просто брёл, и дверь оказалась на пути. Воздух здесь пах тёплым паром от риса, острым соевым соусом, простотой, которая казалась изгнанной из остальных комнат. Слуги замерли на секунду, увидев его. Девушки опустили глаза, их движения стали резкими, неуверенными. Лишь Юки, мешая что-то в миске, слегка кивнула в его сторону, не прерывая работы. Она была островком привычного бесстрастия в этом внезапно всполошившемся мире. Саэ прислонился к косяку, наблюдая, как ловкие руки растирают васаби, режут рыбу тончайшими, почти прозрачными ломтиками. Мелькали ножи, звенела фарфоровая посуда. Его взгляд скользил по полкам, по блестящим медным кастрюлям, и наконец, зацепился за единственное яркое пятно в этой монохромной суете. Отрывной календарь на стене на котором была репродукция горы Фудзи и большие, жирные цифры. 10 октября. Он застыл. "А... мой день рождения уже сегодня?" промелькнуло где-то на задворках сознания, тихо и безэмоционально. Он долго смотрел на дату, пытаясь вызвать в себе что-то. Хоть что-то. Внутри была только знакомая, гулкая пустота. — Какая-то важная дата, молодой господин? — спокойный голос Юки вывел его из ступора. Саэ перевёл на неё взгляд. В её глазах был выжидающий интерес. Он покачал головой. Словно отряхиваясь от наваждения. Потом, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел, оставив за спиной лёгкий вздох облегчения от одной из служанок и стук ножа по разделочной доске, вновь набиравший свой обычный ритм. Юки поставила поднос с чаем в кабинете. Банни, уткнувшись в бумаги, машинально поблагодарил. — Молодой господин сегодня на кухне был, — тихо произнесла она. — Долго смотрел на календарь. На сегодняшнюю дату. Банни оторвался от документов. — На дату? Какую? — Десятое октября. Он откинулся на спинку кресла, лицо его на мгновение стало отсутствующим. Где-то он это видел... В памяти щёлкнуло. Он встал, подошёл к шкафу и через минуту держал в руках папку с документами. Палец скользнул по строчке свидетельства о рождении. Дата рождения: 10 октября. Уголок его рта дёрнулся в странной улыбке. Так вот почему тот призрак застыл у календаря. — Понятно, — сказал он, закрывая папку. — День рождения. Уже шестнадцать лет исполняется. Сделайте ему что-нибудь... праздничное. Пирожное, торт, что он захочет. Юки кивнула и вышла. Вечером Юки без слов проводила Саэ в чайную комнату. На низком столике стоял небольшой, идеально гладкий торт в европейском стиле с одной тонкой свечкой. У приоткрытой сёдзи, спиной к комнате, стоял Банни. Услышав шаги, он повернулся. На его лице была лёгкая, натянутая улыбка, не достававшая до глаз. — С днём рождения cariño — произнёс он, и в его голосе звучала неискренняя торжественность. Саэ бросил на Юки быстрый, хмурый взгляд. Немой укор за то, что она сообщила. Та встретила его взгляд с привычным бесстрастием, но в глубине глаз мелькнуло что-то вроде извинения или усталого понимания. — Выйди, — тихо сказал Банни, не глядя на служанку. Та склонилась и исчезла. Банни подошёл, положил руки на плечи Саэ и нежно, но с непререкаемым давлением подвёл его к столу. — Ну же. Задуй. И загадай желание. Всё как положено. Саэ стоял, глядя на колеблющееся пламя. Какое желание? Чтобы всё это никогда не происходило? Оно были неисполнимым. Он наклонился и резко, без усилия, задул свечу. Дымок тонкой струйкой пополз вверх. Он ничего не загадал. — Молодец, — сказал Банни, оставив лёгкий поцелуй на щеке Саэ. Он достал из кармана кимоно маленькую шкатулку, открыл её. Внутри на чёрном бархате лежала золотая заколка для волос с изумрудом. Дорогая, холодная, абсолютно безличная. Украшение для украшения. — Это тебе. Саэ взял шкатулку. Металл был холодным. Он чувствовал его вес, стоимость, полную ненужность. — Спасибо, — произнёс он сухо, без интонации, и отставил шкатулку в сторону, даже не взглянув на подарок как следует. Неловкая пауза повисла в воздухе. Банни, казалось, ждал чего-то большего. Хотя бы капли прежнего огня, протеста, чего угодно. Но встретив пустой взгляд, он лишь слегка сжал губы. — Ну, наслаждайся тортом, — бросил он уже другим, будничным тоном. И он ушёл, оставив Саэ одного в сладко пахнущей комнате с недоеденным символом праздника, который был не праздником, а ещё одним напоминанием. Напоминанием о том, что даже его собственное рождение теперь было обставлено, упаковано и преподнесено ему как милость хозяина дома. Он не тронул торт. Он просто сидел, глядя на заколку в шкатулке. Дорогая безделушка для дорогой игрушки. Подарок, который был не для него, а для успокоения совести того, кто его подарил. Внутри не было ни злости, ни обиды. Только тяжёлое, тошнотворное ощущение, что его границы размылись ещё немного. И что следующий год, если он наступит, будет таким же. Банни продолжал наблюдать за этой трансформацией с клиническим интересом. Он пытался спровоцировать реакцию нежным касанием за ужином, вопросом об уроках, внезапным подарком в виде новой кисти. Саэ реагировал ровно так, как от него ждали. Кивал, говорил "спасибо", позволял прикоснуться, не отстраняясь, но и не отвечая. В нём не было борьбы. Была бездна вежливого отчуждения. И это, как ни парадоксально, начало бесить Банни больше открытого бунта. Сломить сопротивление было триумфом. Иметь дело с живым трупом дурной вкус. Он отступил, оставив Саэ в его новой, ледяной скорлупе. А внутри скорлупы дни просачивались, как вода сквозь песок, не оставляя следа. Утро. Однообразный завтрак в тишине. Библиотека. Книги, слова в которых сливались в серую массу без смысла. Сад. Идеальные линии сосен, неподвижная гладь пруда, карпы, бесконечно плавающие по кругу. Обед. Вечер. Ужин. Молчание. Комната. Темнота. И вот, в это болото предсказуемости упал камень. Банни появился в дверях гостиной уже одетым. Не в домашний хаори, а в строгий костюм цвета мокрого асфальта, под которым угадывался идеальный разрез жилетки. Его волосы были убраны назад, обнажая шрам и делая взгляд ещё более безжалостным. В руках он поправлял дорогие часы. Внутри Саэ что-то дрогнуло, едва заметная искра, прежде чем разум успел её погасить. Выход. Он даже не осознал, как ноги сами понесли его через комнату, пока он не замер в нескольких шагах. — Куда-то собираешься? — голос прозвучал тише, чем он хотел, выдавая не праздное любопытство, а ту самую жажду, которую он сам в себе боялся признать. Банни поднял на него взгляд. В его красных глазах не было удивления, лишь привычная, холодная оценка. — На мероприятие. Собрание импортёров антиквариата. Скучнейшая бюрократия, — произнёс он ровно, как бы делая одолжение, сообщая очевидное. — Я… тоже пойду? — слова выскочили сами, голос прозвучал почти детски-наивно. В нём было что-то от того Саэ с берега, который не знал правил игры. Банни замер. Он медленно опустил руку. Его взгляд стал пристальным, сканирующим, будто он рассматривал редкий, внезапно проявившийся изъян на любимой вазе. — Нет, — ответил он просто, и это слово упало между ними тяжёлым, полированным камнем. — Ты останешься дома. Удар был тихим и точным. Саэ почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опускается у него в груди. Он не осознавал, насколько он привык к этим выходам в свет, к этому призраку свободы и... к возможности украдкой обменяться взглядом с Шидо, пока эта возможность не исчезла. Банни заметил это. Он заметил мгновенное потускнение в его глазах, лёгкое опускание плеч. И этого было достаточно. — Что это? — его голос прозвучал тихо, но в комнате будто похолодало. Он подошёл ближе. — Ты выглядишь разочарованным. Неужели моей компании тебе уже недостаточно? Или, может быть, тебе не хватает чьей-то ещё? Саэ молчал, сжавшись внутри. — Скажи мне, — Банни наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Саэ. — Тебе так полюбились эти вечеринки? Или, может, полюбился тот, кто ищет там твоего общества? Ты скучаешь по его сладким речам? По его... комплиментам? — Нет! — вырвалось у Саэ, но в его собственном голосе прозвучала фальшь даже для него самого. Он попытался найти оправдание. — Просто... это единственное место, куда ты меня выводишь. Единственное, что отличается от этих четырёх стен. Мне надоело постоянно быть запертым здесь! Банни выпрямился, его лицо выражало холодное, безразличное понимание. — А, понимаю. Тебе "надоело". Ты хочешь новых впечатлений. Хорошо. — его улыбка была ледяной. — Как-нибудь я сведу тебя в другое место. Например в ботанический сад. Там тоже есть на что посмотреть. И там тебя никто не будет донимать неуместным вниманием. Не дав Саэ возможности ответить, он развернулся и ушёл. Саэ слышал, как хлопнула входная дверь, и остался сидеть в гробовой тишине дома-музея, который вдруг снова стал для него тюрьмой. Он смотрел в окно на закрытые ворота, и его грызло тихое, унизительное разочарование. Шидо парил среди гостей, его взгляд постоянно скользил по входной двери, выискивая знакомый силуэт в изысканном кимоно. Его не было. Напряжение росло с каждой минутой. Когда он наконец увидел Банни, одного, подходящего с бокалом вина, он не удержался. С подобострастной улыбкой он подошёл к нему. — Иглесиас-сан, всегда рад вас видеть. А где же ваш прекрасный супруг? Надеюсь, он не заболел? — его голос был полон притворным беспокойством. Банни повернулся к нему. Его улыбка была широкой, сверкающей и абсолютно фальшивой, как дешёвая бижутерия. — Шидо-сан, какая трогательная забота. Не беспокойтесь, с ним все в порядке. Он просто... отдыхает дома. Он сделал паузу, чтобы его следующие слова прозвучали с нужным весом. — И, если честно, я бы предпочёл, чтобы вы меньше интересовались содержимым моей личной жизни. Голова моёго супруга это моя собственность, и его мысли тоже. Я считаю дурным тоном пытаться заглядывать в чужие владения. Это может закончиться... недоразумениями, которые никому не пойдут на пользу. Всего наилучшего. Кивнув с ледяной вежливостью, Банни развернулся и отошёл, оставив Шидо с его притворной улыбкой, медленно сползающей с лица. Угроза была произнесена идеально в рамках приличий, но не оставляя сомнений в своей серьёзности. Вернувшись домой поздно вечером, Банни нашёл Саэ сидящим в темноте их спальни. Он прошёл мимо, не говоря ни слова, но торжество в его осанке было красноречивее любых упрёков. Он доказал свою точку и тому, и другому. Невезение Банни, как он это, наверное, внутренне обозначил, приняло новую, раздражающую форму. Он ожидал ярости, новой волны язвительного сарказма. Чего-то живого. Вместо этого он получил тишину. Та тишина, что воцарилась после той ночи, была не мирной. Она была плотной, ватной, поглощающей любые попытки контакта. Саэ не игнорировал Банни. Он выполнял все ритуалы с безупречной, холодной точностью. Приходил на завтрак, отвечал на прямые вопросы, позволял помогать себе с кимоно. Но в его ответах не было ни интонации, ни подтекста. Только слова, лишённые всего, кроме буквального смысла. Его взгляд, когда он всё-таки поднимал его на Банни, был подобен взгляду человека, рассматривающего узор на обоях. Без интереса, без оценки, без признания в нём человека. Это сводило с ума. Банни попробовал быть нежным. Вечером он пытался обнять Саэ, как раньше, положить руку на его холодное, неподатливое плечо, но тело не напрягалось и не отстранялось. Оно просто… было. Как мебель. Через несколько минут Банни убирал руку сам, раздражённо, чувствуя себя глупо. Слуги, чьи лица были бесстрастнее каменных масок, всё замечали. В воздухе витало новое напряжение. Не страх перед взрывом гнева хозяина, а недоумение перед этой ледяной, непробиваемой стеной. Юки, провожая Банни взглядом после очередной неудачной попытки завязать разговор за чаем, могла бы поклясться, что видела в его красных глазах не злость, а досадливое, почти детское разочарование. Его идеальный механизм дал сбой. После ещё одного утра, проведённого в гробовом молчании за завтраком, Банни отступил в свой кабинет. Дверь закрылась с тихим, но твёрдым стуком. Воздух здесь пахло старой бумагой и его собственным, выверенным порядком. Но сегодня этот порядок не приносил успокоения. Он подошёл к окну, глядя на безупречный сад, но не видел его. Перед глазами стояло лицо Саэ. Бледное, с опущенными ресницами, абсолютно пустое. И его левая рука. Та самая, которая так естественно держала палочки для еды этим утром. Держала, бросая вызов. Держала, словно это было её право. В висках застучало. Где-то глубоко, в подвале памяти, щёлкнул замок, и дверь, которую он завалил грудами денег, власти и эстетики, с треском распахнулась. Воспоминание обрушилось не картинкой, а ощущением. Сначала запах. Воска и ладана, густой, удушливый, пропитавший каждый камень их старого испанского дома. Потом звук. Свист воздуха, рассекаемого тонкой, гибкой линейкой из орехового дерева. Пальцы отца, длинные и сухие, как корни дерева, сжимают его левое запястье. Больно. Очень больно. Его выворачивают из-за стола. — La mano izquierda es la mano del Diablo. (Левая рука, рука Дьявола.) — отец произносит это с отвращением, будто держит в руках что-то склизкое и нечистое. — Es un defecto. Una vergüenza para esta familia. (Это дефект. Позор для этой семьи.) — Extiende la mano. (Протяни руку.) Он плачет, уже понимая. Тянет правую. Отец с силой отшвыривает её. — ¡La otra! (Другую!) Дрожа, он протягивает левую. Ладонь вверх. Белую, хрупкую. Удар. Огненная боль пронзает ладонь, отдаётся в локте, в зубах. Он вскрикивает. — ¡Silencio! (Тише!) — шипит отец. — Debes estar agradecido por la misericordia que Dios me otorgó para no ahogarte al nacer como a un gatito ciego. (Ты должен быть благодарен за милость, которую Бог даровал мне, чтобы я не утопил тебя при рождении, как слепого котёнка.) Второй удар. Костяшки пальцев. — Un hijo zurdo un castigo divino. Una mancha en el honor. (Сын-левша божественное наказание. Пятно на чести.) Третий удар. Основание ладони. — Pero yo te purificaré. Te haré correcto. (Но я очищу тебя. Сделаю правильным.) Каждый удар сопровождался монотонным, методичным бормотанием молитвы. Боль смешивалась со стыдом, со страхом, с чувством глубокой, врождённой неправильности. Он был дефектным. Греховным. Его само существование было оскорблением для Бога и семьи. И только боль, дисциплина, абсолютное подчинение правой руке могли искупить этот грех. — Nunca más. Nunca más usarás esa mano abominable. ¿Entendido? (Никогда больше. Никогда больше ты не воспользуешься этой отвратительной рукой. Понял?) Он кивал, захлёбываясь слезами и соплями, держа распухшую, пылающую ладонь прижатой к груди. — Ahora, escribe. Con la mano correcta. (А теперь пиши. Правильной рукой.) Он брал перо в неуклюжие, онемевшие пальцы правой руки и начинал выводить кривые, дрожащие буквы, ненавидя их, ненавидя перо, ненавидя руку, ненавидя себя. Банни резко выпрямился. Он глубоко вдохнул, выравнивая тяжёлое дыхание. Глаза его снова стали твёрдыми, как гранит. Временная слабость прошла. Ему надо что-то сделать. И вот, в одно утро, после особенно мучительного завтрака, где тишина звенела, как надтреснутый хрусталь, Банни сдался. Он отодвинул свою чашку, поставил её на блюдце с чуть болеё громким, чем обычно, стуком, и произнёс ровно, глядя в окно: — Юки. Вечером будет приём. Приготовьте для Саэ вечернее кимоно. Саэ, услышав это, не среагировал. Он почувствовал не облегчение, а холодный укол подозрения. Это ощущалось как ловушка, чтобы вытащить его из скорлупы и снова получить над ним власть через публичное унижение. Он поднял глаза и встретил взгляд Банни. Тот уже смотрел на него, и в его глазах читалась не уступчивость, а усталое торжество стратега, который меняет тактику, но не цель. Однако Саэ не был просто призраком в прямом смысле. Призраки бесцельны. Он стал тенью с намерением. Его молчание и отстранённость были не концом, а новой, совершенной маской, под которой кипела холодная, аналитическая работа. Пока Банни раздражался его ледяной вежливостью, Саэ вёл тихую инвентаризацию реальности. Он изучал дом как сложный механизм, выискивая люфты в его безупречных шестерёнках. Слуги превратились для него не в людей, а в элементы расписания. Юки появлялась у его покоев каждое утро с пугающей пунктуальностью. У неё был послеобеденный перерыв, когда она исчезала в своей комнате в западном крыле. Вечером она всегда докладывала Банни, стоя у двери кабинета ровно столько времени, сколько требовалось для краткого, сухого отчёта. Младшие служанки приходили на уборку дважды в день. Одна из них, Токико, была слабым звеном. Она ворчала под нос на скрипучие половицы и забывала полностью закрывать дверь в кладовую со средствами для уборки. Телохранители представляли особый интерес. Массивный испанец сопровождавший его на улицу, был силён, но предсказуем. Он проверял телефон через равные промежутки, отлучался в одно и то же место во время уроков Саэ. Японец ночной страж, ходил по саду по чёткому, неизменному маршруту. Его патруль был цикличным, как движение часовой стрелки. Были моменты, когда его взгляд не охватывал дальний угол у задней стены, скрытый разросшимся клёном. Сам дом постепенно раскрывал ему свои секреты. Не все половицы были бесшумны. Третий паркет у окна в библиотеке предательски скрипел. Ключи. У Юки была тяжёлая связка. Она не расставалась с ней почти никогда, кроме того времени, когда принимала ванну. Тогда связка лежала в верхнем ящике её комода в комнате, дверь в которую иногда, по забывчивости, не запиралась до конца. Саэ ничего не записывал. Он строил карту в уме, день за днём, наблюдая из-под прикрытия книги или глядя в окно с видом погружённого в меланхолию юноши. Его отстранённость была идеальным камуфляжем. Он чувствовал, что любая информация когда-то пригодиться. Воздух в приватном клубе был густым от дыма сигар и запаха выдержанного виски. Это была не официальная вечеринка, а неформальная встреча узкого круга, и правила здесь были призрачными, размытыми алкоголем и взаимной снисходительностью. Банни, слегка опьяневший и погружённый в жаркий спор о квотах на импорт с седовласым промышленником, наконец-то ослабил свою железную хватку. Почувствовав лёгкость, головокружение от третьего бокала, который Банни подливал ему с методичной, неотвратимой щедростью, Саэ тихо сказал: — Мне нужно выйти. Банни лишь отмахнулся, не прерывая аргумента. Войдя в прохладную, отделанную чёрным мрамором уборную, он на секунду прислонился к стене, закрыв глаза. Одиночество. Тишина. Он сделал шаг к раковине, чтобы плеснуть воды в лицо, но дверь снова открылась. Сердце его ёкнуло, приготовившись к ледяному голосу Банни. Но это был не он. В проёме стоял Шидо. Его лицо, обычно замаскированное учтивой сдержанностью, озарила такая откровенная, ничем не прикрытая улыбка облегчения и радости, что у Саэ перехватило дыхание. Шидо быстро вошёл, прикрыв за собой дверь, и оказался между Саэ и выходом, словно одновременно блокируя путь и создавая барьер от внешнего мира. — Прошу прощения, я не хотел пугать, — его голос был тихим, но вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Когда я увидел вас сегодня... это было как если бы в эту душную комнату наконец ворвался ветер с моря. Простите за пафос, но эти недели молчания, это пустое место на каждом приёме... это было невыносимо. Саэ молчал. Алкоголь и неожиданность сделали его уязвимым. Он не был готов к такой прямой атаке. — Я начал думать, что он спрятал вас навсегда. Сделал своей личной тайной, — Шидо сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до опасной. Его глаза, тёмные и горящие, сканировали лицо Саэ. — Я искал вас. Везде. И везде видел лишь его самодовольную усмешку. Вы стали... навязчивой идеей. Тишиной, которую я ищу в самом громком зале. — Шидо-сан... — попытался остановить его Саэ, но голос его дрогнул, выдавая слабость. — Нет, позвольте мне, — мягко, но неумолимо прервал Шидо. — Вы сегодня заметно... не в себе. — его взгляд стал пристальным, аналитическим. Саэ отвёл взгляд, чувствуя, как жар стыда и головокружения накатывает новой волной. Именно в этот момент его тело предательски качнулось. Шидо тут же, без лишних слов, осторожно, но твёрдо взял его под локоть, поддерживая. — Вам нужен воздух. Сейчас же. Саэ отдёрнул руку. — Я... могу сам. — пробормотал он. Шидо виновато отступил на шаг, но все равно помог вывести его из уборной, но их путь на балкон лежал через край зала. И тут их перехватил тот самый гость, Сузуки, с липкой улыбкой и мутным от коньяка взглядом. — О, а мы куда это? — он барражировал перед ними, его взгляд скользнул по бледному лицу Саэ и цепкой руке Шидо. — Неужто молодому господину плохо? Позвольте, я помогу... Его рука, тяжёлая и влажная, легла Саэ на спину, начав скользить к талии. Саэ попытался отстраниться, но мир плыл, и его движение было слабым, беспомощным. — Оставьте... меня, — пробормотал он, но слова заплетались. Шидо встал между ними, его поза мгновенно изменилась. Спина выпрямилась, голос стал ледяным и режущим, как сталь. — Сузуки-сан, вас, кажется, ищут. Мы разберёмся сами. — это была не просьба, а приказ, завёрнутый в безупречную вежливость. Тот замер, недовольно хмыкнув, но под давлением стального взгляда Шидо отступил, нехотя попевавшись прочь. Не теряя ни секунды, Шидо, всё так же крепко держа Саэ под руку, почти провёл его через боковую дверь на затенённый балкон. Ночной зимний воздух ударил в лицо, резкий и холодный. Саэ сглотнул, чувствуя, как тошнота отступает, сменяясь дрожью. Шидо подвёл его к массивной каменной парапетной стене в дальнем, неосвещённом углу, где их скрывали тени от огромной вазы с рододендронами. — Опирайтесь. Дышите медленно. Саэ прислонился спиной к прохладному камню, закрыв глаза. Шидо не отпускал его локоть, его присутствие было твёрдой точкой опоры в плывущем мире. — Простите... за беспокойство, — выдохнул Саэ, его голос был хриплым. — Не извиняйтесь, — ответил Шидо, и его голос вблизи звучал тихо, но с новой, незнакомой Саэ интонацией сбрасывая светскую оболочку, он стал прямым, почти суровым. — Он что, намеренно напоил вас? Саэ, всё ещё с закрытыми глазами, слабо кивнул. — Думает... я не понимаю. Хочет, чтобы я совершил ошибку. Чтобы все видели... — Он хочет сломать ваш дух, потому что не может контролировать вашу волю, — тихо, но чётко сказал Шидо. — Это старая тактика. Опустить, чтобы потом легче было вести на поводке. — он помолчал, а затем, движением быстрым и решительным, его свободная рука поднялась. Но вместо тыльной стороны ладони, его пальцы мягко, почти невесомо коснулись виска Саэ, отодвинув выбившуюся прядь волос. Прикосновение длилось мгновение, но было невероятно интимным, обжигающе тёплым на холодной коже. — Но вы не сломаетесь. Я в этом уверен. Саэ открыл глаза. В полумраке его бирюзовые глаза, широкие и влажные от слабости и этого внезапного признания, смотрели прямо на Шидо. Все барьеры, вся ледяная защита были смыты алкоголем и этим моментом предельной уязвимости. — Я тоже... заметил ваше отсутствие, — прошептал он, и в этих словах была вся тоска по тому единственному взгляду, который видел в нём человека. Глаза Шидо вспыхнули таким интенсивным огнём, что, казалось, они могли осветить весь тёмный угол. — Одни лишь эти искренние слова сделали все эти дни ожидания стоящими того. — его голос сорвался на низкий, сдавленный шёпот. Он всё ещё держал его за локоть, и его пальцы слегка сжались. — Я не оставлю вас. Ни с ним, ни здесь, ни в каком другом аду, куда он захочет вас поместить. Дайте знать если вам нужна ещё какая-то помощь. Он сделал шаг назад, вынужденно разрывая контакт, оглядываясь на дверь в зал. — Нам нужно возвращаться. Прежде чем он начнёт искать. — его лицо снова стало маской светской сдержанности, но в глазах ещё тлели угли только что проговорённой клятвы. — Можете идти? Саэ, всё ещё опираясь на стену, кивнул. Головокружение отступило, сменившись странной, ясной пустотой и жгучим следом от того прикосновения на виске. Они вернулись в зал, раздельно, с интервалом в несколько минут. Банни, заметив его возвращение, бросил на него тяжёлый, оценивающий взгляд. Саэ встретил его, и в его собственном взгляде уже не было прежней пустоты. Банни оторвался от беседы. Его красные глаза, блестящие от алкоголя и азарта спора, просканировали Саэ с ног до головы. Он уловил бледность, непривычную собранность в плечах, слишком прямой взгляд. И главное отсутствие той пьяной, податливой расслабленности, на которую он рассчитывал. Уголок его губ дрогнул в кривой, самоуверенной усмешке. Он сделал шаг навстречу и наклонился так, что его губы почти коснулись уха Саэ, а слова, пропитанные алкоголем и презрением, упали прямо в сознание: — Ну что, cariño? Голова уже не соображает, а ноги не слушаются? Похоже, моё вино оказалось крепче, чем твоя… выдержка. — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Я же предупреждал. В твоём положении нужно знать меру. А то выглядишь сейчас не как украшение, а как... слегка помятый десерт. Внутри Саэ всё закипело от чистой, белой ярости. Из-за того, что этот человек думал, будто победил, просто лишив его равновесия. Ярость была такой острой, что на мгновение протрезвила его лучше ледяного воздуха на балконе. Но он не выдал ни единым мускулом. Его лицо осталось маской вежливой отстранённости, лишь веки дрогнули, будто от усталости. Вместо ответа на колкость, он повернул к Банни голову. Его бирюзовые глаза, всё ещё немного затуманенные, но уже не беспомощные, встретились с красными. Голос Саэ был тихим, ровным и неожиданно твёрдым: — Я плохо себя чувствую. Хочу домой. Сейчас. Банни замер. Его усмешка сползла с лица. Он явно не ожидал этого холодного, прямого ультиматума, произнесённого с достоинством, которого, казалось бы, не должно было остаться в пьяном юноше. Его взгляд сузился, сканируя Саэ, пытаясь найти блеф. Но он видел лишь бледность, мелкую дрожь в сжатых на коленях пальцах и эту непробиваемую, ледяную решимость в глазах. — Конечно. Ты прав, ты выглядишь уставшим, — на удивление его голос внезапно стал мягким, заботливым, каким он бывал на публике. Он легко поднялся, положив руку на плечо Саэ в демонстративном жесте опеки. — Прошу прощения, господа, но моему супругу требуется отдых. До скорой встречи. Это была идеальная мимикрия под внимательного мужа. Но под этой маской Саэ почувствовал стремительный, холодный расчёт. Банни понял, что ситуация выскальзывает из-под контроля. Пьяный, обиженный Саэ на публике это риск. Их уход был стремительным и бесшумным. Банни не сказал ни слова в машине. Он сидел, глядя в окно, его профиль был резок и задумчив. Но как только дверь в их покои захлопнулась. Всё сразу изменилось. Ещё в прихожей, прежде чем Саэ успел снять обувь, железные пальцы Банни впились ему выше локтя, с такой силой, что боль пронзила до кости. Его потащило через коридор, не как человека, а как мешок с костями. — Вижу, ты настолько глуп, — голос Банни был низким, сиплым от виски и злобы, он шипел ему прямо в ухо, а дыхание опаляло кожу. — Даже не пытаешься скрыть, что не удержался без внимания своего дорогого любовника. Ты думал, я не заметил, как твои глаза бегали по залу, ища его? Как ты ожил, когда он подошёл? Саэ застыл, пытаясь вырваться из захвата, но Банни лишь сильнее вдавил пальцы в его мышцу, заставив ахнуть от боли. — Я... не искал, — выдавил Саэ, но его голос прозвучал слабо и неубедительно даже для него самого. — Лжёшь! — Банни резко дёрнул его, вталкивая в спальню. — Где вы были? На балконе? В уборной? Что он тебе нашептал? Какие сладкие обещания нарисовал в твоей пустой голове? Он не ждал ответов. Это был допрос, не требующий признаний. Каждое обвинение было ударом. Одной рукой он продолжал держать Саэ, другой начал срывать с него одежду. Пояс кимоно развязался с резким, рвущим шёлк звуком. Движения были резкими, грубыми, лишёнными даже намёка на ту ритуальную нежность, которую Банни иногда изображал. Это было обнажение не для близости, а для унижения, для демонстрации власти над тем, что скрыто. Саэ замер, подавленный шквалом. Его тело протестовало против боли в руке, против резких рывков, против леденящего стыда. Он пытался отвести взгляд, уставившись в узор на татами, но Банни вцепился ему в подбородок, грубо повернув лицо к себе. — Смотри на меня! — прошипел он. — Смотри, кому ты принадлежишь! Ты думаешь, он хотел бы тебя таким? Разодранным, пьяным, жалким? Он толкнул Саэ на футон. Тот упал неловко, ударившись плечом о пол. Прежде чем он успел хоть как-то группироваться, Банни был уже над ним, его вес пригвоздил Саэ к матрасу, а боль от резкого, насильственного проникновения вырвала из горла сдавленный, животный звук, которого он так стыдился. — Ты бы хотел, чтобы на моём месте был этот ублюдок, да? — Банни говорил сквозь зубы, его лицо, искажённое ревностью и яростью, было страшнее любой маски. Каждый толчок синхронизировался со словами. — Он бы ласкал тебя? Целовал? Говорил бы нежности, пока пользуется тобой? Боль была огненной и всепоглощающей. Грубые руки Банни держали его бёдра так сильно, что обещали синяки. Его собственное тело предательски реагировало на насилие диким смешением боли и физиологического отклика, от чего Саэ хотелось выть от стыда. Он зажмурился, пытаясь отключиться, но Банни снова и снова грубо поправлял его голову, заставляя смотреть на себя. И тогда его разум, загнанный в угол физической агонией и эмоциональным потрясением, нашёл единственный путь к спасению. Он сбежал. Сцена вокруг него расплылась. Давящий вес, грубые руки, искажённое лицо над ним. Всё это стало фоновым шумом. Вместо этого в его сознании, ярко и отчётливо, как вспышка, возник другой образ. Тёплые, нежные руки. Они скользят по его бокам не чтобы удержать, а чтобы успокоить. Губы касаются не его рта в захватническом поцелуе, а виска, там, где днём было то самоё прикосновение. И всё происходит иначе. В его воображении это не было страстью. Это было убежищем. Он углубился в эту фантазию, цепляясь за неё, как утопающий за соломинку. Каждый грубый толчок Банни в реальности становился в его голове иным движением. Каждое жгучее слово теряло смысл, превращаясь в далёкий гул, поверх которого звучал тихий, выдуманный шёпот: "Всё хорошо. Я здесь. Ты в безопасности". Его тихие вздохи и податливое тело были для Банни доказательством победы, подтверждением его прав. Он не знал, не мог даже заподозрить, что эта покорность была самой изощрённой формой предательства. Что его прекрасная вещь, лежал с ним, думая о другом мужчине. Он не понял, когда всё закончилось. Его сознание, разрываемое между невыносимой реальностью и спасительной иллюзией, просто отключилось. Последнее, что он смутно почувствовал, было внезапное прекращение движения, тяжесть, обрушившаяся на него, а затем пустота. Банни, истощённый алкоголем, выплеснутой яростью и этой странной, пустой победой, которая не принесла ничего, кроме горечи и усталости, тоже не смог удержаться. Его тело, подчиняясь животному истощению, отключилось почти сразу после того, как он почувствовал, как Саэ обмяк под ним. Он рухнул рядом, его дыхание было тяжёлым и хриплым, и через секунду погрузился в беспокойный, пьяный сон, полный своих собственных демонов. В комнате воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь неровным дыханием двух людей, лежащих рядом, но разделённых бездной насилия и внутреннего бегства. Саэ нашёл своё спасение в ментальной измене, в побеге в мир, где его не ломали. А Банни, даже одержав физическую победу, проиграл битву за то, что, как ему казалось, хотел больше всего. Контроль над самой душой своего возлюбленного. Теперь эта душа, раненая и напуганная, нашёл себе другое, пусть и воображаемое утешение. Холод пришёл первым. Сквозь тяжёлую дремоту просочилось ощущение льда под боками, въевшегося в голую кожу. Воздух в комнате застоялся сырой стужей. От щели под сёдзи тянуло морозной нитью, и эта нить оплела его целиком. Потом явилась боль. Глухая и разлитая. Голова гудела тяжёлым свинцом, виски стянуло тугим обручем. Каждый мускул ныл отдельно, особенно там, внизу живота, где оставалось эхо вчерашнего насилия. Он попробовал шевельнуться, и тело ответило слабой, бесполезной дрожью. Кожа горела изнутри, а сверху её обволакивал липкий холодный пот. Лихорадка. Он лежал, не открывая глаз, щекой прижавшись к гладкому татами, и слушал хрип своего собственного дыхания. В голове плавали обрывки. Грубые руки, голос Банни, свой собственный побег в воображаемые объятия. А потом тишина. И этот пронизывающий холод. Матрас рядом подался. Кто-то двинулся, повернулся. Привычная тяжёлая рука легла на его плечо и замерла. Пальцы, тёплые и живые, коснулись ледяной кожи и не отдёрнули, а словно прилипли, изучая жар, бивший изнутри. Банни проснулся от странной тишины. Сначала он почувствовал холод, непривычный для спальни. Потом прерывистое, частое дыхание рядом. Он потянулся рукой, нащупал голое плечо. Оно было мокрым и обжигающе горячим. Его сознание, затуманенное вчерашним алкоголем и усталостью, на секунду отказалось понимать. Потом щёлкнуло. Он приподнялся на локте, моргнул, вглядываясь в полумрак. Саэ лежал на полу, без одеяла, без ничего. Бледный, почти синий на свету из щели. Дрожал. Воспоминания накатили разом. Его собственный пьяный голос, грубость, которую проявил. И этот холод. Он оставил его здесь. Голым. На полу. Лёгкое, почти незаметное движение и Банни уже сидел, смотря на Саэ широко раскрытыми глазами. Чистая, животная растерянность, быстро переходящая в панику. — Саэ? Голос сорвался, севший. Ответа не было. Банни сорвал с себя халат, накинул на Саэ, стараясь укутать плотнее. Его руки дрожали. Он приложил ладонь ко лбу. Сухой, опасный жар. В груди что-то сжалось, туго и болезненно. Он не думал. Наклонившись он поднял Саэ на руки. Лёгкого, беспомощного, горящего и ледяного одновременно и понёс. Босиком по холодному коридору, прижимая к себе, бормоча что-то бессвязное, сбивчивое. В комнате с камином ещё тлели угли. Он уложил Саэ на ковёр перед очагом, сам бросился раздувать огонь, подбрасывать поленья. Пламя вспыхнуло, осветив бледное лицо, синеву под глазами. — Юки! — голос его прозвучал резко, почти срываясь. Она тут же оказалась на пороге. — Одеяла. Тёплую одежду. Сейчас. Пока служанка скрылась, он набрал в таз тёплой воды, нашёл полотенце. Вернулся к камину. Развернул халат, увидел кожу. Мурашки от холода, липкий пот, следы. Его пальцы, обычно твёрдые и уверенные, дрогнули. Он начал обтирать Саэ. Каждое движение было сосредоточенным, почти ритуальным. Он промокал лоб, шею, грудь, осторожно проводил по рукам. Избегая лишних прикосновений боясь сделать больно даже тканью. И тут, глядя на это хрупкое тело, которое он так часто использовал как доказательство своей власти, его накрыло простой и страшной мыслью. Он обращался с ним как с вещью. От глупости. От ревности. От того, что забыл, что у него есть предел. И тогда останется лишь пустота. Та самая, от которой Банни бежал годами. Он замер, сжимая мокрое полотенце. Он понял, что продолжать так значит потерять всё. То немногое, что стало ему дороже контроля. Банни накинул на Саэ принесённое Юки тёплое кимоно, укутал в одеяла. Потом лёг рядом. Не обнимая. Просто близко, чтобы своим теплом и теплом камина окружить его. Смотрел на его профиль в отсветах пламени и тихо, почти беззвучно, выдохнул: — Прости. Тёплый сумрак комнаты был густым и пах лекарственной горечью, смешанной с дымом кедра из камина. Весь день Саэ проваливался в тяжёлые, не приносящие покоя сны, где холод и жар смешивались в бесконечную дрожь. К нему приходил доктор с бесстрастным лицом. Шуршал бумажками, слушал сердце и оставил рекомендации. Банни отправил телохранителя в город, а сам отменил все встречи и телефонные звонки. Он сидел в кресле у стены, не двигаясь, глаза прикрыты. Лишь изредка он вставал, чтобы поправить одеяло на плече Саэ, прикоснуться тыльной стороной ладони к его лбу, проверить жар. Движения были осторожными, почти робкими. Когда Саэ наконец открыл глаза, в комнате уже сгущались вечерние тени. Первым пришло осознание тела которое всё ещё болело, но теперь боль была притуплённой, разлитой. Голова отяжелела, а в горле стояла сухость и лёгкая перхота. Он повернул голову и увидел Банни. Тот сидел всё в том же кресле. Он смотрел на Саэ. Его лицо было усталым, а взгляд странным. Почти растерянным. Он заметил, что Саэ проснулся, и слегка подался вперёд. — Ты... проснулся, — голос его был тихим, без обычной бархатистой уверенности. Он сделал паузу, словно подбирая слова. — Как себя чувствуешь? Саэ не ответил. Он просто смотрел на него, глаза были пустыми, без выражения. Банни пошевелил губами, будто хотел что-то добавить, но снова остановился. Видно было, как он внутренне борется с привычным тоном приказа, с желанием взять контроль. Вместо этого он спросил ещё тише: — Хочешь пить? Или... есть? Доктор сказал, нужно восстановить силы. Молчание. Саэ отвернулся к стене, уставившись в узор деревянной панели. Его спина, даже под одеялом, была прямым, непреодолимым барьером. Банни застыл. На его лице мелькнуло беспомощная грусть. Он медленно кивнул, будто разговаривая сам с собой. — Понятно, — произнёс он почти шёпотом. Он поднялся с кресла, его движения были тяжёлыми, лишёнными обычной грации. Постоял ещё мгновение, глядя на затылок Саэ, словно надеясь, что тот всё же обернётся. Не дождавшись, тихо выдохнул. — Если тебе что-то понадобится, Юки будет рядом. Я... дам тебе время. Он развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь. Саэ остался один, и только тогда его тело расслабилось на долю миллиметра от простого отсутствия присутствия. Воздух в комнате, казалось, стал чуть легче, но пустота вокруг всё равно давила. Спустя пару минут дверь бесшумно отодвинулась. В проёме, держа на лакированном подносе чашку с парящим бульоном и сухариками, стояла Юки. Её лицо, обычно застывшее в бесстрастной маске слуги, казалось чуть менее напряжённым. Она вошла, поставила поднос на низкий столик у татами. — Молодой господин, вы должны поесть. Бульон лёгкий, но питательный. Вам нужно восстановить силы. — заговорила она, домашним тоном. Саэ, опираясь на локоть, смотрел на неё с нескрываемым изумлением. Он молчал пару секунд. — Похоже, он разрешил вам говорить, — произнёс он сухо, но без прежней привычной колкости. В его голосе было скорее удивлённое наблюдение. Юки слегка склонила голову, не отрицая. — Господин... очень винит себя за то, что произошло. Он желает для вас только лучшего. Саэ фыркнул. Слабость делала его резкость менее убедительной. — Он и должен винить себя. — Он просидел здесь весь день. Не отходил. Отменил все дела. — мягко добавила она. — Чтобы контролировать процесс выздоровления своей собственности? — Саэ взял чашку, руки дрожали, но он крепко сжал пальцы. Бульон пах укропом и курицей, запах был на удивление живым и простым. — Чтобы быть рядом, если вам станет хуже, — поправила Юки. В её тоне не было упрёка — Он боялся. — Боялся, что сломает игрушку окончательно? — Саэ сделал глоток. Тёплая жидкость обожгла горло приятным теплом. Юки на мгновение задумалась, её пальцы поправили складку на рукаве кимоно. — Игрушки не болеют, молодой господин. Не дрожат во сне и не зовут... кого-то другого в бреду. Саэ замер с чашкой у губ. — Я... звал кого-то? — Нет, — Юки быстро покачала головой, и в её глазах мелькнула тень чего-то, похожего на жалость. — Вы просто… звали. Вообще. Так, как зовут, когда очень страшно и очень одиноко. Господин слышал это. Он… не знал, что делать. Потому и сидел здесь. Он сожалеет. — Сожалеет, — повторил Саэ. Рука чуть дрогнула. — Удобная позиция. — Он переступил черту, которую сам же провёл. И теперь не знает, как вернуться назад. — спокойно сказала Юки. Саэ отпил ещё глоток. — Он всегда знает, что делать. — Со свитками и контрактами да, — согласилась Юки. — С живым человеком, которого сам же довёл до лихорадки... Это другое. Саэ поставил чашку. В горле стоял ком. От бульона или от слов, он не мог понять. — И что теперь? Будет внезапно заботливым, пока я не "исправлюсь"? — Теперь вам нужно набраться сил, — Юки снова стала служанкой, отступив на шаг. — Чтобы у вас был выбор. Какой бы вы ни сделали. Саэ медленно оставил пустую чашку, его взгляд стал пристальным, аналитическим. — Зачем ты его защищаешь? — спросил он тихо, но чётко. — Это он просил рассказать мне, как он страдает и жалеет? Чтобы я смягчился? Юки не отвечала сразу. Она взяла пустую чашку, поставила её на поднос. Движения были методичными, дававшими время на раздумье. — Нет, — наконец сказала она, не поднимая глаз. — Он не просил меня ничего говорить. Кроме того чтобы держать вас в тепле и делать всё, что вы попросите. Она выпрямилась, её тёмные, спокойные глаза встретились с его взглядом. — Тогда зачем? — не отступал Саэ. — Зачем рассказывать мне, как он сидел у моей постели? Как он сожалеет? Разве это не защита? Юки на мгновение задумалась, её лицо, обычно бесстрастное, стало чуть более живым, открытым. — Потому что вы оба сейчас похожи на раненых зверей в одной клетке, — сказала она ровно. — Он потому что наконец понял, что кого-то может потерять. Вы потому что боитесь даже того малого тепла, которое он пытается дать, видя в нём новую ловушку. И пока вы оба будете молчать и пялиться друг на друга в темноте, ничто не изменится. Она сделала небольшую паузу, словно взвешивая, стоит ли продолжать. — Я служу в этом доме давно. Видела, как господин Иглесиас привозил картины, вазы, статуи. Он всегда знал, как их чинить, если они трескались. Знает, как вести переговоры, как заключать сделки. Но человека... человека он не знает, как чинить. Я говорю это не чтобы вы его пожалели, — её голос стал твёрже. — А чтобы вы знали. Чтобы вы видели не только тюремщика, но и того, кто сам запер себя в собственной тюрьме правил и контроля. Возможно, это знание когда-нибудь... даст вам больше власти, чем вы думаете. Саэ слушал, не перебивая. В её словах не было лести. Была трезвая, почти безжалостное ровное утверждение. — Ты думаешь, если я увижу его слабость, то перестану бояться? — спросил он наконец. — Нет, — покачала головой Юки. — Но, возможно, вы перестанете видеть в нём только силу. А там, где есть слабина, всегда есть... возможность. Для чего угодно. Для побега. Для переговоров. Даже для перемены правил игры. Она взяла поднос, поклонилась. Их взгляды встретились на долю секунды. В тёмных глазах Юки не было ничего кроме понимание. Понимание правил игры. — Спасибо, Юки, — сказал он неожиданно мягко. — За бульон. И за… разговор. Она ответила почтительным поклоном. — Всегда к вашим услугам, молодой господин. Позовите, если понадобится ещё что-то. — Она вышла, оставив дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы слышать, если он позовёт. Саэ сидел, глядя на огонь в камине. Слова Юки висели в воздухе, как тот самый пар бестелесные, но ощутимые. Банни почти неслышно, отодвинул дверь и вошёл. Его шаги были бесшумными. Он остановился у порога на мгновение, его красный взгляд скользнул по фигуре Саэ, укутанного в одеяла перед камином, оценивая, запоминая детали. Бледность, тени под глазами, но уже не тот смертельный озноб. Он подошёл и опустился на татами напротив, сохраняя дистанцию, но нарушая уединение. Сначала он просто сидел и молча смотрел. Его лицо было маской спокойствия, но в уголках рта и в напряжении челюсти читалось внутреннее борение. — Температура уже спала, это хорошо… — его голос прозвучал тихо, ровно, почти бытово. Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть. — Как себя чувствуешь? Саэ не сразу отреагировал. Он перевёл на него взгляд. Сухой, лишённый всякого выражения, будто смотрел на предмет интерьера. Банни кивнул, скорее самому себе, принимая к сведению. — Тебе чего-нибудь хочется? — спросил он, и в его тоне прозвучала осторожная, неуверенная попытка заботы, столь непривычная для него. Саэ просто покачал головой, опустив взгляд на узор одеяла. Банни снова кивнул. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая, нарушаемая лишь потрескиванием огня. Он сидел, его пальцы непроизвольно теребили складку на собственном кимоно. Он явно что-то обдумывал, взвешивал. — Больше не будем много пить… — начал он снова, и его голос приобрёл лёгкий, наставительный оттенок, словно он говорил о неправильно составленном контракте. — Это не очень хорошо. Из губ Саэ вырвался короткий, сухой, почти беззвучный хмык. Этого оказалось достаточно. Банни промолчал, пропуская этот укол мимо ушей, или делая вид. Он выпрямил спину, и его голос приобрёл ту самую, знакомую Саэ, "деловую" твёрдость, с которой он объявлял решения. — С этого момента, — произнёс он чётко, — Никакого перебора с алкоголем. А также… — он сделал микроскопическую паузу, — Ты пока будешь спать здесь. Отдельно. В тепле. Он замолчал, словно собираясь с духом для самого трудного, и добавил, уже чуть запинаясь, избегая прямого взгляда: — И… физические контакты будут только… по твоему согласию. Слова давались ему с видимым трудом, будто он насильно выдавливал их из себя. Но затем, будто спохватившись, что показал слабину, он поднял взгляд, и его голос снова зазвенел сталью, уже без тени сомнений: — Но я не хочу видеть тебя с этим уродом. Или слышать от тебя про него. Это был уже не компромисс, а ультиматум. Старая тактика. Саэ, до этого момента остававшийся почти недвижимым, поднял на него взгляд. В его бирюзовых глазах, всё ещё уставших, но уже ясных, вспыхнул холодный, острый огонёк. — Всё? — его голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая тишину. — Закончил диктовать новые правила? Банни слегка нахмурился. Это не была ожидаемая реакция. — Это не правила, — поправил он, и в его тоне зазвучало лёгкое раздражение. — Это просто… предостережения. Чтобы избежать подобных ситуаций в будущем. Саэ закатил глаза с таким выразительным, усталым презрением, что казалось, можно было услышать, как вращаются глазные яблоки. — Предостережения, — повторил он, и в его голосе зазвучала ядовитая насмешка. — Не сильно ты дружишь с коммуникацией. Совсем. Банни резко вдохнул. Его брови поползли вниз. Это уже было слишком. Прямое неповиновение, да ещё и с издёвкой. — Я пытаюсь, — его голос повысился на полтона, в нём прорвалась та самая, сдерживаемая до этого момента фрустрация, — Чтобы такого больше не повторилось! Чтобы ты не чувствовал себя плохо и чтобы я… Он резко замолк, словно укусив себя за язык. Челюсти его сжались так, что выступили бугры на скулах. — Чтобы ты не чувствовал себя виноватым? —  Саэ закончил за него. Голос его был ровным, холодным, без единой эмоциональной ноты Он выдержал паузу, давая этим словам вонзиться. — А теперь вместо того, чтобы просто сказать "прости", — он произнёс это слово с леденящей чёткостью, — Или хотя бы "я был сволочью", ты выдаёшь мне… регламент. По пунктам. Как будто я механизм, который починили, слегка смазали и теперь переводят на… щадящий режим. Банни застыл. Полностью. Казалось, он даже перестал дышать. Вся его уверенность, всё его бархатное спокойствие и показная строгость испарились, оставив после себя лишь пустоту и шок. Его красные глаза были широко раскрыты и прикованы к Саэ, но в них не было ярости. Было только чистое, неподдельное, оглушающее изумление. Его стратегия, его контроль, его попытка перевести всё в привычные ему рамки приказов и ограничений. Всё это было разбито вдребезги одним точным, беспощадным ударом прямо в самое уязвимое место. В его собственную, невысказанную, но очевидную вину. — Я понимаю как всё звучит не очень из моих уст, но я просто хочу...как то улучшить твоё самочувствие. — делая глубокий вдох, говорит Банни. Саэ сначала просто пялится на него. В его взгляде была смесь недоверия и холодного любопытства. Он будто видит перед собой не властного Банни, а какого-то другого, незнакомого человека, который пытается надеть маску заботы, но она ему явно мала и трещит по швам. — Улучшить моё самочувствие... Интересный выбор слов. Моё самочувствие улучшится не от твоего регламента. Оно улучшится от того, чтобы не быть экспонатом на твоих фотосессиях или разменной монетой в твоих деловых играх. Ты можешь "улучшить" это? Или твоё "улучшение" ограничивается тёплым бульоном и обещанием не лезть ко мне, пока я сам не соглашусь? — медленно, растягивая слова, с ледяной иронией сказал Саэ. Он делает паузу, его глаза становятся ещё острее. — Ты знаешь, что действительно улучшило бы моё самочувствие сейчас? Если бы ты вышел из этой комнаты и оставил меня в покое. Не на час. Не до завтра. А просто... перестал быть центром моей вселенной, вокруг которого я вынужден вращаться. По моему согласию... А если моё согласие будет всегда "нет"? Что тогда? — тише, но от этого ещё более пронзительно добавил он. Он откидывается назад на подушки, устало закрывая глаза на секунду, но затем снова открывает их, чтобы закончить мысль. — Ты не хочешь улучшить моё самочувствие. Ты хочешь улучшить своё. Ты хочешь перестать чувствовать эту... гадливость внутри после того, как зашёл слишком далеко. И ты думаешь, что следуя этой своей чудовищной, выверенной логике, ты сможешь это починить. —  спокойно, почти разочарованно сказал он. Слова Саэ повисли в комнате, острые и неопровержимые, как скальпель, вскрывший нарыв. Они били точно в цель, и Банни почувствовал, как под этим взглядом, под этой холодной логикой, почва уходит из-под ног. Но он не был бы тем, кто он есть, если бы позволил этому чувству захлестнуть себя полностью. Сначала его лицо ничего не выражало. Просто... пустота. Будто все внутренние процессы на секунду остановились. Затем, с почти механической точностью, по его чертам проползла волна осознания, что выбранная тактика здесь не сработала. И это понимание сменилось не яростью, а ледяным, тихим решением. Медленно, с преувеличенной, почти театральной грацией, он поднялся. Каждое движение было выверенным, полным показного достоинства. Он отряхнул несуществующую пылинку с рукава своего кимоно. — Как пожелаешь, — произнёс он. Голос был ровным. — Я вижу, твоё самочувствие, несмотря на улучшение температуры, всё ещё оставляет желать лучшего. Разум затуманен обидой и... усталостью. Он сделал паузу, позволяя этим словам, этим диагнозом, встать стеной между ними. — Я оставлю тебя отдыхать, — продолжил он, уже поворачиваясь к двери. Его спина была прямой, осанка безупречной. — Юки будет поблизости если понадобиться. Он сделал несколько бесшумных шагов к выходу. Его тень, отброшенная огнём камина, гигантской и уродливой заплясала на стене. У самого порога он замер, не оборачиваясь. Профиль его был резок в полумраке. — Однако, — его голос приобрёл ту самую, стальную ноту, которая не терпела возражений, — Моё условие насчёт Шидо Рюсея остаётся в силе. Это не обсуждается. Ни сейчас, ни когда твой разум прояснится. И, не дав ни секунды на ответ, не оглянувшись, он бесшумно вышел, с лёгким стуком дерева. Саэ остался сидеть в тишине, которую теперь нарушал лишь треск огня. Он заставил Банни отступить. Но странная, горькая пустота наполняла его вместо ожидаемого удовлетворения. Потому что он понимал, что Банни не проиграл. Он просто сменил поле боя. Тишина в доме была не гнетущей, а восстановительной. Саэ спал один, глубоко и без кошмаров, в комнате с камином. Юки приносила простую, но изысканную еду. Прозрачный бульон с парой креветок, нежные овощи на пару, сладкие рисовые шарики. Их разговоры были кратки, но в них появилась новая нота. Юки, пользуясь редкой бесконтрольностью, иногда, подавая чашку, говорила тихо: "Вы хорошо выглядите сегодня" или "Воздух в саду после дождя особенно свеж". Она же, без лишних слов, приносила книги из библиотеки. Саэ впервые за долгое время позволил себе роскошь ухода. Он долго лежал в горячей ванне, пока кожа не сморщилась. Позволил служанкам сделать ему тщательный массаж с ароматными маслами, и на этот раз его тело не напрягалось под их руками, а обмякло, отдавая накопленное за месяцы напряжение. Он физически восстанавливался. Банни, как тень, присутствовал в доме. Он работал в кабинете, его низкий голос изредка доносился по телефону. Он ужинал один. Их пути не пересекались. Это была не война, а перемирие по обоюдному молчаливому согласию. И вот, в один вечер, привычный звук. Скрип тормозов, хлопок двери машины. Банни уехал. В доме воцарилась особая звенящая пустота. Саэ не сразу вышел. Он несколько минут сидел, прислушиваясь к тишине, убеждаясь, что это не возможная ловушка. Затем, босиком, на цыпочках, он скользнул в коридор. Его первой и единственной мыслью был кабинет. Сёдзи был прикрыт, но не заперт. Он толкнул её, и она бесшумно подалась. Кабинет не изменился. Тот же запах старинной бумаги, лакированного дерева и дорогой кожи. Тот же безупречный, выверенный до миллиметра беспорядок коллекционера. Его взгляд, привыкший замечать детали, скользнул по знакомым предметам. Немного пыльный арбалет на стене. Громоздкий, с тёмным полированным ложем. Выглядел как дорогой декоративный аксессуар охотника за трофеями. Затем взгляд упал на катану в отдельной нише. Клинок, чище зеркала, лежал на подставке из чёрного лакированного дерева. Рядом висел сертификат подлинности. Саэ не стал долго задерживать себя из-за знакомых ему вещей. Главным магнитом был рабочий стол. Сердце Саэ забилось чаще от азарта охотника. Он подошёл к столу. Сначала он просто рыскал глазами по поверхности, затем начал осторожно открывать ящики. Руки его двигались плавно, он запоминал положение каждой вещи, чтобы потом вернуть всё точно на место. Он не знал, что конкретно ищет. Что-то, что возможно даст ему рычаг. Его пальцы скользнули по папкам. Он выдвинул один из нижних ящиков, где лежали судя по всему, архивы. Аккуратно, беря с краю, он достал несколько листов и быстро пробежался глазами по тексту, впитывая обрывки смысла: На бланке европейского аукционного дома: "...лот №47, пара ваз эпохи Цин, признаны экспертами поздней подделкой XIX века... инвестиция не оправдана, рекомендуем списание..." На полях чётким, размашистым почерком Банни было выведено: "Урок. Доверяй только своим глазам." Распечатка электронной переписки: "...поставка через порт Иокогама задержана. Таможня требует дополнительной сертификации на партию "декоративных камней". Ваш местный контакт, господин Кавабата, советует проявить терпение и не привлекать излишнего внимания." Ниже, тем же почерком: "Кавабата теряет хватку. Ищем замену. Ускорить альтернативный маршрут." Смета на реконструкцию: "...полная замена системы безопасности в восточном крыле. Установка датчиков движения с выводом на центральный пульт, усиление рамок окон..." В углу пометка: "Приоритет. Без обсуждения сметы." И, наконец, лист без шапки, с несколькими короткими, отрывистыми строчками, будто памятка для себя: "Ш. Р. Слишком много вопросов. Слишком много интереса к не своим владениям. Проверить источники его финансирования. Возможно, стоит организовать несчастный случай с его последней партией керамики при транспортировке. Убытки охладят пыл." Саэ замер, вчитываясь в последнюю строчку. Холодный пот выступил у него на спине. Он аккуратно, стараясь не помять бумагу, положил листы обратно, точно выровняв края. Его разум уже анализировал: "декоративные камни", "альтернативный маршрут", "несчастный случай"... Это был мир Банни. Грязный, опасный, построенный на деньгах, контрабанде и жестокости. Знания были отрывочными, но они были. Он держал в руках кусочки пазла, из которого складывалась настоящая сущность человека, державшего его. Сердце Саэ колотилось, когда за спиной раздался едва слышный шорох. — Молодой господин, — прошептала Юки, появившись в дверях как тень. Её глаза, обычно спокойные, были широкими от тревоги. — Что вы делаете? Вам нельзя сюда. Саэ резко обернулся, прижав палец к губам. Его собственный шёпот прозвучал резко и настойчиво: — Мне нужна информация. Любая. Я должен понять причину. Корень всего этого. Ты же давно здесь работаешь. Расскажи хоть что-нибудь о нём. Юки бегло огляделась, её взгляд скользнул по арбалету на стене, будто напоминая о невидимых глазах. — Здесь не лучшее место для разговоров, — выдохнула она и жестом пригласила его следовать. Они бесшумно ретировались в комнату с камином. Дверь закрылась, отсекая ауру кабинета. Он повалился на подушки у камина, машинально кутаясь в одеяла. Юки опустилась напротив на почтительном расстоянии, сложив руки на коленях. Тишина тянулась, густая и неловкая. Она медлила, перебирая в уме, что можно сказать, а что нельзя. — Отец его… был очень религиозным, — начала она наконец, глядя в огонь. Голос был тихим, монотонным, будто она зачитывала старый, полузабытый отчёт. — Жестоким. К жене. И к нему. Он сбежал из дома. К няне. Та… пожалела его. Укрыла. Позволила жить у них. Муж няни… был связан с определённым бизнесом. Он научил его основам. Как делать деньги из воздуха и страха. Потом… он оказался здесь. В Японии. С деньгами и без прошлого. Что было ещё, я не знаю. Она замолчала, давая ему переварить скудные факты. — Меня наняли давно. Сначала… держали лёгкими угрозами. Потом стало привычно. А уход… — она слегка пожала плечами, — может нехорошо закончиться. Стало тихо. И безопасно. В своём роде. — Откуда ты это всё знаешь? — спросил Саэ, впиваясь в неё взглядом. Юки отвела глаза. — Со временем… общение стало спокойнее. Он начал мне доверять. Я… предложила ему терапевта. Чтобы мог выговориться. Облегчить душу. Саэ фыркнул, представив реакцию Банни. — Он отреагировал… не очень, — подтвердила Юки. — Стал искать утешение в другом. В алкоголе. В… женщинах. Часто приводил их сюда. — В женщинах? — Саэ непроизвольно переспросил, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. Юки кивнула. — Да. Долгое время. Пока не понял, что легче не становится. Тогда он был… в разы грубее. Агрессивнее. Я снова предложила специалиста. Он… всё же нашёл. Старик был хорошим и опытным. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Первое время хозяин относился скептически. Избегал. Но старик… умел слушать. Вытягивать по крупицам. Хозяин стал спокойнее. Начал разбираться со своей агрессией. Но… когда старик попытался копнуть глубже, в сами травмы… он отказался. Отменил все сессии. — Ну, конечно, — с горькой усмешкой прошипел Саэ. — Поэтому и остался жалким. Залатал одну дыру, чтобы остальные продолжили гноиться. Юки не стала спорить. Она просто продолжила, как будто дополняя картину: — После этого… снова были женщины. Но ему, видимо, наскучило. Или захотелось… разнообразия. Впервые он привёл сюда мужчину. Нам было… непривычно. — её голос дрогнул на мгновении, выдав то, что за бесстрастной маской скрывалось реальное потрясение. — Но со временем ко всему привыкаешь. Она посмотрела прямо на Саэ, и в её глазах впервые промелькнуло что-то похожее на искреннее сожаление. — Я не знаю, что его толкнуло на… покупку человека для брака. Возможно, снова захотелось нового. Возможно… — она искала слова, — Он думал, что если держать кого-то насильно, запертым, то этот человек… увидит его истинным. И полюбит за это. Я не знаю. Это лишь мои догадки. Саэ сидел, не двигаясь. Гора обрывочных фактов, намёков и полупризнаний обрушилась на него. Почти год в этом доме и лишь сейчас, из уст служанки, он получил хоть какую-то связную, пусть и страшную, биографию своего тюремщика. Это не оправдывало его, но объясняло его поведение. Он хотел спросить ещё что-то, понять связку, но в этот момент снаружи, сквозь стены и сад, донёсся приглушённый, но неумолимый звук. Шорох шин по гравию, мягкий стук дверцы машины. Юки вскочила резко. Паника, на мгновение забытая, вспыхнула в её глазах с новой силой. — Ложитесь спать. Сейчас же, — бросила она, уже летя к двери, и бесшумно растворилась в темноте коридора. Саэ послушно рухнул на подушки, натянув одеяло до подбородка, изображая сон. Но под закрытыми веками его ум лихорадочно работал, перемалывая услышанное, соединяя с тем, что он видел в кабинете. Жестокий религиозный отец. Побег. Наука выживания и грязных денег. Неудачная терапия. Череда купленных тел. Женских, затем мужских. И, наконец, отчаянная, извращённая попытка купить не просто тело, а… любовь? Преданность? Кто-то живой который должен был заполнить внутреннюю пустоту? В доме послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, приближающиеся к спальне. Саэ слушал пытаясь понять что он делает, но наступила тишина. Похоже он лёг спать. Саэ наконец выдохнул и расслабившись заснул. Утро было серым и тихим. Свет за сёдзи ещё не стал по-настоящему дневным, он лишь осторожно просачивался в комнату, оставляя мягкие и неуверенные тени. Саэ спал неглубоко. Он почувствовал присутствие раньше, чем понял его. Тепло за спиной. Чужое дыхание. Ровное, спокойное, слишком близкое, чтобы быть случайным. Рука, лежащая поперёк его груди, не удерживала, а просто была. Саэ резко вдохнул и открыл глаза. Он дёрнулся, почти инстинктивно, и тут же наткнулся взглядом на тёмные глаза Банни. Тот лежал рядом, на боку, подпирая голову ладонью, будто это было самым естественным местом в мире. На его лице отразилось короткое, искреннее удивление. Будто его застали не за нарушением границ, а за чем-то совершенно невинным. Саэ нахмурился. — А как же никаких физических контактов без согласия? — голос был ещё хриплым ото сна, но холодным. Банни моргнул один раз, спокойно. — Я это имел в виду про... интимные моменты, — ответил он ровно. — В остальном ты всё ещё мой супруг. И я всё ещё требую от тебя супружеские обязанности. Брови Саэ сошлись сильнее. — И какие ещё обязанности? — Если я захочу обнимать тебя, прижиматься или целовать, то я буду это делать. Молчание между ними стало плотным, как ткань, которую трудно разорвать. Саэ усмехнулся коротко, без радости. — Очень хорошо ты пытаешься вину загладить. Банни не изменил позы. Его голос остался спокойным, почти усталым. — Ты не можешь долго пользоваться такими привилегиями. Я дал тебе время и пространство. Ты вылечился, отдохнул, занялся собой. Даже со служанкой поболтал. Думаю, этого достаточно. Саэ медленно выдохнул. На секунду ему стало почти смешно. Как наивно было надеяться, что эта тишина продлится дольше. Он ничего не сказал, просто отвернулся и лёг обратно, спиной к Банни, демонстративно игнорируя его присутствие. Одеяло тихо зашуршало. Через мгновение он почувствовал, как Банни снова придвинулся ближе. Рука легла на его талию, осторожно, но уверенно. Голова опустилась на изгиб его шеи, туда, где кожа была особенно чувствительной. Дыхание Банни было спокойным, тёплым, почти усыпляющим. Саэ замер. Он не сопротивлялся, но и не расслаблялся. — Что ты хочешь сегодня сделать? — тихо спросил Банни. — Тебе нужно выбраться на воздух. Ты почти не выходишь из комнаты. Ответа не последовало. — Помнишь книжную лавку, которую мы видели в городе пару месяцев назад? — продолжил он после паузы. — Можем сходить туда. Или просто прогуляться по городу. Саэ молчал. Тогда Банни вздохнул и встал. — Я попрошу Юки подобрать тебе тёплое кимоно, — сказал он уже с расстояния. — Сходим в город. А сейчас иди завтракать. Дверь сёдзи тихо заскользила и закрылась, наполнив комнату тишиной. Саэ лежал неподвижно ещё несколько секунд, глядя в пустоту перед собой. Затем подтянул одеяло выше и накрыл им голову, будто пытаясь спрятаться не от света, а от самого дня. Тепло рядом исчезло. Но ощущение чужого присутствия нет. Город встретил их оглушительной, живой симфонией, столь непохожей на приглушённую тишину их пригородного особняка. По сравнению с их пригородом город казался почти чрезмерным. Там выверенная тишина, аккуратные дорожки, редкие фигуры. Здесь плотный поток жизни. Люди шли по делам, спешили, смеялись, останавливались у витрин, тянули детей за руки, спорили, разговаривали по телефону, ели на ходу. Саэ, казалось, вдохнул эту суету полной грудью. Его глаза, обычно притушенные, горели живым, ненасытным любопытством. Он смотрел. На старика, продающего жареные каштаны с тележки, чей дымок смешивался с паром от дыхания. На витрину магазина канцелярии, заваленную красивыми блокнотами и перьями. На детей, гоняющих мяч в скверике, их крики звонко отдавались в морозном воздухе. Когда Банни, следуя привычке, направился к знакомому фасаду дорогого ресторана, Саэ неожиданно остановился. — Можно... не туда, — сказал он, и кивнул в сторону маленькой, дымящейся лавки с раздвижными дверями, откуда нёсся аппетитный запах жареной лапши и тёмного соуса. — Туда. Банни на секунду замер, его брови поползли вверх от удивления, но затем на его губах появилась короткая, почти незаметная улыбка. — Как скажешь. Они ели за маленьким столиком, локтями почти задевая соседей. Еда была простой, горячей и невероятно вкусной после стерильной кухни дома. Саэ ел с неприкрытым удовольствием, и Банни наблюдал за ним, отложив палочки, с тем же странным, аналитическим интересом. Дальше они шли без спешки. Иногда останавливались просто потому что Саэ хотелось посмотреть. Он задержался у лавки с подержанными книгами, разглядывал витрину, чуть прищурившись. Банни заметил это сразу. — Хочешь зайти? Саэ кивнул. Внутри было тесно и пахло бумагой и пылью. Полки стояли криво, книги лежали стопками, продавец дремал за стойкой. Саэ бродил между рядами, осторожно проводя пальцами по корешкам, как будто проверял, настоящие ли они. — Ты читаешь быстрее, чем выбираешь, — заметил Банни, наблюдая за ним. — Выбирать важнее, — ответил Саэ, не поднимая взгляда. — Если ошибёшься, потом придётся терпеть до конца. — Ты так же относишься и к людям? Саэ на секунду замер, потом пожал плечами. — Обычно людей я не выбираю. Он нашёл две книги. Остановился, разглядывая их, будто взвешивал что-то большее, чем цену. Банни уже протягивал деньги, не спрашивая. Они гуляли ещё. Без цели. Саэ иногда останавливался, наблюдая за чужими разговорами, за витринами, за уличными музыкантами. Он выглядел иначе. Живее. Его шаг стал легче, плечи расправились, а взгляд перестал быть настороженным. В какой-то момент он коротко рассмеялся, неожиданно, когда кто-то из прохожих едва не врезался в фонарь, уткнувшись в телефон. Банни замер на секунду, будто запоминая этот звук. К вечеру город зажёгся огнями. Воздух стал холоднее, но это был приятный холод, бодрящий. Они возвращались с приподнятым настроением, почти молча, каждый погружённый в своё. И только когда ворота дома закрылись за их спинами, Саэ ощутил это. Резкую, пустую тишину. Неожиданное понимание о том, что всё было временным удовольствием, накатилась на него. Слуги приняли вещи, бесшумно унесли покупки. Дом снова стал тем, чем был всегда. Безупречным, тихим, слишком правильным. Саэ шёл по коридору уже спокойнее, но внутри будто что-то резко оборвалось. Он направился к своей комнате. — Саэ. — голос Банни остановил его. Тихий. Чуть неловкий. Редкость. Он обернулся. Банни стоял у входа в коридор, не подходя ближе. — Я тут подумал... — он на секунду замялся. — Ты уже можешь снова лечь со мной. В нашей спальне тоже тепло. Саэ молча смотрел на него. — Я ничего не сделаю, — добавил Банни поспешно. — Просто хочу, чтобы ты… ну. Был рядом. В этот момент Саэ вдруг увидел не хозяина дома и человека с властью. А того, кто стоит ночью в дверях, не зная, как попросить. — Тебе снова снятся кошмары? — тихо спросил он. — Иногда. — Банни пожал плечами. Саэ опустил взгляд, потом кивнул. Они вошли в спальню без лишних слов. Переоделись в ночные юкаты, лёгкие, простые. Легли рядом, не глядя друг на друга. Банни осторожно притянул его к себе. Тепло его тела быстро согрело холодную после улицы кожу Саэ. Он невольно расслабился, позволив себе опереться, позволив руке Банни лечь на его спину. Только дыхание ровное, спокойное. И тепло, которое в этот раз не ощущалось ловушкой.

8

Обед прошёл в напряжённой тишине, которую Банни поддерживал с видом человека, погружённого в важные размышления. Он лишь раз поднял глаза на Саэ, оценивающе, как будто проверял результат некого невидимого эксперимента, и снова углубился в тарелку. Когда служанка начала убирать со стола, она тихо произнесла: — Госпожа Фудзиока будет ждать вас в чайной молодой господин. В три. Саэ медленно отпил воды. — Я думал, уроки этикета закончились, — сказал он ровно, без вызова, как сухое замечание. Уголок губ Банни дрогнул в чём-то, что было далеко от улыбки. — Закончились. Сегодняшнее занятие будет… более специализированным. Ты оценишь. Этот тон, эта намёк на нечто, что он должен “оценить”, поселили в груди Саэ холодный, тяжёлый комок. Но сопротивляться распорядку дня было бессмысленно. Ровно в три он, сопровождаемый бесшумной служанкой, вошёл в чайную комнату. Госпожа Фудзиока уже ожидала, сидя в безупречной позе. Перед ней на низком столике лежала не знакомые свитки или образцы ткани, а аккуратная папка из тёмной бумаги. Саэ, следуя ритуалу, поклонился и занял своё место напротив, чувствуя, как привычное дерево татами давит на его голени. — Я думал, я уже выучил всё необходимое, — осторожно произнёс он, его взгляд скользнул по странной папке. Госпожа Фудзиока подняла на него свой каменный взгляд. — Формальные условности освоены вами удовлетворительно, Саэ-сама. Сегодня мы будем работать над иным. Это поможет вам… открыться. И даст необходимый комфорт вашему браку. Холодок пробежал по спине Саэ. Он инстинктивно потупил взгляд, чувствуя, как ловушка мягко, но неумолимо захлопывается. Уроков он избегать не мог. Никогда не мог. Сдавленно выдохнув, он сделал вид, что пытается устроиться чуть удобнее, и приготовился слушать. Это было всё, что ему оставалось. Слушать и надеяться, что кошмар окажется не таким ужасным, как предвещает инстинкт. Госпожа Фудзиока открыла папку. Внутри лежали несколько страниц с лаконичными, почти техническими рисунками человеческих фигур, с акцентами на мышцы и схемы. — Мы сегодня отложим изучение церемоний, — начала она, и её интонация осталась неизменной. — Есть вопрос более насущный, касающийся ваших супружеских обязанностей. Саэ заставил себя сдержаться от закатывания глаз. — По словам хозяина, — продолжала госпожа, не меняя тона, — В интимной близости вы все ещё остаётесь... скованны. Это доставляет ему дискомфорт. Щеки Саэ запылали так, будто его ошпарили кипятком. Он сглотнул комок в горле, желая провалиться сквозь землю. — Я... не понимаю, — выдохнул он. — Это естественно, — отозвалась госпожа, так же буднично, как о погоде. — Вы не знаете возможностей собственного тела. Игнорируете его сигналы. Это подобно тому, как пытаться играть на кото, не зная ни одной струны. Вы издаёте звуки, но это не музыка, а какофония. Она взяла один из листов. На нем была схематично изображена человеческая фигура с обозначением точек вдоль позвоночника и на торсе. — Первое, дыхание. Вы задерживаете его в момент проникновения. Это вызывает мышечный спазм и усиливает боль. Дышите медленно и глубоко, как во время медитации. Концентрируйтесь на выдохе. — она посмотрела на него поверх бумаги. — Продемонстрируйте. Саэ, охваченный жгучим стыдом, попытался дышать так, как она сказала. Его дыхание сбивалось. — Недостаточно глубоко, — отметила она спокойно. — Представьте, что ваш живот это шар. На вдохе он наполняется, на выдохе полностью сдувается. Ещё раз. Он повторил, чувствуя себя абсолютно униженным. Урок дыхания. Теперь его собственное дыхание стало предметом оценки. — Второе, — продолжила госпожа, откладывая первый лист и беря второй, — Ваша пассивность. Хозяин человек, ценящий отдачу. Ваша задача не просто терпеть, а участвовать. Она начала говорить. Говорить спокойным, методичным тоном о вещах, которые Саэ в своей жизни не мог представить в качестве учебного материала. О том, как прикосновения к определенным зонам на теле могут снизить напряжение. О том, как положение тела может влиять на ощущения. Она использовала медицинские термины и отстранённые фразы вроде "стимуляция эрогенных зон" или "оптимальный угол проникновения", но от этого её слова не становились менее шокирующими. — ...и, конечно, важно понимать, что доставляет удовольствие вашему супругу, — голос госпожи оставался бесстрастным, будто она объясняла, как правильно складывать кимоно. — Наблюдайте за его реакцией. Учащённое дыхание, напряжение мышц, изменение взгляда. Ваша задача научиться их считывать и реагировать. — Я... я не просил этого, — тихо проговорил Саэ, глядя на свои сжатые кулаки на коленях. — Мне не нужно... делать ему приятно. Госпожа Фудзиока на секунду замолчала, рассматривая его с холодным любопытством. — Саэ-сама, это не вопрос ваших желаний. Это вопрос долга и эффективности. Чем быстрее вы освоите эти техники, тем менее обременительной для вас станет эта обязанность. Сопротивляясь, вы лишь продлеваете собственные страдания. Вы же умный молодой человек. Подходите к этому как к изучению нового навыка. Навыка, как вышивать или составлять икебану. Навыка доставлять удовольствие своему тюремщику. Она закончила, аккуратно сложив листы в папку. — Я оставлю эти материалы для вашего самостоятельного изучения. Рекомендую отнестись к ним серьёзно. От этого зависит гармония в доме. Она отдала низкий, безупречный поклон и уже направилась к выходу, когда сёдзи с мягким шелестом отодвинулись. В проёме стоял Банни. Его взгляд скользнул по госпоже Фудзиоке, затем по Саэ, застывшему в позе, полной униженного стыда, и наконец по папке на столе. — Продолжайте, госпожа Фудзиока, — его голос был ровным, но в уголках губ играла тень интереса. — Я как раз хотел оценить прогресс. Госпожа Фудзиока ответила ему таким же бесстрастным поклоном. — Хозяин. Мы сочли необходимым углубиться в практический аспект супружеских обязанностей. Теория без понимания основ физиологии неэффективна. Банни вошёл в комнату, его присутствие сразу заполнило собой все пространство. — Практический аспект? — он притворно удивился, но красные глаза загорелись с азартом. — Какой интересный педагогический подход. — Как раз кстати ваше присутствие, — продолжала госпожа Фудзиока, словно речь шла о совместной посадке деревьев. — Мы как раз подошли к самой важной части. Теория это хорошо, но для снятия мышечных зажимов и поиска зон комфорта партнёра необходима практика. Давайте исследуем, какие прикосновения помогут расслабить Саэ-сама и доставить ему приятные ощущения. — В этом нет необходимости! — выдохнул Саэ, отшатнувшись так, будто его собирались коснуться раскаленным железом. Его лицо пылало, а руки с детской неуклюжестью отмахивались от невидимой угрозы. Усмешка Банни стала шире. Он подошёл ближе, взгляд его был тяжёлым и прижимающим. — Ну что ты, Саэ. Это же для науки. И, если честно, — он наклонился чуть ближе, понизив голос до интимного, ядовитого шёпота, — Мне не особо приятно, когда ты во время секса пускаешь слезу от боли. Это портит всё впечатление. Давай попробуем. Прежде чем Саэ успел снова запротестовать, сильные руки Банни легли на его плечи. Пальцы вцепились в воротник кимоно. — Не двигайся, — прозвучал тихий, не терпящий возражений приказ. Саэ замер, весь сжавшись в комок. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Банни, не спеша, одним точным движением стащил кимоно с его плеч, обнажив торс до пояса. Воздух комнаты холодно коснулся кожи, и Саэ сглотнул, глядя перед собой в пол, ненавидя каждого, кто находится в этой комнате. — Отлично, — голос госпожи Фудзиоки снова вернул происходящему вид учебного процесса. — Хозяин, обратите внимание на линию трапециевидных мышц. Видите, как они напряжены? Хронический спазм. Попробуйте воздействовать на точку у основания шеи. Не давить, а круговыми движениями разогреть. Банни послушно приложил пальцы к указанному месту. Его прикосновение было на удивление аккуратным, почти профессиональным, но от этого оно не становилось менее чудовищным. Саэ вздрогнул, словно от удара током. — Саэ-сама, не зажимайтесь. Дышите. И постарайтесь сосредоточиться на ощущениях. Иначе этот урок не имеет смысла, — с невозмутимостью робота напомнила госпожа. — Мне... неприятно, — сквозь зубы прошипел Саэ, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Всё это... глупость! — Уроки этикета и каллиграфии поначалу тоже вызывали у вас сопротивление, — парировала госпожа. — А теперь, по словам вашего супруга, вы ведёте себя на приёмах безупречно. Это тот же навык. Более интимный, но оттого не менее важный. — Это не то же самое! — выкрикнул Саэ, и в голосе его впервые зазвучали слезы от бессилия. Воцарилась короткая пауза. Госпожа Фудзиока смотрела на них обоих своим каменным взглядом, оценивая ситуацию. — Понятно. Возможно, дело в моем присутствии на столь личном деле. — она повернулась к Банни. — Хозяин, я оставлю вам иллюстрированное руководство. В нем подробно описаны методики и зоны для практики. Вам придётся изучать их вдвоём. Без понимания тела друг друга гармонии не достичь. Она снова поклонилась, оставила на столе ещё одну, более толстую папку, и бесшумно выскользнула из комнаты. Дверь закрылась. Саэ сидел, не двигаясь, с обнажёнными плечами, чувствуя, как жгучий стыд сменяется леденящим ужасом. Теперь он остался наедине с Банни и этой... инструкцией. Банни поднял папку, пролистал её с деловым видом, затем его взгляд упал на Саэ. — Ну что же,— тихо произнёс он, и в его голосе снова зазвучала знакомая, опасная усталость. — Похоже, у нас с тобой появилось новое домашнее задание. Он отложил папку и шагнул к Саэ, его тень снова накрыла юношу целиком. Урок был окончен. Начиналась практика. Саэ сидел, сжимая на коленях обвившее кимоно, стараясь дышать ровно, но каждый вдох обжигал лёгкие. Он чувствовал на себе взгляд Банни. Тяжёлый, изучающий, голодный. — Базовые принципы. Для начинающих, — произнёс он вслух, больше для себя. Затем его взгляд снова устремился на Саэ, и на этот раз в нем читалось нечто более личное, более непосредственное. Теория его больше не интересовала. Он взял папку и протянул её Саэ. — Почитай. Полезно. — Мне неинтересно, — тут же буркнул Саэ, отводя взгляд. Его пальцы впились в шёлк. — Ты говорил никакого интима без моего согласия! Я не согласен. — холодно добавил он. И тогда Банни изменил тактику. Его голос потерял насмешливый оттенок и стал на удивление спокойным, почти мягким. Он говорил тихо, как будто объясняя что-то очевидное, но важное. — Саэ, — он произнёс его имя без привычной язвительности. — В любом случае мы будет как-то заниматься этим. Это факт. Вопрос лишь в том, как это будет происходить. Саэ замер, слушая. Он не ожидал такой прямоты без унижения. — Есть разница, — продолжил Банни, — Между тем, чтобы каждый раз лежать, стиснув зубы, терпеть боль и пускать слезы... и тем, чтобы расслабиться и позволить телу испытать что-то иное. Секс не должен быть болью. Если ты дашь этому шанс, если расслабишься... всё может закончиться быстрее. И станет... менее неприятно. Логика, холодная и неумолимая, пронзила сопротивление Саэ. Он ненавидел это признавать, но Банни был прав. Это была неизбежность. И выбор стоял между двумя формами страдания. Пассивным, унизительным мученичеством или... сотрудничеством, которое сулило если не удовольствие, то хотя бы снижение боли. Сдавленно вздохнув, он неуверенно протянул руку и взял папку. Его пальцы дрожали. Он открыл её, ожидая увидеть что-то откровенно похабное или пугающее. Но вместо этого он увидел анатомические схемы. Описания дыхательных практик. Тексты, говорящие о "естественном ответе тела на стимуляцию", о "волнах удовольствия", о "блаженном расслаблении". Ни слова о той раздирающей боли, которую знал он. "Это какое-то блаженное чувство?" с недоумением промелькнуло у него в голове. Он не понимал. Для него это всегда было насилием, болью, актом унижения. И тогда его мозг, ища хоть какую-то точку опоры, выдал воспоминание. Яркое, постыдное. О той ночи в онсэне, когда он видел ойран, обслуживавших коллег Банни. Их томные взгляды, их мягкие, стонущие голоса, их тела, которые не напрягались, а, казалось, растворялись в прикосновениях. Им это нравилось. Эта мысль всегда казалась ему чужой и пугающей. А теперь она получала какое-то теоретическое подтверждение. Он прочитал ещё несколько строк. О том, что желание это естественно, что с ним нужно экспериментировать, что нужно учиться понимать язык собственного тела. Это была пропасть между его опытом и тем, что описывалось в книге. Пропасть, через которую, возможно, существовал мост. Он сделал глубокий, прерывистый вздох, словно готовясь прыгнуть в ледяную воду, и с силой захлопнул папку. — Хорошо,— выдохнул он, глядя в пол. Его уши и щеки пылали, но в этом надломе была не только покорность, но и тень решимости. Решимости попробовать сократить собственные страдания. Это было не согласие и не прощение. Это было белое полотенце, брошенное в ринг в обмен на обещание, что избивать будут не так жестоко. Банни смотрел на него, и в его красных глазах вспыхнула не торжествующая победа, а нечто более сложное удовлетворение хирурга, наконец-то добившегося от пациента неподвижности. Он кивнул. — Рад, что ты проявляешь благоразумие. Банни не стал ждать, не стал торопить. Он медленно, почти церемонно, наклонился. Его губы, обжигающе теплые, коснулись кожи Саэ у самого виска. Саэ инстинктивно вжался в плечи, мышечный корсет спины мгновенно напрягся, готовясь к привычному насилию. — Дыши. Это всего лишь... процесс. Он заставил себя выдохнуть, позволив плечам опуститься. Он слушал. Вслушивался в сигналы собственного тела сквозь гул страха и стыда. Губы Банни скользили по линии челюсти, к шее. Одно прикосновение было чуть влажным, другое сухим и лёгким. И где-то там, чуть ниже угла челюсти, в точке, которую он бы никогда не смог найти сам, возникло... иное ощущение. Тёплая волна, разбегающаяся по коже мурашками. Он не думал. Слово сорвалось само, тихий, предательский выдох: — Ниже... Банни замер. Его дыхание прервалось на секунду. Это было указание. Неожиданное, шокирующее в своей простоте. Он не стал комментировать, а просто, с почти научной точностью, сместил поцелуй туда, куда ему указали. В чувствительную впадину между ключицей и шеей. И тогда тело Саэ отозвалось само. Непроизвольная, мелкая дрожь пробежала по его коже. Глаза сами закрылись, чтобы лучше сосредоточиться на этом странном, новом сигнале. Он не спеша откинулся назад, упёршись ладонями в татами позади себя. Поза вышла неестественной, вымученной, но в ней вдруг появилась какая-то неуклюжая грация и Банни это почувствовал сразу вызывающая уверенность. Он не лежал пассивно. Он принимал. Банни почувствовал, как тёмная волна возбуждения накатила на него с новой силой, но он сдержал её. Азарт охотника сменился другим, более острым чувством любопытства алхимика, стоящего на пороге открытия. Одна его рука поднялась, сильные пальцы обхватили затылок Саэ, большой палец провёл по его щеке, мягко оттягивая голову назад, открывая шею ещё больше для своих ласк. Он продолжал целовать эту точку, то губами, то кончиком языка, заставляя Саэ учащенно и тихо дышать. Затем Банни опустился ниже. К груди. Его язык, горячий и влажный, провёл по одному из сосков. Саэ вздрогнул, как от удара, и глаза его распахнулись. Он посмотрел вниз, прямо на склонившегося над ним Банни. И Банни, почувствовав этот взгляд, поднял свои красные глаза навстречу. Он не отводил взгляда, продолжая своё дело, и в его глазах читалась не насмешка, а глубокая, сосредоточенная интенсивность. Саэ не выдержал этого зрелища. Себя самого, обнажённого, размягчённого, и этого могущественного человека, столь униженно служащего его телу. Он сгорая от стыда, отвёл взгляд в сторону. В это же время другая рука Банни скользнула под разболтавшимся подолом кимоно. Пальцы коснулись кожи его бедра. Нежно, почти невесомо. И начали медленное, неумолимое движение вверх, к внутренней поверхности бедра. И тогда Саэ почувствовал это. Тот самый странный, тёплый и тяжёлый жар внизу живота, который он до этого момента знал лишь по имени стыд. То самое чувство, которое он когда-то, давно, ощутил под оценивающим взглядом Шидо. Только сейчас оно было в десятки раз сильнее, оглушительнее, физиологичнее. Он чувствовал и не мог это остановить. Это было предательством его воли, которая начинала растворяться в этом оглушающем, тёплом тумане. Это было слишком. Его рука, прежде беспомощно лежавшая на татами, резко, почти судорожно взметнулась вверх и прижалась к груди Банни, не толкая, а создавая барьер, останавливая. — Д-давай... в другой раз, — выдохнул он, голос его был хриплым, заплетающимся, полным паники и стыда. Он не мог найти более разумных слов. — Я сейчас себя чувствую не очень. Банни замер. Его дыхание, ставшее учащённым, на секунду прервалось. Он медленно отстранился, его пальцы ушли с кожи бедра Саэ. В его красных глазах пробежала молния стремительного анализа и… удовлетворения. Он видел не отпор, а перелом. Паническое бегство от собственных, впервые пробудившихся ощущений. Банни отодвинулся, дав ему пространство. Он не стал настаивать. Он просто встал, поправил свой халат с видом человека, завершившего важный, но исчерпывающий эксперимент. Тишина в комнате повисла густая, звонкая, наполненная свистящим дыханием Саэ и тяжёлым, ровным присутствием Банни. Саэ сидел, сгорбившись, стягивая с плеч своё кимоно дрожащими пальцами, пытаясь укрыться, спрятаться от самого себя, от этого жгучего стыда, что теперь жил у него под кожей. Банни наблюдал за ним несколько секунд, давая ему прийти в себя, давая этому новому, хрупкому осознанию укорениться. Затем он заговорил, и его голос снова приобрёл ту безупречную, деловую лёгкость: — Я давно не брал тебя с собой на приёмы, — сказал он, глядя куда-то поверх головы Саэ, будто размышляя вслух. — Поэтому сегодня ты составишь мне компанию. — он повернулся к нему, и его взгляд стал твёрдым, приказным. — Приведи себя в порядок. Этот вечер важен не менее, чем другие. Это было возвращение в реальность. Возвращение к роли. Тёплый, опасный эксперимент окончен. Начиналась публичная часть спектакля, где у Саэ был лишь один режиссёр и одна утверждённая роль безупречного, покорного украшения. Саэ, всё ещё не в силах поднять взгляд, лишь коротко кивнул. Его мысли были хаосом из стыда, страха и острой, режущей ненависти. Банни, увидев кивок, развернулся и вышел, оставив сёдзи приоткрытой. Его шаги затихли в коридоре. Саэ остался сидеть в звенящей тишине разрушенной чайной комнаты, с папкой "учебных материалов", лежащей в стороне как обвинение, и с новым, страшным знанием внутри себя. Он только что увидел пропасть, и это не была пропасть боли. Это была пропасть возможного согласия. Бальный зал был полон густым запахом духов и дорогого табака. Хрустальные люстры отбрасывали на позолоту и шёлк мерцающий, ненастоящий свет. Саэ следовал за Банни в полушаге, как тень, отточенная уроками этикета. Его лицо было безупречной маской, но взгляд, скользящий по залу, был живым, почти лихорадочным. И он его увидел. Шидо. Стоящего у колонны, с бокалом в руке, но словно отгороженного от веселья невидимым барьером. Их взгляды встретились на долю секунды и Шидо первым отвёл глаза, сделав вид, что рассматривает фреску. "Он просто осторожен" подумал сначала Саэ, чувствуя знакомый укол разочарования. Но затем он заметил закономерность. Каждый раз, когда они с Банни приближались к той части зала, где стоял Шидо, тот плавно, почти незаметно, отодвигался дальше. Его движения были слишком естественными, чтобы быть случайными. И его взгляд, каждый раз, когда он касался Саэ, неизбежно скользил к фигуре Банни и замирал на ней и тогда Саэ понял. Прошло ещё несколько минут этого мучительного танца преследования. И тогда, в момент, когда Банни погрузился в разговор с каким-то седовласым министром, Шидо, проходя мимо, бросил на Саэ быстрый, резкий взгляд. Его глаза чётко указали в сторону высоких арочных дверей, ведущих на затемнённый балкон. Сам же он, не замедляя шага, направился в противоположную сторону к выходу из зала. Сердце Саэ забилось как бешеное. Он сделал шаг к Банни и тихо, почти неслышно, сказал: — Мне нужен воздух. Я на балкон. Банни, не прерывая разговора, лишь слегка повернул к нему голову. Его красные глаза сузились, сканируя лицо Саэ на предмет паники или хитрости. — Пять минут, — отрезал он так же тихо, и в его голосе прозвучала стальная прожилка. — И помни я не хочу видеть тебя рядом с определёнными людьми. Ни в каком виде. Угроза была прозрачна, как стекло. Саэ кивнул и, стараясь не спешить, направился к дверям. Ночной воздух на балконе был ледяным и ясным, после духоты зала он ударил в лицо, как спасительная пощёчина. Балкон оказался невысоким. Его каменные перила утопали в тени разросшегося плюща и тёмных хвойных ветвей. Саэ прислонился к парапету, дрожа от холода и адреналина. Он ждал, вглядываясь в непроглядную черноту сада. Тишину разрезало тихое шуршание. Прямо под балконом, в кустах, шевельнулась тень. Затем из-под сгустка темноты проступило знакомое лицо. Шидо, скинув фрак и оставшись в тёмной рубашке, бесшумно подошёл к самой стене и задрал голову. Саэ ахнул, инстинктивно отпрянув, затем бросил взгляд через плечо на освещённые двери. Нет, за ним не наблюдали. — Вы спятили! — выдохнул он вниз, его шёпот был резким и полным неподдельного ужаса. — Если вас увидят... — Если меня увидят, скажу, что искал потерянную запонку в кустах, — так же тихо парировал Шидо снизу. На его лице в лунном свете играла бесшабашная, почти мальчишеская улыбка. — Это не первая моя глупость, Саэ-сан. И, боюсь, не последняя. Они замерли. Шидо стоял внизу, запрокинув голову, Саэ наверху, опёршись о камень. Лунный свет падал между ними серебряным мостом, и в этом странном, вертикальном пространстве время словно остановилось. Шум бала стал далёким, нереальным гулом. Они просто смотрели друг на друга. Молчание было громче любых слов. — Как вы, Саэ-сан? — наконец нарушил его Шидо, и его голос, поднявшийся снизу, звучал приглушенно, интимно. — Я, вообще-то... скучал по вам. Саэ почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Он тихо, сбивчиво рассмеялся. — Я в порядке, — прошептал он. — Я... тоже скучал. Улыбка Шидо стала ещё шире, ещё искреннее. И тогда, одним ловким, почти кошачьим движением, он приподнялся, ухватившись за выступ стены и корни плюща. Он не стал забираться на балкон. Это было бы безумием. Он лишь подтянулся достаточно высоко, чтобы его лицо оказалось почти на уровне перил. И прежде чем Саэ успел что-то понять, Шидо наклонился и губами, тёплыми и мягкими, коснулся его левой руки, лежавшей на холодном камне. Прикосновение длилось одно быстрое, пылающее мгновение. Потом Шидо так же бесшумно соскользнул вниз, в безопасную тень кустов. Саэ замер, чувствуя, как жар от того места, где коснулись губы, растекается по всей руке, по всему телу, заливая лицо густым румянцем. Он сжал ту самую руку в кулак, пытаясь удержать это ощущение, этот крошечный знак человечности. И тут же, как удар ледяной воды, пришло воспоминание. Кабинет. Документы. Сухие строчки, написанные рукой Банни. Румянец с лица схлынул, уступив место мертвенной бледности. Он наклонился к краю балкона, его голос стал тихим, срочным, лишённым всех прежних эмоций. — Слушайте. Я кое-что узнал. Я... не всё понимаю, но скажу, как запомнил. Это явно что-то важное. Но у меня будет условие. Лицо Шидо внизу мгновенно преобразилось. Вся мягкость, всё озорство исчезли, уступив место жёсткой, сосредоточенной внимательности солдата, получившего разведданные. Он кивнул, один раз. — Говорите. Саэ сделал глубокий, дрожащий вдох, окинул взглядом пустой балкон и снова склонился к нему. — Транспортировка керамики... — начал он, выжимая из памяти слова. Глаза Шидо, смотревшие снизу вверх, вдруг округлились. Он не переспросил, не выразил сомнения. Саэ, увидев эту реакцию, понял, что попал в цель. Он продолжил ещё тише: — Он хочет устроить несчастный случай. Шидо замер в тени, превратившись в тёмную, недвижимую статую. Только глаза его, отражавшие лунный свет, выдавали лихорадочную скорость мысли. Он оценивал урон, просчитывал сроки, искал утечку. Наконец он заговорил, и его голос теперь был ровным, холодным, лишённым всякой лирики. — Это... полезная информация. Спасибо. — он сделал паузу, взгляд его стал пронзительным, снова уставившись на Саэ. — Какое у вас условие? Саэ замер, глядя вниз, в тёмные глаза Шидо, которые теперь смотрели на него не с нежностью, а с деловым ожиданием. Условие. Какое условие ему озвучить? В голове пронеслись обрывки мыслей. И в этот самый момент, когда слова готовы были сорваться с его губ, сзади, из освещённого проёма двери, донёсся чёткий, неспешный звук шагов по каменной плитке балкона. Глаза Шидо мгновенно сузились, метнулись к источнику звука поверх головы Саэ, и всё его тело напряглось, готовое к прыжку. Он не сказал ни слова. Просто кивнул Саэ один раз и в следующее мгновение растворился в темноте. Тихий шорох в кустах, шевеление веток, и от его присутствия не осталось ничего, кроме лунного света на пустом месте. Сердце Саэ упало, но тело, выдрессированное месяцами выживания, сработало само. Он принял позу задумчивого созерцателя. Глубоко вдохнул ночной воздух. За его спиной шаги стихли. Он почувствовал тепло и вес, знакомое присутствие. Руки Банни, сильные и властные, обвили его талию сзади, прижали к твёрдой груди. Губы коснулись его щеки оставляя лёгкий поцелуй. — Ммм, — прозвучал у него над ухом низкий, бархатный голос, в котором дремала ленивая кошачья угроза. — Ты с кем-то разговаривал, cariño? Саэ не повернул головы, не дрогнул. Он продолжал смотреть в чёрную пустоту сада, туда, где только что был Шидо. — Просто мысли вслух, — ответил он ровно, и его собственный голос поразил его своим спокойствием. — Воздух проясняет голову. Банни помолчал, его дыхание было тёплым на шее Саэ. Он не отпускал его, а его взгляд, казалось, сканировал каждый сантиметр темноты перед ними. — Не вижу этого ублюдка в зале, — наконец произнёс он задумчиво, и в его тоне зазвучало что-то вроде охотничьего азарта. — Мало ли к тебе снова пробраться захотел. Саэ наконец, повернул голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Его бирюзовые глаза в полумраке были прозрачными и пустыми. — Я полагаю, ты успел и с ним поговорить, раз он меня теперь так старательно избегает, — констатировал он без эмоций. Уголки губ Банни поползли вверх в ту самую, самоедски-довольную улыбку, которую Саэ ненавидел больше всего на свете. — Это было назидательное общение. Это к лучшему. — он кивнул. Саэ отвернулся, снова уставившись в сад, в ту ночь, что только что подарила ему миг надежды и тут же отняла её. Внутри всё оборвалось. Условие осталось невысказанным. А шанс упущенным. — Пошли уже, — властно сказал Банни, размыкая объятия, но тут же захватывая его руку выше локтя твёрдыми пальцами. — Тут прохладно. И пора возвращаться к гостям. Ты и так долго отсутствовал. Он не ждал согласия. Он просто потянул его за собой, как вещь на поводке. Саэ не сопротивлялся. Он позволил себя вести, его шаги были послушными, а взгляд опущенным. Дверь в яркий, шумный зал закрылась за ними, отрезав тёмный балкон и того, кто мог быть ещё где-то там, внизу, слушая их шаги. Вечер продолжался, но для Саэ он уже закончился. Саэ услышал, как закрылась дверь ванной комнаты. Тяжёлые, неспешные шаги приближались к спальне. Он быстро закрыл глаза, устроился поудобнее на футоне, натянув одеяло до подбородка. "Притворяюсь спящим. Может, не станет трогать." Это не всегда работало, но иногда Банни оставлял его в покое, если считал, что Саэ уже спит. Дверь сёдзи открылась с тихим шорохом. Шаги вошли в комнату. Саэ напрягся, стараясь дышать медленно, ровно, убедительно. Лёгкий звук шелеста ткани, падающей на пол. Потом тишина. Любопытство кольнуло острее осторожности. Саэ чуть приоткрыл один глаз, едва заметно. Банни стоял посреди комнаты спиной к нему, полностью обнажённый. Капли воды блестели на коже в свете ночника, медленно стекая по широким плечам. В руках он держал полотенце, которым вытирал волосы. Короткие, светло-лиловые пряди, мокрые и растрёпанные. Саэ замер, глядя. Он видел это тело раньше слишком часто, слишком близко, но всегда в контексте страха, боли, попытки отстраниться, не смотреть. Сейчас, в относительной безопасности притворного сна, на расстоянии, он смотрел... иначе. Банни был большим. Не просто высоким, а массивным. Плечи широкие, спина мускулистая, с рельефом, который проступал под кожей при каждом движении. Руки толстые, сильные. Те самые, что держали Саэ так, что вырваться было невозможно. Кожа была испещрена шрамами. Каждый рассказывал историю насилия, которую Саэ к сожалению знал. Банни опустил полотенце, провёл ладонями по лицу, стирая последние капли воды. Его силуэт был чёткий, почти статуарный в мягком свете. Широкие плечи сужались к талии, потом бёдра, ноги. Ягодицы были... Саэ моргнул, не отводя взгляд. Упругие. Округлые. Мышцы под кожей напрягались, когда Банни переступал с ноги на ногу. "Почему я смотрю туда?" Но взгляд сам скользил дальше. Вниз, между ног. Даже в расслабленном состоянии он... был крупным. Саэ знал это. Чувствовал, когда Банни прижимался к нему, когда... Он быстро отогнал мысль, но продолжал смотреть. Банни повернулся в профиль, вытирая руки. Свет ночника играл на рельефе груди и подтянутого и сильного живота. Несколько шрамов пересекали грудную клетку, один шёл через живот к бедру. Саэ не мог оторваться. Это было странное, противоречивое чувство. Что-то, что заставляло пялиться на это тело, такое большое, такое чужое, такое взрослое. Банни наклонился, подбирая что-то с пола. Мышцы спины перекатились под кожей, ягодицы напряглись. Саэ проследил взглядом линию позвоночника, изгиб поясницы, бёдер... — Нравится то, что видишь? Голос ударил, как плеск ледяной воды. Саэ резко дёрнулся на месте, глаза распахнулись. Банни стоял, повернувшись к нему, совершенно спокойный, совершенно обнажённый. На губах играла лёгкая, знающая усмешка. — Я не... — Саэ почувствовал, как лицо вспыхивает жаром. — Я спал! — Да? — Банни сделал шаг ближе, скрестив руки на груди. Мышцы вздулись, шрамы на бицепсах стали отчётливее. — Спящие люди обычно не пялятся так внимательно. — Я не пялился! — Нет? — ещё шаг. Банни остановился у края футона, глядя сверху вниз. — Тогда почему такой красный? Саэ зажмурился, натягивая одеяло на голову, пытаясь спрятаться. Сердце колотилось так громко, что казалось, слышно на весь дом. Лицо горело. Стыд запылал изнутри. Футон прогнулся под весом Банни. Одеяло над головой Саэ чуть сдвинулось, когда тот сел рядом. — Эй, — голос был мягким, почти ласковым. — Не прячься. — Уйди, — выдохнул Саэ из-под одеяла, голос был приглушённым, дрожащим. — Это моя кровать. — Тогда я уйду. Рука мягко легла поверх одеяла, на то место, где была голова Саэ. — Ты не сделал ничего плохого, — сказал Банни, и в голосе была едва сдерживаемая довольная насмешка. — Любопытство это нормально. — Я не... это не любопытство! — слова вырвались приглушенно. — Нет? Тогда что? Саэ не ответил, зарывшись лицом в подушку под одеялом. Банни медленно погладил одеяло там, где была его голова. Лёгкое, успокаивающее движение, которое отчего-то делало стыд только острее. — Знаешь, — задумчиво продолжил Банни, — это даже мило. Ты такой серьёзный обычно, такой закрытый. А тут... пялился, как зачарованный. — Замолчи! — Саэ дёрнулся под одеялом. Банни тихо рассмеялся глубоким, грудным звуком, который Саэ почувствовал больше, чем услышал. — Хорошо, хорошо. Замолчу. Рука убрались. Футон снова прогнулся, когда Банни лёг рядом, поверх одеяла, давая Саэ пространство. — Можешь вылезать. Я уже оделся. Саэ не шевелился. Он лежал, зарывшись в темноту под одеялом, чувствуя, как жар медленно спадает с лица, оставляя после себя тупое, тяжёлое смущение. "И почему я смотрел?" Он не хотел Банни. Ненавидел его. Боялся. Но тело... было другим. Тело реагировало на размер, силу, присутствие взрослого мужчины способами, которые Саэ не понимал и не мог контролировать. Саэ сжался под одеялом, обхватив колени руками, и остался так. Спрятанным, пытающимся стереть из памяти последние пять минут. Но не мог. Потому что широкие плечи, шрамы на коже, сильные руки, профиль в полумраке уже впечаталось в память, отчётливое и неизгладимое. И стыд от этого был почти невыносим. Саэ избегал смотреть Банни в глаза весь завтрак. Сидел, уставившись в тарелку, ел молча, механически. Банни не поднимал тему. Но иногда, когда Саэ краем глаза ловил его взгляд, на губах играла та же лёгкая, знающая усмешка. Это был ещё один крючок. Потому что теперь Банни знал, что даже ненавидя его, Саэ не мог не реагировать на его тело. Голос госпожи Фудзиоки, ровный и методичный, наконец смолк. Она собрала свои бесстрастные диаграммы, совершила безупречный поклон и растворилась за дверью, оставив после себя звонкую, позорную тишину. Саэ сидел, не двигаясь, чувствуя, как стыд остывает на его коже липкой плёнкой, сменяясь знакомой, усталой пустотой. Тогда в дверном проёме появился Банни. Он не вошёл, а облокотился, изучая Саэ задумчивым, оценивающим взглядом. Молчание тянулось, пока Саэ не поднял на него пустые и уставшие глаза. — Знаешь, — начал Банни, и в его обычно бархатном голосе прозвучала непривычная, чуть сбивчивая нота. Он откашлялся. — Если хочешь... ты можешь выйти в городок. Погулять. Саэ просто стоял и пялился на него, мозг отказывался обрабатывать слова. Банни, увидев его замешательство, поспешил добавить, его тон стал чуть твёрже, как будто он убеждал самого себя в правильности решения: — Ты ведь хотел погулять один. Можешь... идти, если хочешь. Саэ моргнул несколько раз. — Без присмотра? — осторожно переспросил он, всё ещё не веря. — Ты просто так отпускаешь меня… гулять? Уголок губ Банни дёрнулся в чём-то, что могло быть улыбкой или гримасой раздражения. — Разве ты не этого хотел? Саэ больше не стал спрашивать. Он просто, легко, кивнул и вышел из комнаты, чувствуя на спине тяжесть его взгляда. Перед самым выходом, когда он уже надевал обувь в гэта, Банни появился в прихожей. — В восемь вечера будь дома, — сказал он ровно, без угрозы, просто указывая правило. — Дальше городка ни ногой. Саэ снова кивнул, не оборачиваясь, и толкнул тяжёлую дверь. Снаружи мир обрушился на него не шумом, а пространством. Он стоял у ворот, не двигаясь, как солдат, вдруг выпущенный из окопа в чистое поле. Что делать? Куда идти? Свобода оказалась слишком большой, слишком бесформенной. Но ноги сами понесли его вниз по дороге, к шуму и движению городка. Он не стал идти тем же путём, что ходил обычно на урок. Сначала он шёл, озираясь, но постепенно плечи его расправились, а дыхание стало глубже. Он не спешил. Он рассматривал трещины на старом заборе, по которым вился плющ. Наблюдал, как старушка перебирает зелень на рыночном прилавке, её пальцы быстрые и точные, как у машины. Он купил на оброненные Банни монеты жареного сладкого картофеля. Тот пах дымом и он ел его, сидя на низком парапете, чувствуя, как тёплая сладость разливается внутри, согревая холод пустоты. Потом он встретил кота. Рыжего, наглого, с ободранным ухом. Тот тёрся о его ноги, требуя внимания. Саэ присел и осторожно, почти с благоговением, погладил его по спине. Кот заурчал, и этот звук, низкий, довольный, живой, показался Саэ чудом. Он зашёл в лавку, где всё было свалено в кучу. Кастрюли, ткани, дешёвые украшения, книги с пожелтевшими страницами. И среди этого хаоса, на полке, заваленной пылью, сидела она. Маленькая керамическая кошка. Глаза у неё были разного размера, ухо отбито и грубо прилеплено обратно, а роспись смазана так, что было неясно это полоски или грязь. Она была уродлива. И совершенно прекрасна в своей искренней, неловкой попытке быть милой. Саэ взял её в руки. Глина была шершавой, холодной. Он не раздумывал. Заплатил последние монеты и вышел, зажав свою находку в ладони, как талисман. Домой он вернулся за час до восьми. В его кармане лежала кошка, а в груди странное, лёгкое чувство, похожее на усталость после долгой, но хорошей дороги. Позже, уже перед сном, Банни зашёл в спальню. Саэ сидел на футоне, прислонившись к стене, читая какую-то книгу из библиотеки. Его взгляд скользнул по Банни, но не задержался. Банни прошёлся по комнате, снял халат. И его взгляд упал на тумбу у изголовья. Туда, рядом с дорогим нефритовым шаром и серебряной шкатулкой, Саэ поставил свою керамическую кошку. Она выглядела как нищий на званом ужине. Банни подошёл, взял фигурку. Повертел в пальцах, изучая с таким выражением, будто держал в руках не сувенир, а улику. Его брови слегка сдвинулись. — Что это? — спросил он, и в голосе его было чистое, неподдельное недоумение. Саэ, не отрываясь от книги, пожал плечами. — Сувенир. Мне понравилось, и я купил. Банни снова посмотрел на неё, потом на безупречный интерьер комнаты, потом снова на кошку. Казалось, в его голове идёт короткое, яростное сражение между эстетическим чувством и… чем-то ещё. Он просто, с преувеличенной аккуратностью, поставил уродливую фигурку ровно на то же место. Потом он переоделся и, вместо того чтобы лечь на свою сторону, подполз к Саэ. Тот сидел, вытянув ноги, а Банни устроился рядом, обвил его талию рукой и уронил голову ему на бёдра, как большой, уставший зверь. Саэ замер на секунду, глядя на светлые волосы, рассыпавшиеся по его бёдрам. В этой позе была какая-то детская, нелепая уязвимость. Саэ медленно отложил книгу в сторону, собираясь потушить свет. Но Банни заговорил, его голос был приглушён тканью кимоно: — Как прошла твоя прогулка? Он спрашивал искренне. Как будто действительно хотел знать. Саэ на мгновение замолчал, глядя в потолок. — Я ел жареный картофель. Гладил кота. Купил эту кошку, — перечислил он простыми, бесцветными фразами. Банни слушал, его дыхание было ровным и глубоким. Потом он сонно, почти невнятно хмыкнул. — Ммм, — промычал он, и его рука слегка сжала Саэ за талию, будто проверяя, что он всё ещё здесь. — Хорошо. Саэ постучал в дверь костяшками пальцев, звук получился слишком тихим, робким. — Войдите, — раздался из-за двери ровный, узнаваемый голос. Саэ задвинул сёдзи. Банни не поднял головы, продолжая изучать что-то перед собой через увеличительное стекло. — Я бы снова хотел погулять в городке, — произнёс Саэ, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он стоял у порога, как проситель. Банни наконец отложил стекло и поднял на него взгляд. Его взгляд был спокойным. — Я не могу так часто давать тебе выходить, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — Ты уже был в городе пару дней назад. Дисциплина, cariño. Дисциплина и режим это основа всего. Саэ не ответил. Он просто стоял и смотрел, позволяя молчанию висеть в воздухе, позволяя своей фальшивой покорности быть единственным аргументом. Банни наблюдал за ним несколько секунд, его пальцы постукивали по ручке кресла. Потом по его лицу проползла тень чего-то, похожего на удовлетворение. Азарт торговца, чувствующего слабину. — Может быть, я разрешу… — протянул он, делая паузу для драматизма. — Если получу что-то взамен. Саэ почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он нахмурился, искренне не понимая. — А что я могу… дать взамен? — спросил он осторожно, глупо, как ребёнок, не знающий цены деньгам. Уголки губ Банни дрогнули. — Если выходы в городок приятны для тебя, — произнёс он мягко, почти ласково, и в этой мягкости была вся ядовитая суть его натуры, — Я хочу, чтобы ты сделал приятно мне. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и недвусмысленные. "Вот мудак" промчалось в голове Саэ со свинцовой ясностью. Сделка. Его мимолётная свобода в обмен на… что? На его достоинство? На согласие притвориться, что это не насилие, а обмен любезностями? Он застыл, не в силах вымолвить ни слова. Его лицо, должно быть, выдавало смесь ужаса, стыда и беспомощной ярости. Банни, видя это замешательство, лишь слегка пожал плечами, изображая полную невинность. — Ну, если ты прям сильно хочешь погулять, конечно. Тебе решать. Саэ стоял, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он смотрел в эти спокойные, ожидающие красные глаза и видел в них полную, безраздельную победу. И Саэ неуверенно кивнул. Улыбка, расплывшаяся по лицу Банни, была широкой, самодовольной и по-настоящему радостной. — Вот и отлично, — сказал он бархатно, будто только что заключил выгоднейший контракт. — У тебя три часа на прогулку. Далеко не иди. Он снова взял в руки увеличительное стекло, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Дело сделано. Саэ развернулся и вышел. Он прислонился лбом к прохладной деревянной стене коридора, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он проклинал Банни, этот дом, эту игру. Но больше всего он проклинал себя за эту слабость, за эту потребность в глотке свободы, которая оказалась настолько сильна, что он согласился купить её такой ценой. Он просто надеялся, что это будет стоить того. Свой выход уже оплаченный невыносимой ценой будущего унижения Саэ вёл себя иначе, но снаружи это было не отличить. Воздух обжигал лёгкие сухим холодом, сбивая дыхание. Он закутался в самое тёплое, но всё равно лёгкое шерстяное кимоно. Он не позволил себе расслабиться. Его взгляд, скользя по знакомым, теперь оголённым от листвы улицам, был жёстким и целенаправленным. Он искал выходы. Лазейки. Расписания. Дымок из труб рёканов стелился низко, сливаясь с морозной дымкой. Его ноги сами вынесли его к небольшому, старому зданию из тёмного дерева и штукатурки. Местной станции линии Энодэн. Над входом висела вывеска с витиеватой надписью, почерневшей от времени и влаги. Саэ пересёк крошечный зал ожидания и вышел на открытый перрон. Здесь, под деревянным навесом, висело его сокровище. Большое расписание поездов Энодэн отпечатанное на плотном листе и защищённое стеклом, запотевшим изнутри. Сердце его забилось чаще, отдаваясь глухим стуком в висках. Он подошёл ближе, делая вид, что просто ждёт кого-то, потирая замёрзшие пальцы. Его глаза лихорадочно бегали по столбцам иероглифов и цифр, выискивая знакомые иероглифы. Линия Энодэн до... Камакура-Эносима. Он считывал станции и впитывал цифры, превращая их в пульс будущего плана. Время в пути около 35 минут. Интервал зимой каждые 20-30 минут. Последний трамвай с конечной 23:15. Тридцать пять минут. Больше, чем он думал. Целая вечность, которую придётся просидеть, не сойдя с ума от страха и ожидания погони. Он оторвался от расписания, и его взгляд упал на маленькое застеклённое окошко кассы. Подойдя, он увидел через стекло сдвижную табличку с ценами. — До Камакуры-Эносима, сколько? — спросил он, голос слегка дрогнул от холода и напряжения. Кассирша в форменной фуражке, не поднимая головы от вязания, назвала сумму. Саэ повторил её про себя три раза, запечатывая в памяти. Сто сорок иен. Цена билета в другую жизнь. У него были деньги, подаренные Банни на "милые пустяки". Их хватило бы. Но покупать билет сейчас было бы безумием. Перед уходом он купил в крошечном станционном киоске карту-схему линии Энодэн. Ту самую, яркую, с рисунками пляжей и храмов, которую вручали туристам. Для Саэ это была не открытка. Развернув её в тени соседнего забора, он видел карту местности. Время его "свободы" истекало. Он запомнив, что смог избавился от карты. По дороге домой, чтобы был повод для отчёта, он зашёл в маленькую пекарню и купил сладкую булочку. Тёплую, ароматную. Он возвращался в свой капкан с тёплой булкой в руках и ледяным комом знаний в груди. А в голове трезвое, выстраданное понимание. Расстояние до дома измеряется не в километрах и не в иенах. Оно измеряется в единицах решимости, которых у него пока не было. Но теперь был план. 35 минут и 140 иен. Когда он переступил порог, отряхивая с плеч искрящийся зимний холод, Банни подошёл и спросил с ленивым любопытством: — Ну что, погулял? Не замёрз? — Да. Купил… это на обратном пути. — спокойно сказал Саэ, показывая булочку. — Хорошо. Тогда теперь моя очередь, верно? — с довольным лицом спросил Банни. Саэ вздохнул, понимая, что он не избежит это, раз сам согласился. Воздух в спальне был тихим и тяжёлым, словно пропитанным ожиданием. Банни уже лежал на кровати, облокотившись на подушки, его поза была расслабленной, но взгляд, прикованный к Саэ, оставался острым, как скальпель. Саэ стоял, чувствуя, как каждый его нерв натянут до предела, но всё же сделал шаг. Когда он оказался в пределах досягаемости, Банни медленно протянул руку и провёл тыльной стороной пальцев по его бедру поверх тонкой ткани юкаты. — Расслабься, — тихо сказал Банни. Его рука скользнула на талию Саэ и мягко, но неумолимо притянула его к краю кровати. Саэ сел, скованный, его спина была прямым стержнем. Тогда Банни начал свою работу. Он двинулся, перевернув Саэ на спину рядом с собой, но не наваливаясь сверху, а оставаясь сбоку. Его прикосновения были на удивление неторопливыми, почти клиническими в своей точности. Он начал с плеч, разминая напряжённые мышцы большими пальцами, заставляя их неохотно поддаваться под давлением. Саэ зажмурился, пытаясь отгородиться. Тепло от рук Банни проникало сквозь ткань, расходилось тяжёлыми волнами. Пальцы скользнули к шее, к основанию черепа, и Саэ невольно издал короткий, сдавленный звук. Это действительно снимало напряжение. Затем появились губы. Сначала едва ощутимые, касающиеся его виска, как пробный мазок. Потом они переместились на шею. Его поцелуи были медленными, влажными, сопровождаемыми тёплым дыханием, от которого по коже Саэ бежали мурашки. Его рука скользнула вниз, под юкату, ладонь легла плашмя на живот Саэ. Кожа под ней вздрогнула. Банни чувствовал, как бьётся под рёбрами предательское сердце. Его пальцы расстегнули пояс, обнажая кожу, и прикосновение стало прямым, ещё более неумолимым. Он ласкал нижнюю часть живота и бёдер. Саэ дышал ртом, коротко и прерывисто. Появилось тепло. Глупое, постыдное тепло внизу живота. Он стиснул зубы, пытаясь подавить его. — Не борись с этим, — сказал Банни, как будто читая его мысли. Его губы снова нашли шею, а рука наконец скользнула ниже, обхватывая его через ткань. Саэ ахнул, выгнувшись. Это было слишком, это было прямо, это вышибло из него остатки думы. — Это для твоего удовольствия, помнишь? Не моего. Ты регулируешь процесс. И тогда Банни отодвинулся. Не полностью, но достаточно, чтобы дать пространство. Его глаза, тёмные и неотрывные, ждали. — Ляг на спину, — прошептал Саэ, и его голос был хриплым от противоречивых чувств. Уголки губ Банни дрогнули в почти улыбке. Он послушно перевернулся, заняв центральное место на кровати, его руки лежали вдоль тела. Сцена была готова. Саэ медленно, как во сне, взобрался на него, устроившись верхом на его бёдрах. Банни не шевелился, только наблюдал, как Саэ, краснея, снимает свою юкату. Воздух коснулся его кожи, заставив содрогнуться. — Не торопись, — проинструктировал Банни. Его руки наконец поднялись и легли на бедра Саэ, большие пальцы совершали медленные, успокаивающие круги по внутренней поверхности. —Сначала просто расслабь мышцы здесь. Саэ, следуя скорее инстинкту, чем инструкции из книги, наклонился вперёд, опёршись о грудь Банни. Его собственная позиция стала уязвимее, но так было… практичнее. Рука Банни двинулся к промежности Саэ. — Вот так, — выдохнул Банни, и его голос был приглушённым, сосредоточенным. — Глубоко дыши. И это… работало. Под уверенными, знающими пальцами Банни напряжение начало отступать. Боль уступила место непривычному, глубокому давлению, а затем, к чему-то, что было не болью и не нейтральным ощущением, а... приятным растяжением. Волна тепла разлилась из точки контакта. Саэ невольно выдохнул со стоном, и этот звук тихий, сдавленный, но однозначный повис в воздухе. — Теперь, — прошептал Банни, когда Саэ, уже почти забывшись в ритме движений его руки, добавил второй палец. — Теперь можно. Он помог Саэ приподняться, его собственное тело было готово, напряжено ожиданием, но все ещё подчинялось установленным правилам. Саэ, опьянённый неожиданным отсутствием боли и этим странным, греющим расслаблением, почти не сопротивлялся. Он взял Банни в руку, на ощупь он был твёрдым и горячим, и медленно, с бесконечной осторожностью, начал опускаться. Это было не вторжение. Это было… принятие. Медленное, миллиметр за миллиметром, заполнение. Банни закатил глаза, издав низкий, сдавленный стон из глубины груди. Его руки остались на его бёдрах, дрожа от сдерживаемого усилия. И когда, наконец, Саэ полностью опустился, их тела соединились. Он сидел неподвижно, дыша как загнанный зверь, прислушиваясь к новым ощущениям. Наполненность. Глубокое, почти невыносимое тепло. И снова отсутствие боли. Лишь пульсирующее, живое давление. — Двигайся, — выдохнул Банни, и это уже была мольба, прорывавшаяся сквозь маску контроля. Саэ открыл глаза, которые сам не помнил, когда закрыл. Он увидел лицо Банни снизу. Затемненные глаза, полуоткрытый рот, каплю пота на виске. И это зрелище могущественного, жестокого человека, лежащего под ним в состоянии такой уязвимой, животной потребности, дало Саэ прилив странной, мрачной силы. Он пошевелил бёдрами. Медленно. Потом ещё раз. Найдя угол, при котором это глубокое трение отозвалось внутри него не просто терпимым ощущением, а той самой, предательской искрой. Он замер, поймав ее. Потом повторил движение, уже целенаправленно. — Да… — прошипел Банни, его руки скользнули вверх, по бокам туловища Саэ, ладони прижались к его рёбрам, чувствуя, как тот дышит. Саэ начал двигаться в своём ленивом ритме. Подниматься и опускаться, позволяя силе тяжести делать часть работы. Он нашёл точку, которая заставляла его дыхание срываться, и сосредоточился на ней. Это был танец, уродливый и вынужденный, но теперь он вёл его. Банни не просто лежал. Его руки ласкали бока Саэ, скользили по его напряжённому животу, поднимались к соскам, касались их лёгкими, щекочущими движениями, от которых Саэ вздрагивал и невольно выгибался, углубляя их связь. Потом Банни приподнялся на локтях, и его губы нашли сосок Саэ, взяли его в рот, лаская кончиком языка. Саэ вскрикнул коротко, невольно. Чувство было слишком интенсивным, слишком личным. Оно смешивалось с физическим удовольствием от движений, создавая невыносимый, оглушающий коктейль. Он пытался отстраниться, но Банни удержал его за талию одной рукой, продолжая свои ласки ртом и языком. — Не думай, — бормотал Банни между поцелуями, его голос был густым, невнятным. Но Саэ не мог не думать. Его разум раздваивался. Одна часть тонула в море новых, пугающих ощущений, другая холодно фиксировала детали. Звук их кожи, шлёпающей при каждом движении, прерывистое дыхание Банни, собственные тихие стоны, которые он не мог сдержать, запах пота и чего-то более необычного. Он видел, как мышцы на животе Банни напрягаются и играют под кожей, видел, как его собственное тело отвечает. Темп ускорился уже сам по себе. Контроль Саэ над "регулированием" начал таять, уступая место чистой, животной потребности, которую разожгли в его теле. Его движения стали резче, требовательнее. Банни, видя это, уронил голову на подушки, его лицо было искажено гримасой наслаждения и почти боли от сдерживания. — Чёрт, Саэ… — вырвалось у него. Имя, произнесённое так, с таким надрывом, стало последней каплей. Волна, которую Саэ тщетно пытался сдержать, накрыла его с головой. Это было мощным, всесокрушающим физическим высвобождением, которое вырвало у него немой, разбитый крик и заставило его тело сжаться в судороге, беспомощно обмякнув на Банни. Тот не удержался больше ни секунды. Его собственный крик был глухим, хриплым, и его руки впились в бедра Саэ, прижимая его к себе в последних, резких толчках, пока волны спазмов не отступили, оставив после себя только тяжёлое, прерывистое дыхание и полную, оглушительную тишину. Саэ лежал на нем, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Тепло и липкость между их телами были отвратительны. Стыд, горький и всепоглощающий, накатывал уже полной силой.  Но он сделал это. Он почувствовал, как руки Банни, уже мягкие и расслабленные, скользнули по его спине. Одна ладонь легла на его затылок, нежно прижимая его лицо к своей шее. Другая продолжала гладить его по спине, влажную от пота. Никто не говорил ни слова. Звучало только их дыхание, постепенно выравнивающееся. Саэ слышал, как бьётся сердце Банни под его щекой. Все так же быстро, но уже успокаиваясь. Через несколько бесконечных минут Банни осторожно перевернул их на бок. — Надо… умыться — наконец проговорил он хриплым шёпотом прямо в волосы Саэ. Потом он встал, лениво потягивая Саэ. Тот неохотно поднялся позволяя себя вести умыться. Прогресс на уроке испанского был довольно хорошим. Пожилой преподаватель кивал с искренним одобрением, поправляя очки. Саэ, сидя в своей простой тёмной юкате с прямой спиной, отвечал на вопросы спокойно. Банни наблюдал из глубины комнаты, откинувшись в кресле у окна, и в его глазах горело странное пламя триумфа, смешанный с глубочайшим, ненасытным любопытством. — Muy bien, cariño — ласковое прозвище прозвучало как печать одобрения на документе. Когда учитель удалился, Банни подошёл к Саэ, все ещё сидящему за столом. — Видишь? Когда ты перестаёшь тратить силы на бесполезное сопротивление, твой ум способен на чудеса. Саэ аккуратно сложил тетрадь, не поднимая глаз. Внутри все сжалось в ледяной комок концентрации. "Именно так. Когда перестаешь бороться, тебе начинают доверять." подумал он. Награда не заставила себя ждать. Вечером, попивая чай в гостиной, Банни произнёс небрежно: — Завтра можешь снова прогуляться. До восьми, как в прошлый раз. Кровь ударила Саэ в виски. Он лишь кивнул, поднося фарфоровую чашку к губам, чтобы скрыть их возможную дрожь. На следующий день он облачился в самую тёплую и неброскую из своих зимних юкат. Банни, провожая его до двери, поправил складки на его плече, и его пальцы задержались на секунду дольше необходимого. — Не забудь, восемь. И не сворачивай в безлюдные переулки. Саэ снова кивнул, глядя куда-то мимо его плеча. Дверь закрылась за его спиной с мягким, но окончательным щелчком. В кабинете Банни царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов. Он стоял у распахнутой на зимний сад сёдзи, наблюдая за видом. В воздухе витало чувство удовлетворения. Лёгкий стук в дверь. Вошла Юки с подносом. Её движения были беззвучными, отточенными. Она поставила поднос с чаем на низкий столик. — Он уже привыкает, — тихо произнёс Банни, не отрывая взгляда от сада. — И не капризничает. Юки замерла у двери. — Да, господин. — её голос был ровным. — Более… мягкие методы, кажется, лучше повлияли на него. В её уме всплыл образ Саэ который рылся в кабинете и собирал информацию. — Только бы он не начал злоупотреблять этими привилегиями, — голос Банни стал тверже, в нём зазвучала стальная нотка. Он обернулся, и его тяжёлый взгляд скользнул по её лицу. Юки уже открыла рот, чтобы произнести формальность, но в этот момент на столе резко зазвонил телефон. Всё в Банни мгновенно преобразилось. Он быстрым шагом подошёл и поднял трубку. — Говорите. Юки, используя момент, выскользнула из кабинета. Последнее, что она успела уловить, это как вся кровь отлила от лица Банни, а его пальцы так сильно сжали трубку, что костяшки побелели. Саэ не терял ни секунды. Как только массивные ворота закрылись, его шаг превратился в быструю, целенаправленную походку. Он торопился, как человек, опаздывающий на важную встречу, что было чистой правдой. Он дошёл до знакомой остановки линии Энодэн. В киоске купил снова свежую карту маршрута. Руки дрожали, а внутри звенящая тишина фокуса. — Один билет до Камакуры, пожалуйста. Монеты звякнули. Билет в его пальцах казался хлипким, но он весил целую жизнь. Он занял место на скамье, стараясь слиться с другими. Каждая секунда была мукой. Сердце колотилось с адреналиновой ясностью. Он ловил взгляды, проверяя, не выглядит ли подозрительно в своём традиционном одеянии. И вот зеленоватый вагончик, звеня, подкатил к остановке. Саэ вошёл, прокомпостировал билет и сел у окна, откуда был виден путь назад. С шипением пневматики трамвай тронулся. Пейзажи поплыли за окном. Саэ пытался зацепиться взглядом, но мысли метались. Его пальцы теребили край карты. Он был один в этом вагоне, увозящем его к родному порогу, который он не видел больше полгода. К родителям, которые продали его. Что он скажет им? Он не знал. Это неизвестность была угнетающей. Он отдалялся. С каждым лязгом колес все дальше от золотой клетки, от насильственной нежности, от властного взгляда. Он сделал глубокий, дрожащий вдох и впервые позволил себе просто смотреть в окно. Дорога к дому родителей была мучительной чередой знакомых и предательски-чужих пейзажей. Вот лавка старика, где он в детстве покупал мороженое. Вот поворот, где упал с велосипеда и разбил коленку. Каждый камень, каждое дерево кричали о прошлой жизни, о том мальчике, которым он был до того, как его жизнь превратили в предмет искусства для чужой коллекции. Чем ближе он подходил к скромному, но ухоженному деревянному дому с садиком, тем тяжелее становилось дышать. Тревога сжимала горло ледяным кольцом, но вот он у порога, который переступал тысячи раз. Он стоял, не решаясь поднять руку, но время текло. Он постучал. Звук был жалким, неуверенным. Пауза, растянувшаяся в вечность. Потом шаги. Щелчок замка. Дверь открылась, и в проёме возникла мать. Её лицо, измятое домашними заботами, сначала выразило лишь недоумение, затем чистейший, немой шок. Глаза расширились, рот приоткрылся. Она замерла, будто увидела призрака. Саэ смотрел на неё. В его взгляде не было ни радости. Там клубилась буря из непонимания, незаживающей обиды и тихой злости. — Саэ… — вырвалось у неё хриплым шёпотом. И тогда слёзы хлынули ручьём, беззвучно, сокрушительно. Она бросилась вперёд, обвивая его руками, прижимая к себе, как будто хотела вдавить обратно в то время, когда он был её маленьким мальчиком. Саэ оставался неподвижным, затем его руки медленно, почти против воли, поднялись и легли ей на спину. — Холодно, зайди, зайди, — захлебываясь слезами, выговорила она, втягивая его внутрь. Знакомый запах татами, воска и сушёной хурмы ударил в нос, вызвав приступ острой, болезненной ностальгии. Мать метнулась на кухню, судорожно хватая чайник. В этот момент из гостиной вышел отец. Увидев сына, он остолбенел на месте. Его суровое, привыкшее к тяжёлому труду лицо исказилось гримасой растерянности. — Саэ… — отец произнёс его имя, как вопрос к самому себе. — Что ты здесь делаешь? — Милый мой, как ты? Как ты… добрался? — вернулась мать, бессознательно вытирая руки об фартук. — На трамвае. — выдавил из себя Саэ. Его голос звучал чужим, плоским. Он не отводил разочарованного, тяжёлого взгляда от них. — Но что ты здесь делаешь? Он… отпустил тебя? — мать спросила с робкой, безумной надеждой. — Он не знает, что я здесь, — тихо ответил Саэ. Лицо отца мгновенно потемнело. — Ты с ума сошёл?! Если он узнает… — он резко оборвал себя, но невысказанное повисло в воздухе. Саэ вздрогнул от горького прозрения. — Что он сделает? — спросил он прямым, ледяным тоном, глядя отцу прямо в глаза. — Заберет у вас деньги? За сколько вы меня продали? Мать ахнула, прикрыв рот рукой. У отца округлились глаза. — Мы тебя не продавали, милый! — голос матери дрогнул, в нём звенела неподдельная боль. — Тогда почему? — голос Саэ сорвался, все ещё тихий, но налитый такой концентрацией ненависти и боли, что родители отшатнулись. — Зачем подписали какие-то бумаги, "доверившись" ему? Кто он вообще такой, вы знали? Отец отвёл взгляд, уставившись в пол, не в силах поднять глаза. — Он… он обещал нам, — начала мать, захлебываясь слезами. — Обещал дать тебе образование, возможности, которые мы никогда не смогли бы дать. Говорил, что он о тебе позаботится. Он был таким убедительным, таким… благородным. — Меня принудили к браку с мужчиной! — выкрикнул Саэ, и его голос впервые зазвучал громко. — Он больной человек! Что вас так убедило, что это будет лучшим для моего будущего? Только из-за денег? Мы не такие беспомощные! О чем вы думали, отдавая меня незнакомому иностранцу? — Саэ, милый, нам так жаль… — мать рыдала уже беззвучно, содрогаясь. — Саэ, все не могло быть так плохо, — наконец подошёл отец, пытаясь вложить в голос твёрдость. — Он богатый, образованный человек. Он хотел помочь. Саэ застыл, глядя на отца с таким шоком, будто увидел его впервые. — Легко тебе говорить, — прозвучало саркастично, ядовито. — Сколько вы болтали перед тем, как отдать меня? Пятнадцать минут? — Саэ, хватит! — голос отца дрогнул, но он сделал усилие, чтобы звучать спокойно. — Мы хотели для тебя хорошее будущее. Чтобы ты мог развиваться. — Развиваться… — Саэ горько усмехнулся. — Да, он записал меня к учителям. Я хорошо ем и богато живу. Но все это оплачивается тем, что я его личная игрушка для потех. Родители молчали, не в силах выдержать его взгляд. Они видели в его глазах не детскую обиду, а взрослую, выстраданную правду. — Вы даже не представляете, в какую золотую клетку вы меня отдали, — добавил Саэ, и его голос снова стал тихим, усталым, разочарованным до самого дна. — Вы не знаете, что он заставляет меня делать. — Мы не могли знать… — прошептала мать. И тут в голосе Саэ прорвалась та самая, забитая и затоптанная, но не умершая детская надежда. — Но теперь знаете. Вы... заберете меня от него? Наступила мёртвая тишина. Отец опустил голову. Мать смотрела на мужа, потом на сына, и в её глазах читался ужас бессилия. — Ты… по официальным документам с ним в браке. — тихо, как приговор, произнёс отец, не глядя на него. Этой фразы было достаточно, чтобы Саэ почувствовал, как под ногами рушится земля. Его сердце разорвалось на миллион острых осколков, и каждый вонзался куда-то глубоко внутрь. Тяжесть на груди была невыносимой. Он просто стоял, продолжая смотреть на них. Его взгляд искал в их лицах хоть искру готовности к борьбе, к риску. Но он ничего не нашёл. Только жалость и глубокое, беспомощное раскаяние. Они жалели, но не могли ничего сделать. В комнате повисла тишина, густая и удушающая. Саэ стоял, ощущая, как осколки его разбитого сердца режут изнутри, парализуя волю. Он заставил себя сделать вдох. Потом еще один. Воздух обжигал лёгкие, но приносил хоть какую-то связь с реальностью. — Где Рин? — спросил он, и его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Он ухватился за имя брата, как утопающий за соломинку. Последнюю ниточку к нормальности. — Он ещё не вернулся. Наверное, с друзьями, — ответила мать, и в её голосе слышалось облегчение от смены темы. — Он знает? — Саэ запинаясь выдавил следующий вопрос, боясь услышать ответ. Мать медленно, с нескрываемой мукой, покачала головой. Нет. Брат ничего не знал. Его жизнь шла своим чередом, пока жизнь Саэ разбивалась вдребезги. Внутри у Саэ что-то окончательно отключилось. Не осталось даже разочарования. Осталась только ледяная, всепоглощающая пустота. Он сделал ещё один глубокий, сдавленный вдох, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но не давая им пролиться. Он ничего не сказав, просто развернулся и направился к выходу, к той самой двери, в которую вошёл десять минут назад с последней в мире надеждой. — Саэ, постой! На улице холодно, ты промёрзнешь! — мать бросилась за ним, её голос был полон паники и растерянной жалости. Она схватила его за рукав. — Ты можешь… остаться. Отдохнуть. Мы поговорим… Саэ даже не повернул головы. Её прикосновение обжигало, как раскалённое железо. Он мягко, но с непререкаемой окончательностью высвободил рукав. — Мне надо вернуться. — произнёс он монотонно и вышел за дверь, не оглядываясь. Холодный воздух ударил в лицо, но он его почти не чувствовал. Ноги сами понесли его обратно, к трамвайным путям, но по какой-то иной, древней памяти они свернули раньше. Через несколько минут он стоял на том самом берегу, где когда-то, целую жизнь назад, сидел и смотрел на волны, не подозревая, что через несколько часов его мир рухнет. Песок был холодным и сырым. Он опустился на него, не чувствуя дискомфорта. Поднял лицо к морю. Ледяной, солёный ветер бил ему в лицо, вырывая остатки тепла, высушивая на щеках следы тех слёз, что наконец прорвались наружу. Слёзы текли молча, сами по себе, растворяясь в порывах ветра. Он просто сидел и смотрел в серую, бесконечную даль, где небо сливалось с водой. Через несколько минут слёзы иссякли. Осталось только ощущение абсолютной внутренней пустоты и тишины. В этой тишине не было даже мыслей. Было лишь одно, кристально ясное и неоспоримое знание, что не осталось дома, куда можно было бы вернуться. Не осталось семьи, которая была бы готова за него бороться. — У меня дежавю, — раздался спокойный, знакомый до мурашек голос прямо за его спиной. Саэ вздрогнул. Он обернулся, сердце в бешеной панике заколотилось о рёбра. Банни стоял в нескольких шагах. Он был в длинном тёмном пальто, руки в карманах. Никакой ярости, никакой спешки на его лице. Только полное, ледяное спокойствие. Он медленно, неспешной походкой приблизился, остановился перед Саэ и протянул руку. Саэ, всё ещё в шоке, смотрел на эту руку, потом на его лицо. Взгляд Банни не дрогнул. И тогда Саэ, движимый глубочайшим инстинктом подчинения, который оказался сильнее шока, протянул свою холодную, онемевшую руку и взял его. Банни легко, почти без усилий, приподнял его на ноги. Они стояли друг напротив друга. Саэ молчал, его взгляд был полон животного страха и немого вопроса. Банни выдержал эту тишину, давая ей давить. — Хорошо, вижу, тебе интересно, как я тебя нашёл, — наконец заговорил Банни, и его голос был ровным, лекционным. — Я... собирался вернуться, — вырвалось у Саэ, хриплый и слабый голос. Он судорожно полез в карман хаори, вытащил смятый обратный билет и протянул его Банни. — Вот билет. Банни бросил беглый взгляд на билет и фыркнул коротким, сухим, лишённым всякого юмора звуком. — Конечно. Куда же тебе ещё идти? Фраза вонзилась в Саэ как лезвие. Он почувствовал, как снова сжимается горло. Банни сделал шаг ближе, его глаза, казалось, видели насквозь всю эту жалкую, короткую авантюру. — Стоило ли оно того? Весь этот обман, риск, этот… побег? — он произнёс последнее слово с лёгкой, уничижительной интонацией, будто речь шла о детской шалости. Саэ не нашёлся, что ответить. Он опустил взгляд, снова уставившись в песок у своих ног. — Я мог бы в любой момент привезти тебя сюда, позволить тебе их увидеть, — продолжил Банни тихо, методично забивая последние гвозди. — Но не сделал. Потому что знал, что так и будет. Ты просто не хотел этого принимать. Надеюсь, сейчас тебе всё стало предельно ясно. Саэ посмотрел в сторону моря, но уже не видел его. Он видел только безвыходность. Он был замёрзшим, опустошённым сосудом, а слова Банни добивали последние остатки внутреннего тепла. Банни наблюдал за ним секунду, словно оценивая глубину поражения. — Заболеешь снова, — сказал он уже беззлобно, даже с оттенком какой-то странной, собственнической заботы. Он снова взял Саэ за руку, на этот раз нежно, но с непререкаемой окончательностью. — Пошли уже. И Саэ пошёл. Его ноги двигались сами, повинуясь лёгкому направляющему давлению. Он не оглядывался на дом родителей, на море, на берег. Он просто шёл рядом с Банни к чёрному седану, который ждал вдалеке, как катафалк, забирающий его обратно в единственное место, которое отныне имело право называться его миром. Дом встретил их гулкой, подавляющей тишиной. Даже звук закрывающейся за ними тяжёлой двери казался приглушённым, будто поглощённым коврами и шёлком. Банни снял пальто и отдал его служанке, не глядя на Саэ. — Я надеюсь, ты понимаешь, что нарушил доверие, — начал он, его голос был ровным, деловым, без следа эмоций с берега. — Я не могу больше отпускать тебя на прогулки. Саэ стоял, не снимая промёрзшего хаори. Холод снаружи сменился холодом внутри. Он заставил себя поднять взгляд. — Как ты узнал? — тихо спросил он. Вопрос вырвался сам, жгучее желание понять масштаб своего провала. Банни, не отвечая, повернулся и направился в сторону своего кабинета. Саэ, на секунду задержавшись, поплелся за ним. Банни закрыл за ними сёдзи с тихим, но окончательным стуком. Он прошёл за свой массивный письменный стол и облокотился о него, скрестив руки на груди. — В прошлый раз ты странно сильно хотел выйти в городок, — начал он тем же спокойным, аналитическим тоном. — Настолько сильно, что добровольно согласился на секс. По-твоему, это не было подозрительно? Саэ почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Импульсивность. Он был так уверен в своей хитрости, что не подумал, насколько его внезапная уступчивость будет кричаще неестественной для такого наблюдателя, как Банни. — Поэтому я отправил человека следить за тобой, — продолжил Банни, как будто констатируя погоду. — Ты изучил график. Купил карту. Мило. Мне стало интересно, до куда ты дойдёшь. Он замолчал, давая словам осесть, впитаться, превратиться в унижение. Саэ стоял неподвижно, обдумывая каждый свой шаг, каждый взгляд, купленный билет. Всё это видели чужие глаза. — Знаешь, тебе повезло, — голос Банни стал чуть жестче. — Что я заранее знал и сам дал тебе почувствовать эту… свободу. А то за сегодня у меня уже сорвался один план. Если бы ты учудил что-то ещё в тот же день, я был бы не настолько терпелив. — Я же сказал, что собирался вернуться! — вырвалось у Саэ, голос сорвался на холодную, резкую ноту. — Просто хотел… увидеть их. — Ты хотел, чтобы они тебя спасли, — безжалостно парировал Банни, и в уголке его губ дрогнула усмешка. — Думал, побежишь в ручки к мамочке, и раз! Ты свободен. Он оттолкнулся от стола и сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим. — Я найду тебя, куда бы ты ни шёл, Саэ. Хоть уплыви из страны. Не думай, что ты такой хитрый, умный лис. Ты просто наивный ягнёнок. Он подошёл так близко, что Саэ почувствовал исходящее от него тепло и напряжение. — С тебя хватит игр. Разговор окончен. Спорить, оправдываться, что-либо говорить дальше было не только бесполезно, но и опасно. Саэ хмуро, почти с ненавистью, посмотрел на него, встретив тот же непробиваемый, холодный взгляд. Затем он резко развернулся, толкнул сёдзи и вышел из кабинета. Дверь за ним не захлопнулась. Она просто мягко закрылась, запечатав его поражение. Прогулки отменены. Доверие пусть и иллюзорное уничтожено. Саэ лёг на футон как только вошёл в спальню, потянув одеяло до подбородка и глотая ком в горле.

9

Дни после того берега тянулись, как бесконечная, не заживающая рана, где время не лекарство, а лишь фон для постоянной, глухой боли. Дом превратился в идеально отлаженный механизм тюрьмы. Двери в сад заперты. Уроки каллиграфии на время отменены по причине "недомогания ученика". Единственным событием стали часы испанского, на которые Банни теперь приходил лично и сидел сзади, его молчаливое присутствие леденящим грузом висело над каждым словом, каждой ошибкой. Саэ ел только если Юки просила несколько раз, спал долгим, беглым сном, а в остальное время сидел у окна своей комнаты, глядя в сад, который больше не был ему доступен. Его мысли кружили вокруг одного и того же пункта. Тупик. Внутри зрела ненависть и бесповоротное принятие собственной участи. Тем временем, в своей неприступной крепости, Банни переживал свою собственную катастрофу. Юки, принося подносы с едой, которые возвращались почти нетронутыми, заставала его в странной прострации сидящим на татами у открытых сёдзи, спиной к комнате. Он смотрел в темнеющий сад, и его обычно собранная, выразительная поза была сломанной, плечи опущены. — Господин, — тихо произносила она в первый вечер, — Принести вам чего-нибудь согревающего? — Оставь на столе. И выйди, — звучал его голос, лишенный всяких интонаций, плоский и пустой, как взгляд Саэ. На следующий день ситуация повторилась, но в воздухе витал сладковатый запах виски. На низком столике стоял почти опустевший тяжёлый хрустальный бокал. Банни сидел в той же позе, но теперь в его неподвижности читалось не сосредоточение, а глубокая, пьяная оторванность от мира. Юки, нарушив все неписаные правила, принесла не просто чай, а лёгкий ужин. Она беззвучно поставила поднос на стол рядом с ним. — Господин, вы сегодня не ели. Пожалуйста, поешьте хоть пару кусочков, — её голос был тише шёпота, но в гробовой тишине кабинета прозвучал как колокол. Банни медленно, с трудом, будто шея была из свинца, повернул голову. Его глаза, обычно такие пронзительные, были стеклянными, расфокусированными. Он смотрел на неё, но, казалось, видел что-то за её спиной. — Почему… — его голос был хриплым, едва слышным. — Почему этот мальчик такой неблагодарный? Юки замерла, потрясённая не вопросом, а самим фактом, что он его задал. — Я дал ему всё. Роскошь. Образование. Защиту. Всё, чего у него никогда не было, — Банни продолжил, его пьяный шёпот набирал горечью. — Почему он просто не может быть благодарным? Почему он не может… полюбить меня? Юки быстро соображала, перебирая в уме нейтральные, безопасные слова. — Дайте ему… времени, господин, — осторожно начала она. — Он получил суровый урок. Увидел, что дома ему не рады. Теперь, когда иллюзии кончились, он по-настоящему начнёт привыкать. — Нет, — Банни отрицательно качнул головой, и жест был удивительно детским, уставшим. — Нет. Этот упрямый, инфантильный щенок... он будет продолжать свою игру. Он опустил голову на подтянутые к груди колени, спрятав лицо. Его следующая фраза прозвучала так тихо, что Юки едва разобрала: — Он не полюбит меня. Что бы я ни сделал. Он хочет уйти. Так же, как ушли все те женщины. Так же… как моя мать. В этих словах, вырвавшихся наружу вместе с алкоголем и усталостью, была сокрушительная правда всего. Юки стояла, не зная, что сказать. Никакие слова утешения не подходили для этой бездны. Единственное, что она могла сделать, это исполнить свою прямую обязанность заботиться о хозяине дома. — Вам нужно отдохнуть, господин. Пойдёмте, — она сказала это с непривычной для себя твёрдостью и осторожно взяла его за руку. Банни, удивительно покорный, позволил поднять себя. Он шатался, опираясь на её плечо, и они медленно, как в каком-то сюрреалистичном шествии, покинули кабинет и направились по тёмным коридорам в спальню. Под тяжелым одеялом, уже спал Саэ. Его дыхание было ровным, а лицо в тени спокойным и пустым. Юки помогла Банни лечь на футон. Тот плюхнулся на подушки, не раздеваясь, и почти мгновенно погрузился в глубокий, беспробудный сон алкогольного отключения. Она постояла секунду, глядя на них. Два полюса одной и той же трагедии, связанные узами, которые нельзя было назвать ни любовью, ни ненавистью, а чем-то гораздо более древним и печальным взаимным уничтожением и болезненной зависимостью. Затем она потушила последнюю лампу и бесшумно выскользнула из комнаты. День тянулся, беззвучный и липкий, как патока. Саэ выполнил утренний ритуал позволив себя одеть, проглотил завтрак, просидел положенный час за уроком испанского перед бесстрастным взглядом учителя. Но после, вместо того чтобы вернуться в свою комнату, его ноги сами понесли его в сторону кухни. Он толкнул раздвижную дверь. Там царил привычный полумрак и запах риса, мисо и чистящих средств. Молодая служанка Чио, протиравшая полки, резко обернулась на звук. Увидев его, она вздрогнула и чуть не выронила тряпку. Её широкие тёмные глаза выразили чистый испуг. — Молодой господин! — выдохнула она, оправившись. — Что вы здесь делаете? Вам здесь… не положено быть. Саэ не ответил сразу. Он прошёл к окну, выходившему во внутренний дворик, и сел на холодный подоконник. — Он ведь сюда не заходит? — наконец произнёс он монотонно, не глядя на неё. — Пусть думает, я снова сбежал, когда не найдёт меня в других комнатах. Чио заморгала, пытаясь осмыслить эту логику. Она вернулась к протиранию полок, но движения её стали нервными, прерывистыми. — Вы так его… с ума сведёте, — наконец тихо выдавила она, глядя на банку с соевым соусом в своих руках. Саэ повернул голову в её сторону. В его взгляде не было ни злорадства, ни горячности. — Отлично. Этого я и добиваюсь. — Знаете, так вы не добьётесь ничего, — осмелилась озвучить она. Голос всё ещё тихий, но в нём зазвучала странная, усталая убеждённость. — Только хуже сделаете. Для всех. — Мне плевать, — отрезал Саэ, и его голос стал тоньше, острее. — Будто тебя всё здесь устраивает. Ты тут дольше меня и всё ещё служишь ему. Слова повисли в воздухе, острые, как бритва. Чио застыла, сжимая тряпку в руке. В её глазах мелькнуло что-то сложное. — Юки дорожит им, — неожиданно, почти шёпотом, сказала она, снова отвернувшись к полкам. Саэ удивлённо приподнял бровь. Это было неожиданное признание. — Она дольше всех служит в этом доме. Он ей доверяет, поэтому ей многое сходит с рук, — голос Чио стал тихим, но явственно недовольным. — Этой гадине не достаётся, даже если она совершит ошибку. — Ты хочешь, чтобы он к тебе так же… трепетно относился? — спокойно, как исследователь, спросил Саэ. — Или вообще не хочешь здесь находиться? Чио выдохнула, и её плечи слегка обвисли. — Я работаю тут, чтобы обеспечить семью. Он щедро платит, — она произнесла это как заученную мантру. — Но отношение к персоналу… оставляет желать лучшего. — Я не видел, чтобы он персонал сильно ругал, — заметил Саэ, вспоминая лишь холодные взгляды и молчаливое давление. Чио фыркнула. Короткий, резкий, почти грубый звук. — Это он после тебя более спокойный. Раньше было хуже. Это место было как публичный дом, — она бросила тряпку в таз с водой, и тот плюхнулся, обдав брызгами пол. — Он вёл себя мерзко и грубо. Видно, заботы от матери не видал. Последнюю фразу она выбросила с такой бытовой, почти клинической уверенностью, что Саэ на мгновение забыл дышать. Он смотрел на её профиль, на плотно сжатые губы. — Что заставляет тебя так думать? — очень тихо спросил он. — Насчёт матери. Чио пожала плечами, снова принявшись за работу, но теперь её движения были резкими, отрывистыми. — Он перфекционист, всё должно быть идеально и под контролем. У него проблемы с доверием. Подавление эмоций. Женщины для него только объект контроля, — она перечисляла монотонно, как симптомы болезни. — Я могу и дальше считать. В любом случае он просто глубоко травмированный человек. С деньгами и властью. Она закончила и замолчала, уставившись в воду в тазу. Больше они не разговаривали. Саэ сидел у окна, но уже не видел дворик. Он видел пазл, который наконец-то сложился в чёткую, безрадостную картину. Он оставался там ещё несколько минут, слушая, как Чио шумно моет посуду, выплёскивая в звуках всю свою неприязнь. Потом, так же тихо, как и пришёл, развернулся и вышел, оставив её одну в полутьме кухни. Вечер опустился над домом, густой и беззвучный, как пепел. Саэ сидел у приоткрытой сёдзи, глядя в темноту, где растворялись контуры сада. Дверь отодвинулась бесшумно. В проёме возник Банни. Он выглядел усталым, но собранным. Он вошёл, закрыл за собой дверь и остановился в паре шагов, скрестив руки на груди. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по фигуре Саэ. — Долго будешь в молчанку играть как ребёнок? — его голос был ровным, без насмешки. Саэ медленно повернул к нему голову. Хмурый, неспящий взгляд был его единственным ответом. Он не собирался давать ему больше. Банни выдержал эту тишину несколько секунд, изучая его лицо. Потом тихо вздохнул. — Хорошо. Что ты хочешь на этот раз? — спросил он, как будто открывая новый раунд переговоров, которые сам же и отменил. — Ты думаешь, делая поблажки, всё снова будет хорошо? — огрызнулся Саэ, его голос был низким и колючим, как лёд. — И что ты предлагаешь? — Банни спросил с лёгкой, скептической ухмылкой. И тогда Саэ сорвался. Вся горечь от разговора с Чио, весь шок от его слов на берегу, вся ярость от собственного бессилия вырвалась наружу одним ядовитым потоком. — Чтобы ты разобрался со своими травмами! Жестокий избивающий отец и отсутствие заботы от матери. И ты вместо того, чтобы по-взрослому разобраться, продолжаешь вести себя как мудак, вымещая это на всех вокруг! Слова повисли в воздухе, острые и обнажённые. Эффект был мгновенным. Всё в Банни застыло. Исчезла даже тень усталости. Его лицо стало маской из чистого, немого шока, из-под которой через долю секунды начала прорываться такая глубокая, первобытная ярость, что воздух в комнате, казалось, сгустился и похолодел. Два шага и он был перед Саэ, который не успел даже отпрянуть. Рука Банни взметнулась вверх для захвата. Вся его ладонь с силой обхватила нижнюю часть лица Саэ, пальцы впились в виски и скулы, железной скобой сжимая челюсть, заставляя голову оставаться неподвижной, а взгляд упираться прямо в его глаза. В глазах Банни бушевала чёрная буря, но голос, когда он заговорил, был низким, медленным и невероятно чётким, каждый звук отточен, как лезвие. — Не помню, чтобы просил консультацию у психотерапевта, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — Я просил тебя не лезть в мои личные дела. Его хватка усилилась на миг, подчёркивая сказанное. — Ты сейчас рассуждаешь. Формулируешь. Анализируешь. Ставишь диагнозы. Потому что я этого хочу. Я позволяю тебе соображать. Я позволяю тебе помнить, кто ты. Я позволяю тебе думать, что у тебя есть границы. Он наклонился чуть ближе, и его дыхание стало ощутимым на коже Саэ. — Я мог бы сделать иначе. Сделать так, что через месяц ты бы не спорил. Через два не поднимал глаз. А через три… — он сделал крошечную, жуткую паузу, — Ты бы сам ждал моего голоса, чтобы понять, можно ли сегодня дышать свободно. И не потому, что ты слабый. А потому что любой человек ломается, если боль становится системой, а не вспышкой. Саэ застыл. Он остолбенел. Его мозг, всегда такой быстрый, заклинило от леденящего ужаса, вложенного в эти методичные, спокойные слова. Он чувствовал, как пальцы Банни горят на его коже, как бьётся его собственное сердце где-то в горле, но пошевелиться, вырваться, издать звук он не мог. — Но я этого не делаю, — продолжил Банни, и в его тоне появилась странная, извращённая гордость. — Я сохраняю тебя в рабочем состоянии. Думающим. Говорящим. Дерзким. Так что, когда ты открываешь рот и позволяешь себе такой тон… Он ещё раз сжал его челюсть, заставляя встрепенуться. — …знай, что это не твоя смелость. Это моя сдержанность. В следующий раз, прежде чем переходить черту, подумай, на чьей воле держится твоя ясная голова. Он замолчал, давая последней фразе достичь самого дна, до самых корней души. — И не заставляй меня доказывать тебе это на практике. Ещё секунда того сокрушающего, пронизывающего взгляда. Потом хватка ослабла. Банни отнял руку, разжал пальцы, оставив на коже Саэ белесые отпечатки, которые тут же начали заливаться краской. Он выпрямился, смерил Саэ последним, ледяным взглядом перед тем, как развернутся и выйти из комнаты. Саэ остался сидеть. Он просто сидел, не двигаясь, глядя в ту точку, где только что было лицо Банни. В ушах гудело. Внутри была не пустота, а вакуум, вышибленный тем монологом. Это был страх перед самой архитектурой своего существования, которая, как он только что понял, была хрупкой декорацией, возведённой поверх воли другого человека. Свет за столом был мягким, рассеянным бумажными ширмами. Банни уже сидел, неторопливо раскладывая салфетку. Он поднял взгляд, когда Саэ вошёл. — Сонный? — спросил Банни, его голос был спокойным, без подтекста. — Ты сегодня выглядишь как котёнок, который не выспался. Саэ сел напротив. Его движения были осторожными, как у человека, не уверенного в твёрдости пола под ногами. Он потупил взгляд в чашку с мисо-супом, которую только что поставила Юки. — Вот попробуй тамагояки, — Банни кивнул на рулет из омлета на маленькой тарелке. — Повар сегодня, кажется, добавил чуть больше даси. Интересно, уловишь разницу? Это был не вопрос, а лёгкое, непринуждённое вовлечение в их общую, вымышленную нормальность. Саэ взял палочки, отломил кусочек. — Да, чуть... солёное. — сказал он, просто чтобы сказать что-то. — М-м, верно, — Банни удовлетворённо кивнул. — А я вчера перечитывал кое-какие каталоги. Нашёлся один любопытный предмет. Чайная чаша эпохи Муромати. Потёртая, невзрачная на первый взгляд. Но в этой потёртости история двухсот лет. Ты когда-нибудь задумывался, сколько рук держало какую-нибудь вещь до тебя? Саэ медленно жевал, чувствуя, как простой вопрос вязнет в его сознании, запутываясь в обрывках вчерашнего. "О чём это он? О чашках?" — Нет, — коротко ответил он. — Жаль. Это затягивает, — Банни отпил чаю. — Наделить предмет историей, душой... это почти как даровать бессмертие. Кстати, о прекрасном. Уже скоро новый год. Он произнёс это как нечто само собой разумеющееся, и Саэ проигнорировал это. — Поэтому, — продолжил Банни, отламывая кусочек рыбы, — Нам с тобой нужно будет подготовиться. Завтра поедем в город, выберем тебе новое кимоно. Что-то соответствующее моменту. Саэ почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжимают палочки. — Ясно, — выдавил он. После завтрака Банни встал первым. — Пойдём, подышим свежим воздухом. Они вышли в сад. Гранитная крошка хрустела под цуру. Банни шёл не спеша, заложив руки за спину. — Мне нравиться то, как сверкает замёрзший пруд — он указал подбородком. — Выглядит сказочно. Он обернулся, и его взгляд упал на Саэ. Прядь рыжих волос, спадавшая на щёку, почти полностью скрывала один глаз, создавая ощущение уклончивости. — Вечно ты прячешься, — произнёс Банни без раздражения, с лёгкой, бытовой досадой. Он шагнул ближе. Саэ инстинктивно замер. Пальцы Банни коснулись его виска и аккуратно, почти нежно, завёл непослушные волосы за ухо Саэ, открывая его лицо. Прикосновение было быстрым, но оно повисло в воздухе, как вопросительный знак. — Вот так лучше. В этот момент сзади появилась Юки. В её руках был знакомый чёрный фотоаппарат. — А, отлично, — сказал Банни, как будто ждал именно этого. Он взял аппарат, щёлкнул затвором, проверяя заряд. — Стой-ка там, у пруда. — Не надо, — тихо, но чётко сказал Саэ. Ненависть к этим фотосессиям, к объективации, была одним из немногих чувств, что не стёрлись. Банни уже поднял видоискатель к глазам. — Не капризничай. Ты же красиво выглядишь в этом свете. Щелчок. Звук был резким и безвозвратным. — Вот и всё. Безобидно же, правда? — Банни опустил аппарат и протянул его Юки, которая растворилась так же бесшумно, как и появилась. Саэ стоял, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это было что-то странное. Как будто вчерашняя железная хватка растворилась в воздухе, оставив после себя лишь этот ласковый голос, заботливые жесты и объектив, фиксирующий его как часть пейзажа. От этого становилось не по себе. Будто границы реальности слегка поплыли. Банни подошёл ближе, его лицо снова было безмятежным. — Не дуйся. Вечером будет интереснее. Будем выбирать шёлк вместе. Он положил руку ему на плечо и повернул обратно к дому. — Пойдём, чай, наверное, уже остывает. Саэ позволил себя развернуть и повести. В голове не было ясности, только тяжёлая, густая каша из противоречий. Всё смешалось в одно неразличимое целое, лишая его опоры, почвы под ногами. Оставалось только механически двигаться вперёд, в эту новую, безупречную и бездушную реальность, которую Банни строил вокруг него кирпичик за кирпичиком. Машина скользила по вечерним улицам Токио, залитым не мягким светом заката, а ослепительным, праздничным сиянием. Декабрьский воздух был колючим, но его согревало оживление, витавшее повсюду. Даже в престижном тихом районе, куда они свернули, царила особенная атмосфера. Над улицами, вместо обычных неоновых вывесок, горели гирлянды в виде снежинок и кадомацу. Витрины даже самых сдержанных бутиков были украшены позолотой, ветками с искусственным инеем и фигурками манэки-нэко, машущих лапой на удачу в наступающем году. От продавцов жареных каштанов и сладкого картофеля на углах улиц вился сладкий, тёплый пар, смешиваясь с запахом хвои. Повсюду сновали семьи с детьми, пары. Их лица были озарены улыбками и светом фонариков. Слышался смех, перезвон колокольчиков и далёкая, радостная музыка. Саэ, прижавшись лбом к холодному стеклу, наблюдал за этим карнавалом нормальной, счастливой жизни. Внутри него что-то болезненно сжалось. Эта всеобщая радость, это ощущение общего ожидания чуда и обновления были настолько чужды его реальности, что казались сюрреалистичным спектаклем. Ему нравилось смотреть на это. На искренние улыбки детей, на пары, сплетающие руки в тёплых перчатках. Это была красота, но красота из другого измерения, на которое он мог только смотреть из-за стекла машины, как на диораму в музее. Она будила в нём не надежду, а острую, почти физическую тоску по чему-то утраченному и недостижимому. Они миновали самый оживлённый квартал и свернули в тихий переулок, где праздничная иллюминация сменилась мягким светом фонарей в бумажных фонариках. Здесь фасады были по-прежнему сдержанными, а вывески крошечными и изысканными, но даже здесь на дверях висели скромные венки из сосновых веток. Их ждал не магазин, а небольшой салон, но с безупречной репутацией, известный среди ценителей. Внутри пахло дорогим деревом, камфорой и старинным шёлком. Свет был приглушённым, чтобы не выцветали краски. На полках лежали рулоны ткани, каждое кимоно висело на отдельной вешалке под чехлом из рисовой бумаги. Здесь, в этой тихой обители вечной красоты, новогодняя суета оставалась за толстыми стенами, как назойливый, но далёкий шум. Пожилая хозяйка салона, г-жа Кикути, поклонилась им с глубины, в которой читались годы служения искусству. Банни ответил кивком и сразу перешёл к делу, его голос прозвучал чётко в благоговейной тишине, нарушаемой лишь шелестом шёлка. — Нам нужно что-то праздничное. Для новогоднего приёма, — уточнил он. — Традиционно, но с характером. И пусть молодой господин выберет сам. Его тон ясно дал понять, что это не просьба. Саэ стоял, чувствуя, как яркие огни и смех с улицы ещё отдаются эхом в его груди, создавая мучительный диссонанс. Госпожа с пониманием кивнула и начала, с помощью двух помощниц, раскладывать перед ними сокровища. Шёлк шёл за шёлком. Сложные узоры юдзэн, тончайшая вышивка, затканные золотом оби. Банни водил пальцем по образцам, комментируя: — Смотри, это узор "бегущие волны". Динамичный, но… слишком общий. А это… хм, "цветы и птицы четырёх сезонов". Красиво, но для такого события может быть излишне повествовательным. Как думаешь? Он поворачивался к Саэ, ожидая ответа. В его взгляде было любопытство. Саэ стоял, ощущая неловкость. С чего вдруг Банни решил спрашивать его мнение? Он никогда не выбирал, что надеть. Ни простую юкату для дома, ни церемониальное кимоно для выходов. Его одевали, как куклу. Это внезапное внимание к его вкусу было фальшивой частью того же спектакля нормальности, что и утренняя прогулка. Ему никогда не давали выбирать. А теперь этот же человек ждал от него суждения о оттенках шёлка. — Не знаю, — отводил он взгляд, глядя куда-то в пространство между роскошными тканями. — Всё… нормально. — "Нормально" недостаточно — мягко, но настойчиво парировал Банни. — Посмотрим ещё пару вариантов. Это превратилось в странный, изматывающий ритуал. Они переходили от стола к столу. Банни задавал вопросы, Саэ отделывался однословными ответами или молчанием. Госпожа с невозмутимым лицом профессионала предлагала всё новые варианты. Атмосфера была вежливой, почти светской. Со стороны это могло смотреться как заботливый опекун, терпеливо помогающий нерешительному юноше сделать важный выбор. Для Саэ это было чистой пыткой. В конце концов его заставили примерить несколько вариантов. Помощницы салона ловко драпировали ткани вокруг него, закрепляя оби. Саэ стоял перед большим зеркалом, безразлично глядя на своё отражение. — Этот тёмный цвет делает тебя строже, — размышлял вслух Банни, обходя его кругом. — А этот кремовый выглядит слишком невинно. Хотя… Саэ ловил его взгляд в зеркале. В нём не было насмешки. Только оценка коллекционера. И в то же время ожидание. Банни действительно хотел, чтобы он что-то выбрал. Как будто в этом акте добровольного выбора заключалась какая-то важная для Банни победа. И Саэ понял, что они не уйдут, пока он не даст хоть какого-то знака согласия. Этот бесконечный, вежливый круговорот будет продолжаться. Нужно было поставить точку. В этот момент госпожа осторожно развернула перед ним последний рулон. Шёлк был цвета адзуки. Тёплого, приглушённого красно-коричневого цвета. Не кричащий, но с лёгким мерцанием в складках. В нём не было ни холодной роскоши, ни слащавой нежности. — Вот это, — неожиданно для себя сказал Саэ, не глядя на Банни, а указывая подбородком на ткань. — Это... красиво. Банни посмотрел на ткань, потом на Саэ в зеркале. На его лице мелькнуло удовлетворение. — Адзуки, — произнёс он задумчиво. — Цвет спокойный и стойкий. Да, — он кивнул госпоже. — Будем этот. И подберите к нему оби и аксессуары в подходящей гамме. С этими словами госпожа унесла ткань и начала подбирать остальное. Саэ заметил довольный взгляд Банни и не понимал, чего именно он пытается добиться. Любые попытки вести себя нормально всё равно заканчивались одинаково. В доме царила непривычная, деловая суета. Приближение нового года заставляло даже этот застывший мир менять ритуалы. Служанки, обычно бесшумные тени, теперь сновали по коридорам с охапками сосновых веток и рулонами белоснежной бумаги для оформления. В воздухе витал терпкий запах хвои и цитрусов. Где-то уже расставили мандарины, символы долголетия и благополучия. Из кухни доносился сладкий, согревающий душу аромат приготовления моти и осэти рёри, специального новогоднего угощения. Саэ, предоставленный сам себе, скучал. Он бродил по дому, наблюдая, как знакомые пространства преображаются, обретая чужеродный, показной праздничный лоск. Он шёл по коридору, как вдруг заметил нечто непривычное. Обычно всегда закрытая дверь кабинета Банни была распахнута настежь. Это было настолько неестественно, что вызвало мгновенное настороженное любопытство. Саэ замедлил шаг, потом осторожно приблизился, краем глаза заглядывая внутрь. Банни сидел за своим массивным столом, погружённый в бумаги. Спина была прямая, поза сосредоточенная. Он не выглядел как человек, случайно забывший закрыть дверь. Саэ постоял на пороге, взвешивая риск. Банни не поднял головы, не выказал ни малейшего беспокойства по поводу вторжения. Решив, что сегодня, видимо, правила смягчены, Саэ бесшумно переступил порог. Первым делом он подошёл к приоткрытой сёдзи, ведущей на внутренний балкон, откуда дул прохладный ветерок, и плотно закрыл её. Затем начал медленно, с видом праздного любопытства, обходить кабинет. Его взгляд скользил по корешкам книг, знакомым "реликвиям", но раз в несколько секунд ненадолго останавливался на Банни, пытаясь разглядеть, чем тот занят. Банни, чувствуя этот скользящий взгляд, иногда поднимал глаза. Поймав взгляд Саэ, он слегка усмехался уголком губ, и Саэ, пойманный на месте преступления, тут же отводил глаза, делая вид, что его невероятно заинтересовала гравировка на старинном глобусе. Это тихое преследование продолжалось минуты две. Наконец, набравшись смелости от скуки, Саэ подошёл ближе к столу и встал рядом с Банни, за его левым плечом, пытаясь вчитаться в текст на разложенных бумагах. Там были какие-то названия и цифры, но суть ускользала. Банни методично читал, делал пометки карандашом и откладывал листы в сторону. Тогда Саэ сделал ещё один, уже откровенно дерзкий шаг. Он приблизился к столу и сел на его край, слева от Банни, там, где не было бумаг. Его ноги в простых белых носках свесились с полированной поверхности, и он принялся медленно, почти неосознанно, раскачивать ими. Банни наконец оторвался от работы и поднял на него взгляд. — Тебе снова скучно? — спросил он спокойно. Саэ лишь пожал плечами, подтверждая очевидное. Уголки губ Банни дрогнули в более явной улыбке. — Хорошо. Тогда помоги мне выбрать ресторан для праздничного вечера. Саэ снова посмотрел на бумаги. Теперь, когда фокус сместился, он понял, что это. Брошюры и распечатанные фотографии интерьеров ресторанов. — Что за вечер? — спросил он для проформы. Банни откинулся на спинку кресла, потянулся, и в его движении была показная расслабленность. — Новогодний вечер, конечно же. Ищу панорамные места, чтобы вместе удобно смотреть на фейерверки. — Я не разбираюсь в ресторанах, — отрезал Саэ, но его взгляд уже машинально скользил по разложенным картинкам. Банни хмыкнул и снова взял в руки пачку бумаг. — Хорошо. Можешь тогда просто смотреть. Он начал медленно перелистывать страницы, давая Саэ время рассмотреть каждый интерьер. И тут взгляд Саэ зацепился на красивом традиционном интерьере с большими панорамными окнами. — Выглядит красиво, — произнёс он почти невольно, указывая пальцем. Банни остановился, посмотрел на выбранную картинку, потом на Саэ. Его улыбка стала теплее, почти одобрительной. — Тебе нравится? Саэ кивнул, уже сожалея о своей спонтанности, но отступать было поздно. — Хорошо, — сказал Банни, откладывая брошюру в отдельную стопку. — Я договорюсь с ними. Он снова откинулся на спинку кресла, но на этот раз не за работой. Он просто сидел и смотрел на Саэ. Его взгляд был изучающим, но без привычной хищной оценки. Скорее... удовлетворённым. Саэ, не выдержав длительного зрительного контакта, слегка нахмурился. — Что? Банни улыбнулся шире. — Ничего. Просто ты сегодня особенно очаровательный. Пошли обедать. И он поднялся, легко, будто сбросив с себя все заботы, оставив на столе беспорядок из бумаг и маленькую, одержанную победу заманив Саэ. Ресторан был похож на хрустальную шкатулку, подвешенную высоко над ночным городом. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на море огней, готовых в полночь взорваться фейерверками. Они вошли под прицелом восхищённых взглядов. Банни был в безупречном смокинге, а Саэ в новом кимоно, который сам выбирал. Он выглядел как драгоценность в подарочной упаковке. — Боже, Иглесиас-сан, вы каждый раз превосходите сами себя! Он сияет, как зимняя звезда! — воскликнула одна из дам, и её восторг тут же подхватили другие. — Цвет кимоно бесподобен. Подчёркивает цвет глаз. — Никогда не видел, чтобы кто-то носил традиционное с таким... современным изяществом. Густые и сладкие комплименты лились, как новогоднее саке. Саэ стоял, ощущая, как каждое слово прилипает к коже, словно грязный снег. Саэ улыбался, кивал, благодарил. Слова вылетали автоматически, без мысли. Его взгляд, быстрый и выборочный, скользил по залу. Искал один силуэт, но не находил. Банни, наслаждаясь атмосферой, легко провёл его мимо длинного стола, ломившегося от изысков осэти рёри и западных деликатесов, к отдельно стоящей горке. Там, под мягким светом софитов, была сложена пирамида из коробок, завёрнутых в дорогую бумагу с традиционными узорами. — Взгляни, — Банни мягко сжал его талию, указывая подбородком на подарки. — Это всё для тебя. От наших друзей. Саэ смотрел на эту гору щедрости. Внутри не было ни капли радости. Ему не хотелось ничего открывать. Ему не хотелось быть здесь. Он представлял себе тихий новый год, в маленьком доме родителей, запах мандарин и моти, голос родителей, Рин который носится по дому с бенгальскими огнями. Простоту, которая была украдена. Эти подарки, европейская традиция, навязанная Банни, казались ему не жестом доброй воли. Его мрачные мысли прервал приглушённый гул у входа. Поворот голов, и сердце Саэ сделало странный, неровный скачок. В дверях стоял Шидо. Он был в тёмно-сером костюме, но без галстука. Его взгляд мгновенно нашёл Саэ через толпу, и уголки его губ дрогнули в той самой, сдержанной, но узнаваемой улыбке, который был островком чего-то настоящего во всём этом. Но островок этот просуществовал лишь секунду. Вслед за Шидо, громко переговариваясь с кем-то через плечо, в зал ввалился Луна. Он нёс несколько ярких, глянцевых пакетов с логотипами дорогих бутиков. Его вход был шумным, самоуверенным. — С наступающим, господа! — провозгласил Луна, его голос перекрыл джазовую музыку. Он кивнул Банни, его глаза тут же, как магнитом, потянулись к Саэ. Он с грохотом поставил свои пакеты к груде других подарков и широко улыбнулся Саэ. — Полагаю, это всё для вас, жемчужина. У меня тоже кое-что здесь для вас. Надеюсь, понравится. — Очень любезно с вашей стороны, — выдавил Саэ, заставляя голос звучать ровно. Луна тут же повернулся к Банни, понизив голос до делового: — Кстати, насчёт февральского аукциона, Иглесиас... Их разговор поглотил общий шум. Но внимание Саэ было уже не с ними. Он снова посмотрел на Шидо. Тот стоял чуть в стороне, приняв бокал шампанского от официанта. Он просто смотрел тёплым и пронзительным взглядом. Этот безмолвный контакт длился доли секунды. Но их было достаточно. Банни, не оторвался от разговора с Луной, но он знал. Пальцы впились в ткань кимоно, притягивая Саэ ближе. Саэ вздрогнул и, преодолевая мгновенное сопротивление, позволил себя притянуть ближе, пока его плечо не упёрлось в грудь Банни. Он покорно прижался, опустив взгляд, разрывая зрительную нить с Шидо. Его поза стала ещё более безупречной и ещё более мёртвой. Праздник только начинался. Шум за столом был густым, горячим, переливался взрывами смеха, звоном бокалов, накладывающийся друг на друга разговорами. Для Саэ всё это слилось в один непрерывный, оглушительный гул, как шум моря в раковине, приложенной к уху. Он сидел рядом с Банни, его талия всё ещё в стальном захвате его руки, и механически пережёвывал кусок за кусочком изысканной еды. Вкуса он не чувствовал. Еда была просто поводом опустить глаза, сделать вид, что он участвует в трапезе. Его единственной отдушиной были редкие, мгновенные взгляды через стол. Его глаза находили Шидо. Тот сидел напротив, ведя вежливую беседу с соседкой, но его внимание, казалось, тоже было рассеяно. И когда их взгляды встречались на секунду, в шумном зале воцарялась странная, звенящая тишина. Потом взгляд Шидо мягко скользил в сторону, а Саэ опускал глаза в тарелку, чувствуя прилив горького, бессильного раздражения. Неудобство, тяготившее Саэ всё это время, было физическим и постоянным. Рука Банни. Она не покидала его талию, его плечо, его колено под столом. Это было не лаской, а присутствием. Маркером, непрерывно напоминающим всем, включая Саэ и особенно Шидо, кому он принадлежит. Мысль о том, чтобы встать и перекинуться парой слов с Шидо, была несбыточной мечтой. Банни не отпускал его ни на шаг. И вот атмосфера достигла пика. Гости, захмелевшие и весёлые, потянулись к огромным панорамным окнам, за которыми ночной город замер в предвкушении. В руках у всех засверкали бокалы. Банни, не отпуская Саэ, поднял свой бокал и легко постучал по нему ножом. Звонкий, чистый звук прорезал гул, привлекая всеобщее внимание. — Друзья! — его голос, бархатный и уверенный, легко заполнил зал. — Я рад, что это не первый наш год вместе. — он сделал паузу, давая кивнуть знакомым лицам. — Но это первый год, который я встречаю с моим любимым супругом. Он повернулся к Саэ, и все взгляды, как по команде, устремились на него. Саэ почувствовал, как кровь приливает к лицу от неожиданности и острого смущения. Он заставил себя склонить голову в почтительном поклоне. — И не последний, — с лёгкой, властной улыбкой добавил Банни, и его рука на талии Саэ сжалась ещё крепче, притягивая его так близко, что их бокалы чуть не столкнулись. — Всех с праздником! И тут же хор голосов подхватил, нарастая, сливаясь в единый рёв: — Десять! Девять! Восемь!.. Саэ стоял, застывший в этом объятии, глядя на огни за окном. Его губы шептали цифры автоматически, без мысли. — …Три! Два! Один! С Новым годом! Зал взорвался криками, смехом, звоном сотен бокалов. И в этот самый момент, когда первый далёкий залп фейерверка окрасил небо в синеву, Банни наклонился к губам Саэ. Его поцелуй был не страстным, а демонстративным. Губы были тёплыми, влажными, настойчивыми. Саэ замер на миг, затем его собственные губы слабо, неловко ответили на давление ровно настолько, чтобы это не выглядело как отпор. Когда Банни наконец отстранился, на губах играла довольная, торжествующая улыбка. Саэ опустил взгляд, чувствуя, как щёки горят. В стороне, у противоположного конца окна, стоял Шидо. Бокал в руке, взгляд направлен на Саэ и Банни. Лицо абсолютно спокойное, без эмоций. Он смотрел на руки Банни на талии Саэ, на поцелуй, на то, как Саэ неловко отвечает и не мог отвести взгляд. Шаги приблизились сбоку, вместе с запахом дорогого одеколона. — Больно смотреть на губы, которые не можешь поцеловать, да? — голос был лёгким, почти шутливым, но с подтекстом. Шидо медленно, будто с трудом, перевёл на него взгляд. Его глаза сузились. — Не понимаю, о чём вы, — произнёс он ровным, безразличным тоном. Луна пожал плечами, его ухмылка стала ещё шире. — Ну да, конечно. С праздником. И он растворился в толпе, оставив Шидо с этим ядовитым намёком, повисшим в воздухе. Шидо не шелохнулся, но его пальцы чуть сильнее сжали ножку бокала. Его взгляд, холодный и аналитический, проводил Луну, а затем снова вернулся к Саэ и Банни. Вечер клонился к завершению. Банни, уже прощаясь с последними гостями, собирался увести Саэ, когда Шидо, наконец, решился. Он преградил им путь у выхода, его лицо снова обрело светскую, вежливую маску. — С праздником, — кивнул он им обоим. Потом его взгляд упал на Саэ. — У меня тоже... есть небольшой подарок для вас. Он достал из внутреннего кармана пиджака маленькую, изящную коробочку, обёрнутую в тёмно-синий бархат, и протянул её Саэ. Банни усмехнулся, звук был лёгким, но в нём слышалась сталь. — У моего Саэ уже достаточно подарков, — сказал он, кивая на полный пакет. — Но спасибо за ваше деликатное внимание, Шидо-сан. Его слова висели в воздухе как вежливый, но недвусмысленный щит. Но Саэ, уставший от этого вечного контроля, действовал на импульсе. Игнорируя слова Банни, не глядя на него, он протянул руку и взял коробочку из пальцев Шидо. Его собственные пальцы на миг коснулись его кожи. — Благодарю вас — тихо, но чётко сказал Саэ, поднимая на Шидо мягкий взгляд. Банни, увидев этот молниеносный, неподконтрольный ему жест, на мгновение замер. На его лице промелькнула тень удивления. Но он тут же взял себя в руки. Безупречная улыбка вернулась на его лицо. Он просто положил руку на спину Саэ. — Ну что ж, нам пора. Снова спасибо, Шидо-сан. До встречи. И он мягко, но неумолимо повернул Саэ и повёл к выходу, оставив Шидо стоять с пустыми руками и с коробочкой, которая теперь была в руках у того, кому предназначалась. Маленькая победа в проигранной битве. Или семя для следующей войны. Машина мягко тронулась, увозя их от света праздничных фонарей в темноту ночных улиц. В салоне повисла тишина, густая, как бархат, нарушаемая лишь едва слышным гулом двигателя. Банни откинулся на спинку сиденья, но его взгляд, острый и неотрывный, скользнул в сторону Саэ и к его рукам. Там, на коленях, покоилась маленькая, изящно упакованная коробка с простым зелёным бантом. Банни медленно выдохнул. — Открой-ка подарок, — сказал он ровным, не терпящим возражений тоном. — Хочу посмотреть, что он тебе выбрал. Саэ почувствовал, как пальцы сами сжимают картонную коробку чуть сильнее. Он не хотел делать это здесь, под этим тяжёлым, оценивающим взглядом. Но он знал, что отказ вызовет подозрения, насмешку или холодный допрос. Он кивнул, почти незаметно, и опустил взгляд на бант. Зелёная лента развязалась с тихим шелестом. Крышка коробки отодвинулась. Внутри, на мягком белом шёлке, лежал омамори. Не броский, не дорогой. На его лицевой стороне была вышита изящная пара чаек на фоне синих волн. Банни склонился чуть ближе, разглядывая. На его губах дрогнула презрительная усмешка. — Я думал, он будет избирательнее, — произнёс он, откидываясь назад. — Выбрал бы хоть что-то ценное. А это сувенир для туристов с набережной. Пальцы Саэ легли на вышивку, ощущая шёлковую гладь и выпуклость ниток. — Я люблю чаек, — тихо сказал он. — Сомневаюсь, что среди того хлама подарков сегодня есть хоть что-то... для Саэ. Банни нахмурился. В его глазах мелькнуло непонимание, смешанное с лёгким раздражением. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, его голос стал чуть твёрже. Саэ поднял взгляд на тёмное окно, где мелькали огни города. — Там подарки для твоей фарфоровой куклы. Для твоей... жемчужины. Не для меня. Банни снова усмехнулся. — Ты драматизируешь. Подарки есть подарки. Кто-то знает тебя не настолько близко, поэтому выбирает наугад, что-нибудь дорогое и красивое. — он сделал паузу, давая словам впитаться. — А кто-то знает тебя хорошо... и предпочитает порадовать, невзирая на ценник. Саэ посмотрел на вышитых чаек. Птиц свободы, которых он наблюдал с того самого берега. Птиц, которые могли улететь. — Именно, — произнёс он тихо, почти шёпотом, проводя подушечкой пальца по крылу одной из чаек. В этом одном слове была и согласие, и горькая ирония, и защита того крошечного пространства подлинности, которое ему подарили. Лицо Банни снова потемнело. Раздражение прорвалось сквозь маску. — Я могу выбросить эту безделушку в ближайшую канаву, — сказал он ровно, без повышения голоса, но каждое слово было отточенной угрозой. — Но если она тебя так... трогает, то хотя бы убери с моих глаз. Саэ не стал испытывать удачу. Он быстро положил амулет обратно в коробку, закрыл крышку и сунул её в глубокий рукав своего кимоно. Больше они не разговаривали. Машина катилась по ночным улицам, и тишина в салоне стала заряженной невысказанной обидой, ревностью и пониманием, что даже этот крошечный символ личного предпочтения должен быть скрыт от глаз. Следующий день струился в дом тихим, ленивым потоком. Воздух ещё хранил призрачный аромат вчерашних благовоний и праздничной еды, но суета утихла. Саэ, не зная, куда деть это странное, тягучее время, бродил по коридорам. Его ноги сами принесли его на кухню. Он отодвинул дверь и замер на пороге. Кухня была полна жизнью. Юки, стоя у стола, с привычной точностью шинковала дайкон длинным ножом. Токико мыла огромную кастрюлю, из которой ещё парило, напевая под нос какую-то незатейливую мелодию. Чио, сидя на табурете, чистила мандарины, и яркие корочки горели пятнами на тёмном дереве столешницы. — А вы что, здесь одни отметили праздник? — спросил Саэ, и его голос, хриплый от неиспользования, прозвучал неожиданно громко. Все трое вздрогнули и обернулись. На лицах мелькнуло привычное напряжение, но оно быстро сменилось лёгким удивлением. Юки отложила нож и вытерла руки о фартук. — Нет, конечно, — ответила она, и в её голосе Саэ впервые уловил отзвук чего-то живого, почти весёлого. — Мы ходили в храм. Поставили свечи, помолились. Потом присоединились к толпе на набережной и смотрели фейерверк. Токико, улыбаясь, добавила, не прекращая мытьё: — Было очень весело! Нас даже угостили горячим сакэ и жареными моти. Саэ стоял, переваривая эту информацию. В его голове что-то щёлкнуло и... разбилось. Он смотрел на их уставшие, но освещённые простыми воспоминаниями лица. — Я думал... вы здесь как в тюрьме, — проговорил он тихо, почти про себя, но в тишине кухни слова прозвучали отчётливо. Чио пожала плечами, её практичный цинизм взял верх над осторожностью. — Нет, всё не настолько плохо. Господин отпускает нас на большие праздники. Токико кивнула, её тёмные глаза блеснули: — И подарки тоже дарит! В конце года особый бонус. Это очень помогает. Юки наблюдала за Саэ. Как в его глазах, всегда таких острых или пустых, сейчас бушевала непонятная буря. Она сделала шаг вперёд, её голос стал тише, но твёрже: — Я понимаю, о чём вы думаете, молодой господин. Но у нас... всё в порядке. Мы работаем. У нас есть свои маленькие свободы. Эти слова вонзились в Саэ. У них она была. У него... нет. Они могли выйти за ворота, смешаться с толпой, чувствовать на щеках холодный ветер с залива и запах жареной уличной еды. Они могли быть невидимыми, просто людьми. Он же всегда был на виду, на привязи, в центре искусственного мира, созданного для него. Он почувствовал горькую, удушающую зависть. Такую жестокую и несправедливую, что её даже стыдно было признать. Он кивнул, не в силах выговорить ни слова, развернулся и вышел. Ноги понесли его по коридору с новой, слепой решимостью. Он действовал на чистом, обжигающем чувстве несправедливости. Он подошёл к двери кабинета Банни и не стуча, резко отодвинул её. Банни сидел за столом, просматривая свежую почту. Он вздрогнул от неожиданности и поднял голову. Его взгляд, сначала рассеянный, мгновенно сфокусировался, стал острым и холодным. — Почему без стука? — спросил он ровным, но таким тоном, под которым уже клокотал лёд недовольства. — Я тоже хочу в храм, — выпалил он, и его голос звучал неестественно громко, выбиваясь из привычной тихой манеры. — Они встретили год как подобает. По традициям. Банни откинулся на спинку кресла, медленно сложив письмо. Он изучал лицо Саэ. Пауза затянулась. — Можем пойти в храм, — наконец сказал Банни, его голос снова стал снисходительным. — Январь, в конце концов пустой месяц в плане светских мероприятий. Можно посвятить его... культурной программе. Но затем его взгляд снова стал жёстким, начальственным. Он указал пальцем на дверь. — А теперь выйди. Я работаю. И впредь стучи. Саэ не стал спорить. Горячая волна, что принесла его сюда, уже схлынула, оставив после себя лишь привычный, горький осадок и понимание, что даже эту уступку он выпросил как милость, как часть "культурной программы". Он резко выдохнул, развернулся и вышел. В коридоре он остановился, прислонившись лбом к прохладной деревянной стене, осознавая, что его свобода всегда будет ограниченной, отмеренной по чужим часам. Улица встретила их хрустальным, ледяным воздухом. Они шли неспеша по улицам, ещё не до конца проснувшимся после праздничной ночи. Воздух был таким холодным, что каждое дыхание вырывалось облачком пара. Банни шёл чуть впереди, засунув руки в карманы тёплого пальто, его шаг был лёгким и уверенным. Саэ шёл позади, завернувшись в тёплое хаори, его взгляд скользил по припорошённым снегом крышам, по редким прохожим, спешащим в том же направлении. На подходах к храму народ становился гуще. — Холодно? — Банни обернулся. Его взгляд был оценивающим. — Нормально, — отозвался Саэ, чувствуя, как щёки начинают гореть от мороза. Они влились в общий поток, медленно движущийся к ритуальному источнику тэмидзуя. Банни, к удивлению Саэ, не стал пробиваться вперёд или искать обходные пути. Он просто встал в очередь, приняв правила этого места. Когда подошла их очередь, Банни ловко зачерпнул ковшиком ледяную воду, омыл левую руку, потом правую, затем поднёс воду ко рту, совершив ритуал безупречно и быстро. Он подал ковшик Саэ. Тот повторил движения механически. Вода обожгла холодом, но это было единственное яркое ощущение в череде автоматических действий. Дальше они подошли к главному залу. Банни достал из кошелька монету и бросил её в деревянный ящик для пожертвований. Он дважды хлопнул в ладоши, привлёк внимание ками, поклонился и на секунду замер, опустив голову. Его лицо в этот миг было серьёзным, лишённым привычной маски расчёта или иронии. Он что-то просил. Или благодарил. Саэ не мог знать. Потом Банни отступил, давая место ему. Саэ вытащил из рукава ту же монету, подаренную Банни перед выходом. Бросил. Хлопнул. Поклонился. Стоял в тишине своего разума, глядя на тёмное дерево алтаря. Что он мог попросить? Свободы? Она казалась такой же далёкой и абстрактной, как эти божества. Возвращения домой? Дома больше не было. Он просто стоял, чувствуя на себе взгляд Банни со спины, и мысленно повторял пустоту. — Как на счёт омикудзи? — предложил Банни, когда они отошли в сторону. Его голос снова приобрёл лёгкую, светскую интонацию. Саэ пожал плечами. Ещё одна игра в судьбу, которую он не контролировал. — Давай, — всё же сказал Банни, подходя к стойке. Он потянул бумажку и развернул её. Взгляд скользнул по иероглифам, и на его лице появилась лёгкая, удовлетворённая ухмылка. "Большая удача". — Полагаю, год будет плодотворным, — прокомментировал он и, не читая дальше, привычным жестом повязал полоску бумаги на специальную решётку для счастливых предсказаний. Пусть удача остаётся здесь. Саэ машинально потянул свою и развернул. "Средняя удача". Безразличный результат. Он уже собирался повязать её рядом, но Банни остановил его: — Дай сюда. Саэ протянул бумажку. Банни бегло прочёл текст, его глаза сузились. — "Судьба в делах сердца потребует терпения... возможны помехи от завистников". — он хмыкнул и, не сказав больше ни слова, аккуратно, но решительно привязал бумажку Саэ к ветке дерева для плохих предсказаний, где те должны были остаться, а их негативное влияние раствориться. — Вот так лучше, — сказал он просто. Затем они гуляли по храмовой территории, среди ярких лавочек с амулетами и сувенирами. Банни купил новый омамори. Он держал его в руке, разглядывая. — Тебе ничего не нужно? — спросил он, не глядя на Саэ. Тот молча покачал головой. Единственный амулет, который что-то для него значил, был спрятан в рукаве. На обратном пути они остановились у лотка с горячим сладким сакэ. Банни купил две маленькие чашечки из кедра. — Согреемся, — сказал он, протягивая одну Саэ. Аромат был густым и сладким. Он сделал маленький глоток. Тепло разлилось по груди, резко контрастируя с морозным воздухом. Они стояли так, молча, попивая сакэ и глядя на толпу, на дымок, поднимающийся к небу. Это был момент почти что мирного совместного молчания, лишённого явного напряжения. — Неплохой день, — наконец произнёс Банни, ставя пустую чашечку на стойку. В его голосе звучало странное, непривычное для него удовлетворение не от обладания, а от простого ритуала, от правильно проведённого времени. — Чувствуешь себя освежённым? Саэ посмотрел на свою чашку, потом на Банни. — Да, — солгал он. Банни кивнул, и в его глазах на миг мелькнуло что-то, что можно было принять за довольство. Он поставил пустую чашечку на стойку и, всё ещё глядя на медленно рассеивающуюся толпу, сказал спокойно: — В начале февраля важный аукцион. Придётся серьёзно подготовиться. Новое кимоно, возможно. И настроение соответствующее. Его слова повисли в морозном воздухе, смешавшись с паром от дыхания. Саэ, державший свою чашечку двумя руками, будто пытаясь вобрать в ладони последнее тепло, не сразу отреагировал. Он сделал последний, медленный глоток сладкого, обжигающего сакэ, почувствовав, как его путь огненной нитью до самого желудка. Затем опустил взгляд на пустую ёмкость из кедра, где остались лишь ароматные капли. — М-м, — тихо, почти неразборчиво прозвучало в ответ. Он кивнул коротко и безэмоционально. Они повернули и пошли обратно, к машине, унося с собой запах хвои, сладкого сакэ и тяжёлое, невысказанное знание, что даже боги, кажется, подтвердили существующий порядок вещей. Банни с большой удачей, а Саэ с помехами в делах сердца, которые были предусмотрительно оставлены на ветке дерева, в прошлом.

10

Зал аукционного дома дышал тихой, дорогой мощью. Но как только Банни с Саэ переступили порог главного зала, где гости собирались перед началом торгов, на них обрушилась волна приветствий. — Иглесиас-сан! Наконец-то вы решились выпустить своё сокровище из хранилища! Столько времени прошло, — густым баритоном провозгласил Кавабата, его взгляд, опытный и оценивающий, медленно проплыл по фигуре Саэ. — Заметно посвежел. Отдых пошёл на пользу. — Или, может, это новый уход? Кожа просто фарфоровая, — вступил в разговор другой. — Прямо светится изнутри. Редкое качество. К ним тут же присоединился Луна, с самодовольной улыбкой: — Кимоно как всегда бесподобное, конечно, но, знаете, Иглесиас, на таком… холсте любая ткань будет смотреться шедевром. Особенно линия шеи и плеч просто созданы для того, чтобы оттенять драгоценности. Банни принял поток комплиментов с лёгкой, царственной улыбкой, слегка прижимая Саэ к себе за талию. Каждое слово было косвенной похвалой его вкусу, его умению выбирать, хранить и презентовать лучшее. Саэ был его живым, дышащим лотом, и ажиотаж вокруг него лишь подогревал аппетит к предстоящим торгам. Внутри у Саэ всё сжималось в тугой, раскалённый узел от стыда и немой ярости. Но его лицо оставалось непроницаемо вежливым. Уголки губ были приподняты ровно настолько, чтобы это можно было счесть за благодарную улыбку. — Вы слишком любезны, — произносил он тихим, отрепетированным голоском каждый раз, когда пауза требовала ответа. Его глаза, скользя по залу, искали хоть один взгляд, который не пожирал бы его с голодным восхищением. Но того не было видно. Наконец, им удалось оторваться и пробиться к высокой стойке с каталогами. Банни, всё ещё находясь под приятным впечатлением от оказанного его "экспонату" внимания, взял фолиант и открыл его, привлекая Саэ чуть ближе, будто посвящая в священнодействие. — Смотри, — он указал на черно-белую репродукцию. — Бронзовая курильница эпохи Хэйан. Прелесть, конечно, но не главное. А вот… — он перелистнул страницу, и его голос снизился до доверительного, почти влюблённого шёпота. — Вот ради чего мы здесь. На странице была изображена картина. — "Петухи и цветы", — прочитал вслух Банни. — Работа Ито Дзякудзю. Это редчайший экземпляр. В его голосе звучала не только жажда обладания, но и азарт охотника, знающего истинную цену добычи. — За неё сегодня будет драка. И мне нужна именно она. Не просто как предмет. Как… трофей. Заключительный штрих в одной моей давней коллекции. Он говорил это Саэ, как будто тот мог понять эту страсть. Саэ просто слушал, скользя взглядом по другим лотам, по людям в зале. Он всё ещё искал в толпе одно лицо, не находя его. А потом он сопоставил блеск в глазах Банни, напряжение в его пальцах, сжимающих каталог, с воспоминаниями о прошлых аукционах. О ликующих вечерах после победы, когда дом наполнялся дорогим виски и снисходительной лаской. И о ледяных, тяжёлых неделях после поражения, когда каждый шаг по паркету мог сорвать грозу. Банни, получив номер для участия в торгах, кивнул Саэ в сторону зала, полного оживлённых разговоров. — Осмотрись если хочешь. Но недолго. Торги скоро начнутся — сказал он с лёгкостью. Саэ кивнул, чувствуя странную смесь свободы и ловушки. Он инстинктивно направился туда, где искал отдушину раньше. К балкону. Но, выйдя на прохладный воздух, он тут же понял свою ошибку. Они были на верхних этажах. Внизу зияла глубокая, освещённая ночными огнями пропасть. Никто не мог подняться снизу. "Поэтому он так легко отпустил" с горьким уколом подумал он. Шидо, похоже, не придёт. Сзади послышались лёгкие, неуверенные шаги по каменному полу. Сердце Саэ на мгновение ёкнуло безумной надеждой, и он обернулся. Но это был Луна. Он держал бокал вина и приближался с улыбкой, которая не достигала его холодных, оценивающих глаз. — Одинокий ворон на высоком насесте, — пропел Луна, останавливаясь рядом. — Похоже, ждали кого-то другого? Микроскопическое разочарование, должно быть, всё же мелькнуло на лице Саэ, потому что Луна усмехнулся ещё шире. Саэ быстро покачал головой, возвращая маску нейтральности. — Тогда позвольте мне сегодня украсть ваше внимание, — самоуверенно продолжил Луна, делая глоток. — Сложно подойти, когда вы приклеены к своему мужу. Или когда к вам... приклеен Шидо Рюсей. В его голосе прозвучал намёк, почти обвинение. Саэ насторожился. Он бросил на Луну странный, изучающий взгляд, пытаясь понять, что тот знает и к чему клонит. — Господин Шидо вежливый человек, — уклончиво ответил Саэ, выбирая максимально нейтральные и бессмысленные слова. — Часто поддерживает светскую беседу. Луна самодовольно хмыкнул, явно не убеждённый. — Вежливый... Мило сказано. Хотя его вежливость к вам, кажется, особого рода. Меня, знаете ли, такие сложные формулировки всегда восхищали. Как и то, что они пытаются скрыть. Впрочем, не будем о нём, — он сделал шаг ближе, и от него потянуло дорогим табаком. — Я, например, часто не могу забыть, о том какая у вас удивительная линия губ. Серьёзно. Когда вы молчите и смотрите в сторону, как сейчас… они выглядят такими беззащитными. Прямо хочется узнать, какой звук они издают, когда их заставляют улыбнуться по-настоящему. Комплимент был откровенным, голым, лишённым даже намёка на светский флёр. Саэ внутренне содрогнулся, вспомнив отвратительные прикосновения в онсене. Он отступил на полшага. — Вы слишком щедры на лестные слова, господин Луна, — произнёс он, снова уходя в уклончивую вежливость, но его голос звучал чуть тоньше. — Сегодня вечер посвящён искусству, а не… личным впечатлениям. Луна не ответил. Он просто стоял и смотрел. Молча, внимательно, не скрывая того хищного, назойливого интереса, что горел в его глазах. Он не собирался продолжать словесную игру, но и уходить не хотел. Его присутствие само по себе было давлением. Саэ почувствовал, как по спине ползут мурашки. Ему нужно было уйти. — Прошу прощения, но, кажется, скоро начнутся торги. Мне стоит вернуться, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и вежливо, и сделал шаг в сторону от балкона, к свету и шуму зала, оставляя Луну одного в прохладной темноте. Зал погрузился в торжественную, почти церковную тишину, нарушаемую лишь чётким, модулированным голосом аукциониста. Под мягким светом софитов один за другим на подиум поднимали лоты. Бронзовую курильницу с потёртой от времени патиной, набор лаковых шкатулок с перламутровой инкрустацией, свиток с каллиграфией династии Эдо. Банни участвовал вяло, поднимая номерок для пары предметов, но отступал, как только цена превышала его, видимо, заранее установленный лимит. Каждая проданная вещь отмечалась лёгкими, сдержанными аплодисментами не столько покупателю, сколько удачно завершённой сделке. Саэ сидел рядом, наблюдая за этим балетом денег и амбиций. Он чувствовал, как с каждым новым лотом Банни слегка напрягается, его пальцы чуть сильнее сжимают каталог. Цель приближалась. — Лот номер сорок семь, — возвестил аукционист. — "Петухи и цветы", Ито Дзякудзю. Начальная цена… Игра началась. Сначала подал голос пожилой коллекционер из первого ряда. Банни тут же парировал, подняв номерок. Цена поползла вверх не спеша, как бы с почтением к предмету. Подключился ещё один голос из глубины зала. Банни, не моргнув глазом, перебил. Его лицо было сосредоточено, взгляд прикован к картине, которая теперь сияла на экране крупным планом. Казалось, дыхание зала замерло. Аукционист начал отсчёт. — Раз… Два… В этот момент раздался ленивый, чуть хрипловатый голос: — Добавлю. Все головы, включая Банни, повернулись. Это был Луна. Он сидел, развалясь в кресле, с тем же самодовольным выражением, что было у него на балконе. Он назвал новую, заведомо завышенную сумму. На лице Банни не дрогнул ни один мускул. Он поднял номерок и перебил ставку. Его взгляд был устремлён вперёд, но всем в зале было ясно, что это вызов. Луна фальшиво улыбнулся, поймав взгляд Банни, и снова поднял руку, добавив ещё круглую сумму. Банни замер на секунду. Он понимал. Каждая следующая ставка делала его не страстным коллекционером, а отчаянным простаком, которого водят за нос. Его достоинство, его репутация холодного и расчётливого игрока, были дороже любой картины, даже этого. Внутри всё кипело от ярости, но на поверхности только лёд. Он повернулся к Луне, и на его лице расцвела утончённая, вежливая улыбка. Он изящным жестом руки, словно вручая цветок, отступил. — Три! Продано господину Леонардо Луне! — раздался удар молотка, звучавший для Банни как пощёчина. Оставшуюся часть торгов Банни просидел абсолютно неподвижно. Он не участвовал больше ни в чём. Но Саэ, сидевший в сантиметре от него, всем телом ощущал то чудовищное напряжение, что исходило от него. Это была не просто злость. Это было сдерживаемое цунами ярости и унижения. И всё же поза Банни оставалась безупречной, а лицо слегка отстранённым, как у человека, погружённого в собственные, гораздо более важные мысли. Когда аукцион закончился, начался ритуал светского прощания. Мужчины пожимали руки, обменивались дежурными фразами. Луна, сияя, пробился к Банни, поправляя свои и так идеально уложенные белокурые волосы. — Иглесиас, прошу прощения, что перебил ваш азарт, — сказал он с притворным сожалением. — Но уж больно картина хороша! Не удержался. Надеюсь, не держите зла? Банни улыбнулся в ответ, и его улыбка была такой же блестящей и пустой, как витрина ювелирного магазина. — Какая может быть обида, Луна? Аукцион это игра. Вы сегодня играли лучше. Мои поздравления. Наслаждайтесь приобретением. Они обменялись ещё парой ничего не значащих фраз, смеясь, как старые приятели, случайно столкнувшиеся на скачках. Маска держалась до тех пор, пока дверь чёрного седана не захлопнулась, отсекая их от внешнего мира. В салоне повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь рокотом двигателя. И тогда Банни сорвался. Его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, каждое слово падало, как отточенный камень. — Самодовольный ублюдок. Безродный выскочка с деньгами, нажитыми на грязных контрактах. Он с силой ударил кулаком по подлокотнику. Саэ вздрогнул, но не подал вида, глядя в тёмное окно. Он просто молча сидел и слушал, чувствуя, как ледяная ярость Банни наполняет салон, сгущая воздух. Спальня была погружена в тишину, настолько густую, что в ней тонул даже звук собственного дыхания. Саэ, сбросив кимоно, поспешил под одеяло, стараясь слиться с темнотой. Логика была проста. Чем меньше он будет заметен, тем меньше шансов стать громоотводом для бури. Банни вошёл позже и начал раздеваться молча, но каждое движение было резким, угловатым. Пиджак был брошен на пол, пояс отшвырнут в угол. Это были жесты обиженного, капризного ребёнка. Кровать прогнулась под его весом. Саэ зажмурился, ждал грубого переворота, начала знакомого ритуала. Но ничего этого не произошло. Вместо этого Банни тяжело опустился рядом, повернулся на бок и прилип к нему. Он уткнулся лицом в пространство между лопатками Саэ, обвил его руками за талию и всем весом лёг на него. Его дыхание было горячим и неровным на коже спины. Саэ застыл, ошеломлённый. Прошло несколько долгих минут. Тишину разорвал его голос, приглушённый тканью: — У него на камине… стоит безвкусная бронзовая статуэтка бизона. Купил в Америке, хвастался. Голос был тихим, усталым, лишённым ярости. — И галстуки у него всегда кричащие. Ядовито-зелёные. У человека с такими деньгами мог бы быть вкус. Ещё пауза. Саэ понял, что от него ждут ответа. — Возможно, — тихо произнёс он в подушку. — Не возможно, а точно, — пробормотал Банни, и его руки слегка сжали талию Саэ. — Ты видел его сегодня. Весь такой… самодовольный. С картиной, который ему даже не нужен. — Он... не выглядел человеком, который понимает искусство, — осторожно, как по минному полю, сказал Саэ, подбирая максимально нейтральные слова, которые могли бы успокоить, не провоцируя новой вспышки. Банни тяжело вздохнул, и его дыхание обожгло кожу. — Нет. Не понимает. И никогда не поймёт. Затем тон сменился, стал ровнее, но оттого не менее пронзительным. — Полагаю, тебе интересно, почему Шидо не было сегодня? Вопрос повис в темноте, острый как игла. Саэ почувствовал, как напряглись мышцы спины. — Мне не интересно. — солгал он, стараясь, чтобы голос звучал сонно и равнодушно. Банни, казалось, пропустил ложь мимо ушей. — Он по каким-то делам уехал из города. Не смог узнать куда, но, похоже, что-то важное, раз аукцион пропустил. — М-м, — промычал Саэ, не зная, что сказать. — Я пытался ему... насолить. Кое как саботировать важную для него доставку. Но он как-то узнал об этом. Это было в день, когда ты сбежал к родителям. — Ты про это тогда говорил мне? Что у тебя уже один план сорвался. — тихо спросил Саэ. — Да. Я не знаю, как он узнал, но план провалился. Саэ не ответил, пытаясь дать ему самому сменить тему. Тишина снова сгустилась, но теперь она была выжидающей. — Зачем он тебе интересен? — наконец спросил Банни, и его голос прозвучал с какой-то странной, усталой печалью. — Зачем ищешь его внимания? Я видел сегодня ты тоже глазами искал. Саэ замолчал, чувствуя, как под рёбрами колотится сердце. Нужен был правдивый, но безопасный ответ. — Он меня... интересует не в личном плане, — начал он осторожно, подбирая слова. — Он просто хороший собеседник. Не говорит про меня грязные вещи в лицо. Он просто... воспитанный собеседник. Вот и всё. — А кто-то говорил тебе что-то грязное не в моё присутствие? — голос Банни стал чуть твёрже. Саэ сделал паузу. Это была опасная информация, но и возможность. — Пару раз, — тихо признал он. — Они явно тебе не друзья, раз, зная, что я... твой, продолжают лезть. Слово "твой" выскользнуло нечаянно, горькое и правдивое. И в ответ руки Банни на его талии сжались крепче, увереннее. Ни он, ни Саэ, кажется, не ожидали, что он это произнесёт. — Поэтому и нужен был этот брак, — прошептал Банни ему в спину, и его голос приобрёл странную, почти наставительную интонацию. — Ты не понимаешь, какой ты... красивый. Привлекательный. Магнит для таких людей, которым нравится что-то необычное, и они хотят это заполучить. На этих мероприятиях сколько красивых женщин. Они изменяют своим жёнам с ними, но всё равно жаждут тебя. Просто чтобы попробовать. Может, один раз. Может, пару. Но не для того чтобы ценить твою уникальность. Думаю, ты понимаешь. Саэ не ответил. Это был одновременно и комплимент, и грязная, циничная правда о мире, в котором он оказался. Банни, заметив его молчание, прижался ещё ближе. — Просто будь со мной. Это кольцо у тебя на пальце гарантия, что тебя не имеют право трогать. Он замолчал, а потом Саэ почувствовал на своей коже, чуть ниже шеи, лёгкое, почти воздушное прикосновение губ Банни. Время будто выцвело и замедлило свой ход. После ночной демонстрации уязвимости Банни вернулся к своей обычной, сдержанной манере, но без вспышек гнева. В доме царило хрупкое, вымученное перемирие. Саэ сидел на краю пруда в саду. Он механически бросал в неё щепотки корма, наблюдая, как золотистые тени карпов кои сновались в глубине. Воздух был свежим, с промозглым дыханием уходящей зимы, но в нём уже угадывалась влажная сладость грядущей весны. Сзади послышались лёгкие шаги. Он узнал походку, не оборачиваясь. Юки остановилась рядом и молча накинула ему на плечи лёгкий шерстяной шарф. — Спасибо, — пробормотал Саэ, не глядя на неё. Она не уходила. Стояла, сложив руки на фартуке, глядя на воду. — Вы не выглядите так, будто сдались, — наконец тихо произнесла она. Её голос был настолько низким, что его едва можно было разобрать. — И не выглядите так, будто собираетесь мирно оставаться здесь. Саэ пожал плечами, бросая ещё горсть корма. — Я пока не знаю, что сделать. Он ясно дал понять, что найдёт меня, даже если я уплыву из страны. Тишина повисла между ними, наполненная шелестом ветра в голых ветвях. — А тебе почему вдруг стало интересно насчёт моей участи здесь? — спросил Саэ наконец, подняв на неё взгляд. Его глаза были холодными и оценивающими. — Хотите выдать ему мои планы? Или тоже сбежать задумали? Юки вздрогнула и судорожно замахала руками, её обычно бесстрастное лицо исказила искренняя тревога. — Нет-нет, молодой господин, вы меня неправильно поняли! — прошептала она. — Просто… это было очень смело. Пробовать побег. — А что, хотите мне помочь теперь? — не отступал Саэ, его тон был острым, почти издевательским. — Вы ведь ему так преданы. Какая выгода вам? Юки заморгала, словно слова Саэ были физическими ударами. Она замолчала, опустив взгляд на свои туфли, потом заговорила снова, ещё тише: — Мне... никакой выгоды нет. Вы правы. Я скорее… беспокоюсь лично о вас. Саэ сузил глаза. — С чего вдруг? — спросил он с неподдельным подозрением. Юки заколебалась, подбирая слова, которые явно шли вразрез со всей её выучкой. — Вы так юны. Брак и всё это... совсем не для вас. Это может звучать неподобающе, но... я, может быть, беспокоюсь как ну... как мать за сына. Слова повисли в воздухе, неловкие и выстраданные. Саэ молча смотрел на неё, обдумывая. В её глазах он не увидел лжи. Увидел ту же усталую, загнанную боль, что и у Чио, но без злости. — Моя собственная мать не особо беспокоилась, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал плоским, отрезающим. — Не переживайте. Я справляюсь. — Не говорите так, — прошептала Юки с внезапной горячностью. — Я хочу верить, что ни одна мать не может быть безразлична к своему ребёнку. Саэ ничего не ответил. Он отвернулся и снова уставился на воду. Его спина была прямой и неприступной. Пауза затянулась. Юки, казалось, собралась с духом для последнего довода. — Он вас не отпустит, — сказала она уже просто как есть. — Слишком привязан. — Я знаю, что не отпустит, — фыркнул Саэ, не оборачиваясь. — Он одержим присваиванием всего. Это его суть. — Но он вас любит, — вдруг, почти защищаясь, выпалила Юки. Саэ повернул к ней голову. На его лице расцвела горькая, беззвучная усмешка. — Это не любовь, — сказал он тихо, но так чётко, что каждое слово падало, как камень. — Он сам любовь ни от кого не получал. Откуда ему знать, как её проявлять другим? Юки открыла рот, чтобы что-то возразить, найти оправдание, смягчить эту беспощадную правду. Но в этот момент с гравийной дорожки донёсся лёгкие, узнаваемые шаги. Банни подошёл к пруду, его тень легла на воду, заставив рыб на секунду разбежаться. Он остановился, скрестив руки на груди, и наблюдал за сценой. — Что мы так бурно обсуждаем? — спросил он, его голос был ровным, с лёгкой, вопросительной интонацией. Взгляд скользнул на Юки. — У тебя разве дел не осталось, Юки? Служанка поклонилась глубоко. — Я просто принесла молодому господину шарф. Погода ещё обманчива, беспокоилась, как бы он не прохладился, — её слова были отточены и быстры, как у актёра, вышедшего на сцену. Ещё один поклон и она, не поднимая глаз, заспешила прочь, растворившись в направлении дома. Банни смотрел ей вслед секунду, затем перевёл взгляд на Саэ. Он опустился на корточки рядом с ним. Он наблюдал, как Саэ берёт новую щепотку корма из мешочка. — Снова левым пользуешься, — подметил он спокойно. Саэ не стал отводить руку или менять её. Он продолжил движение, рассыпая зёрна по воде. — Тебе придётся отрезать мне руку, чтобы я ею не пользовался, — ответил он без вызова в голосе. Банни фыркнул коротким, почти добродушным звуком. — Твоё упрямство не знает границ. Он смотрел на профиль Саэ, на рыжие пряди, на сосредоточенное выражение его лица. И его собственный взгляд был мягким. Он смотрел, будто любовался редкой, но невероятно красивой птицей, которая наконец-то перестала биться о прутья и теперь сидела, позволяя себя рассматривать. Он обожал эту картину. Обожал его присутствие и эту иллюзию мирной совместности. Они сидели так несколько секунд в тишине, нарушаемой лишь плеском воды. Потом Банни нарушил молчание, и его голос приобрёл ту самую, собственническую нотку заботы: — Тебе хочется чего-нибудь? Может, чего-то особенного к ужину? Саэ не сразу ответил. Он закончил кормить рыб, вытер пальцы о край кимоно и наконец повернулся к Банни. — Было бы прекрасно, если бы ты возобновил мои уроки каллиграфии, — сказал он. — Дома душно сидеть. Лицо Банни озарила медленная, довольная улыбка. Он театрально подумал, постукивая пальцем по подбородку. — Хмм... Уроки каллиграфии — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, когда Саэ ждал его решения. — Можно это устроить. Хорошо. Он произнёс это легко, как будто делал великое одолжение. Затем поднялся с корточек, отряхнув несуществующую пыль с юкаты. — Вечером неформальная встреча. Как обычно для обсуждения приобретений после аукциона и просто расслабляющая обстановка. — сообщил он и бросив на Саэ последний тёплый взгляд, развернулся и пошёл прочь тем же неторопливым, уверенным шагом. Саэ смотрел ему вслед, не двигаясь. Он выиграл маленькую битву. Просторные, но уютные апартаменты в традиционном стиле. Частный объект одного из коллег. Низкие столики из чёрного дерева, татами, стены, украшенные свитками исключительного качества. Низкие столики были заставлены бутылками и закусками, мужчины разбрелись по диванам и подушкам. Их пиджаки были расстёгнуты, а галстуки ослаблены. Банни был в своей стихии. Он полулежал в глубоком кресле с бокалом коньяка в руке, и вёл неторопливую беседу о достоинствах южноамериканских табаков. Его внимание было рассеянным, словно часть его уже отдыхала после дневного поражения. Саэ сидел рядом на циновке, прислонившись к ноге кресла. Он не пил, лишь изредка прикасаясь губами к чашке с охлаждённым ячменным чаем, который для вида налили в хрустальный фужер. Дверь в апартаменты бесшумно открылась, пропустив новую фигуру. Шидо вошёл без спешки, с лёгким, почти извиняющимся кивком в сторону хозяина вечера. На нём был тёмный, идеально сидящий костюм, но без пиджака, жилет расстёгнут. В тот момент, когда их взгляды встретились, всё вокруг для Саэ потеряло чёткость. В глазах Шидо мелькнуло что-то мгновенное. Он едва заметно склонил голову. Тихий, почти невидимый знак. Саэ почувствовал, как в груди что-то ёкнуло. Он тут же опустил взгляд, но этого мимолётного контакта хватило, чтобы сбить внутренний ритм. Спустя полчаса общая атмосфера стала ещё более размягчённой. Кто-то затянул сентиментальную песню, кто-то спорил о политике, уже не стесняясь в выражениях. Банни, увлёкшись спором о винтажном бурбоне с другим коллекционером, на минуту отвлёкся, его рука опустилась от плеча Саэ. Эту же секунду Саэ заметил, как Луна подходит медленной, развалистой походкой. — Иглесиас, — он кивнул Банни, но его глаза прилипли к Саэ. — Не могли бы вы уступить мне на пятнадцать минут внимание вашей... жемчужины? Хотелось бы обсудить одну деталь. Банни уловил нотку в его голосе и натянуто улыбнулся. — Вы просите о большом одолжении. За такое внимание мне придётся потребовать картину, которую я хотел купить. — это была шутка, за которой скрывалось реальное предложение. К его удивлению, Луна без колебаний кивнул. — Обсудим. Думаю, мы придём к взаимовыгодному соглашению. Этот мгновенный согласие насторожило Банни. Цена была названа, и она оказалась нешуточной. Он на секунду заколебался, но деловой расчёт перевесил. Он наклонился к Саэ, его губы почти коснулись уха, а шёпот был острым как лезвие: — Пятнадцать минут. Веди себя безупречно. Никаких сцен. У Саэ похолодело внутри. Он видел этот взгляд у Луны. Грубый, неприкрытый. Но выбора не было. Он вежливо кивнул и последовал за ним. Это движение не ускользнуло от Шидо. Он стоял вполоборота, притворяясь, что слушает длинную историю своего собеседника, но его внимание было приковано к уходящим фигурам. Когда дверь вглубь апартаментов закрылась за Саэ, по лицу Шидо промелькнула тень. Его пальцы непроизвольно сжали ножку бокала. Каждый инстинкт кричал ему, что это плохо. Он сделал едва заметное движение вперёд, готовый вежливо извиниться перед болтуном и отправиться вслед. Но в этот самый момент он почувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, пронизывающий, полный холодного осознания. Он будто против воли, перевёл глаза. Банни сидел в своём кресле. Он откинулся на спинку, бокал в одной руке, а его взгляд, острый и неотрывный, был прикован именно к Шидо. В этом взгляде наблюдение хищника, который видит движение в кустах и замирает, оценивая угрозу. Он видел его готовность двинуться. Их глаза встретились на долю секунды и этого было достаточно, чтобы всё понять. Шидо почувствовал, как по спине пробежал холодок. Если он пойдёт сейчас, это будет прямым вызовом. Это разорвёт хрупкую ткань вечера и, что важнее, немедленно навлечёт на Саэ всю тяжесть подозрений и гнева Банни. Шидо заставил себя расслабить плечи. Уголки его губ дрогнули в том, что должно было сойти за лёгкую, вежливую усмешку в ответ на шутку собеседника, которой он, конечно же, не слышал. Он демонстративно неспеша, поднял бокал к губам и сделал глоток, отводя взгляд от Банни и возвращая его к лицу говорившего дельца. Луна вёл Саэ через лабиринт коридоров, его болтовня была наполнена похабными намёками, приправленными деловым жаргоном. — ...и для такой особенной красоты, конечно, нужны особенные вещи, — его голос был густым и сладким. — Вы ведь понимаете, о чём я? Не каждый может оценить такую... редкость. Большинство предпочитает яркое и дешёвое. А тут... тонкая работа. Саэ молчал, чувствуя, как каждый нерв напряжён до предела. Он лишь кивал, вжимаясь в себя. Войдя в комнату, Луна жестом указал на кимоно. — Вам нравится? Подарок. Исключительно для вас. Это была ловушка, и Саэ это видел. — Это очень красиво, — его голос прозвучал ровно, вопреки трепету внутри. — Я обязательно примерю его на следующей встрече. Благодарю вас. — Нет, — Луна приблизился, и его дыхание, пахнущее дорогим алкоголем и сигарами, обожгло Саэ. — Я предпочитаю видеть такие вещи сразу. Иначе теряется смысл подарка. Пальцы Луны впились в его пояс. Саэ резко обернулся, отскакивая. — Не усложняйте, — мягко добавил он. — В нашем кругу подобные жесты не требуют обсуждения. Я лишь хочу убедиться, что всё именно так, как я представлял. — Прошу вас, это не... необходимо. Господин Иглесиас может... — С Иглесиасом я всё улажу, — Луна перебил его, и в его глазах вспыхнуло нетерпение. Он снова потянул шёлк, развязывая узлы. — Не ведите себя как строптивая сука, которую впервые выводят в свет. Я просто хочу посмотреть. Саэ отступал, спотыкаясь, его пальцы судорожно цеплялись за спадающие полы кимоно, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства. — Пожалуйста... не надо... Его пятка наткнулась на ножку дивана, грузно осев на пол и подогнув ноги. Он сидел, прижимая к груди распутанный шёлк, отчаянно пытаясь прикрыть обнажённые плечи и бедра. Его тело мелко дрожало, но лицо было обращено к Луне, и в его бирюзовых глазах не было страха. Лишь ледяная, бездонная пустота и острая настороженность. Он не позволял себе отвести взгляд. Луна опустился перед ним на корточки, как учёный перед редким насекомым, приколотым булавкой. Его взгляд скользнул по обнажённым ключицам, бледной коже груди, дрожащим коленям, прикрытым и всё же видным сквозь шёлк. — Боже... — прошептал он, и в его голосе холодный, алчный восторг. — Вы просто... невероятны. — его палец, холодный и твёрдый, коснулся основания горла Саэ и медленно пополз вниз, по ключице. Саэ замер, не дыша. Прикосновение жгло, как раскалённое железо, оставляя след стыда. — И глаза... — Луна пристально вгляделся в его лицо, заставляя Саэ чувствовать себя абсолютно обнажённым. — В них столько... глубины. И пустоты. Как у замёрзшего озера в горах. Вас так и хочется... разбить. Чтобы посмотреть, что внутри. Его рука скользнула ниже, ладонь легла на обнажённое бедро Саэ. Тот вздрогнул всем телом, но не отпрянул, лишь вцепился пальцами в собственные руки, чтобы не выдать дрожь. — Такой хрупкий, — продолжал Луна, его палец водил по коже, изучая её текстуру. — И в то же время... в вас есть сталь. Я это вижу. Иглесиас заполучил слишком ценное сокровище. Таких как вы не найдётся нигде Саэ. Он внезапно, без предупреждения, схватил запястье Саэ. Его пальцы сомкнулись, как стальные обручи. Прежде чем Саэ успел понять, что происходит, Луна с силой прижал его ладонь к своему паху, к плотной ткани брюк, под которой Саэ ощутил твёрдую, отталкивающую выпуклость. — Чувствуешь? — шепнул Луна, его дыхание стало горячим и прерывистым прямо в лицо Саэ. — Чувствуешь, как ты влияешь на меня? Леденящий шок на миг парализовал Саэ. Потом сработал инстинкт выживания. Он резко, с отвращением, дёрнул руку на себя. Сила была отчаянной, но бесполезной. Луна лишь сильнее впился пальцами. В глазах Луны промелькнула опасная искра. Дерзкий жест не понравился. Он тут же схватил вторую руку Саэ, сжав оба запястья в одной своей огромной ладони, и с грубой силой завёл их назад, за его голову, прижимая к полу. Саэ оказался в ещё более уязвимой позе, выгнувшись, полностью открытый. — Тише, — голос Луны потерял слащавые нотки, став низким и властным. — Я просто смотрю. Саэ замер. Его глаза были широко открыты, в них отражался потолок и лицо мужчины над ним. Грудь вздымалась частыми, мелкими движениями, он пытался втянуть воздух, но казалось, что его душат. В комнате стоял лишь звук его сдавленного, нервного дыхания. Луна выдержал паузу, изучая эту картину. Панический страх, смешанный с яростью, в глазах, полное подчинение тела. Удовлетворение медленно разлилось по его лицу. Он отпустил запястья, как будто бросая ненужный инструмент, и поднялся, отряхиваясь. — Достойный. Достойный экземпляр. — он развернулся и пошёл к выходу. Саэ лежал на полу, окаменевший. Унижение было настолько всепоглощающим, что не оставляло места даже для мыслей. И тут до него дошло, что он не может встать. Он не может выйти. — Я... — его голос сорвался на хриплый, беззвучный шёпот. Он смотрел в потолок. Луна остановился у двери и обернулся. На его лице играла презрительная усмешка. — Что? Я не расслышал. Саэ заставил себя повернуть голову. Его взгляд был пустым. — Я не умею завязывать кимоно, — повторил он чуть громче. Луна громко рассмеялся, и звук этот отозвался эхом в пустой комнате. — Не беда. Не ваше дело уметь. Я пришлю помощниц. Они приведут вас в порядок. Дверь закрылась. Саэ остался лежать в центре комнаты, в луже дорогого шелка, прижимая к себе разбросанную ткань как последнюю защиту. Он был разобран, изучен и брошен. И самое ужасное было в том, что в глазах Луны был лишь похоть и удовлетворение эксперта, подтвердившего высочайшее качество товара. Выйдя из комнаты, Луна направился к остальным. На его лице застыло выражение человека, удачно совершившего сделку. Банни, заметив его одного, с нахмуренными бровями преградил ему путь. Он попытался пройти мимо, но Банни мягко, но неуклонно блокировал ему дорогу. —Где мой супруг? — Ох, остынь, Банни. Наверное, пошёл прогуляться, — Луна отмахнулся, наконец обходя его. — Освежиться. "Вот напыщенный урод" молнией пронеслось в голове у Банни. Но инстинкт шептал ему, что что-то не так. Слишком самоуверенно и поспешно. Он развернулся и быстрыми шагами направился по тому же маршруту, откуда пришёл Луна. Шидо заметил поспешный уход Банни и боролся с желанием броситься в след за ним. Помещение было лабиринтом. Он открывал одну дверь за другой. Пустые приватные кабинеты, кладовые. И вот, третья дверь приоткрылась. Картина, которая предстала его глазам, заставила его кровь похолодеть. В центре комнаты стоял Саэ. Две женщины молча и сосредоточенно помогали ему облачаться в его собственное, измявшееся кимоно. Но это было не просто переодевание. Поза Саэ, его опущенные плечи и тот способ, как он держал себя словно пытаясь стряхнуть с кожи невидимую грязь, говорили о многом. Увидев Банни в дверях, Саэ поднял на него взгляд. Сначала мимолётное удивление, а затем в его бирюзовых глазах вспыхнул такой чистый, незамутнённый яд обиды и злобы, что Банни на мгновение отшатнулся. — Вот ублюдок, — тихо, но с такой силой, что слово прозвучало как выстрел, вырвалось у Банни. Он вошёл, захлопнув дверь. Его взгляд скользнул по Саэ, по смущённым служанкам, и наконец упал на манекен в углу, на котором висело новое, роскошное кимоно. И тогда все пазлы сложились. В глазах Банни вспыхнула ярость. Комната наполнилась гнетущим молчанием, нарушаемым лишь шелестом шёлка. Аура его гнева была настолько плотной, что служанки, закончив свою работу, бросились к дверям с низкими поклонами и выскользнули наружу, не поднимая глаз. Они остались одни. Секунды тянулись, будто часы. Саэ стоял, все ещё дрожа от пережитого унижения, и смотрел на Банни. Он видел в его глазах бурю, злость и под ней... досаду? Почти что сожаление? Это было неожиданно. Банни чувствовал себя виноватым? Или его бесило, что его собственность посмели трогать? Банни видел ответный взгляд Саэ. Его влажные глаза. И тогда Банни, все ещё хмурый, с напряжёнными скулами, сделал шаг вперёд. И обнял его. Саэ застыл, ошеломлённый. Его тело осталось неподвижным, он не ответил на объятие, но и не оттолкнул. Он просто стоял, чувствуя тепло другого тела, тяжёлые ладони на своей спине. В нем была и странная, неуклюжая попытка... утешить. Объятие длилось несколько секунд. Затем Банни мягко отпустил его, оставив руку на его спине. — На сегодня с нас хватит, — произнёс он тихо, и его голос снова стал деловым, но без прежней ледяной отстранённости. — Поедем домой. В этих словах было признание того, что линия была пересечена. Воздух в общей комнате казался гуще после того, что случилось. Банни шёл, его рука на спине Саэ была жёстким направляющим жестом. Он собирался уже попрощаться и идти к выходу, но взгляд зацепился за Луну который сидел среди других. Он еще не видел их. Банни остановился. — Подыши на веранде. Пять минут, — его шёпот был обжигающе тихим. Саэ молча кивнул и скользнул в сторону веранды. Шидо решил задержаться и не делать поспешных выводов. Он проследил за Банни который подошёл к остальным. — Господа, — голос Банни прозвучал бархатно. — Надеюсь, я не прервал столь оживлённую беседу? Легкий смешок. Он поймал взгляд Луны. Тот на мгновение смутился, но быстро взял себя в руки. — Иглесиас! Как раз кстати. Мы как раз восхищались вашей проницательностью в выборе... активов. — Лестно слышать, — Банни сделал небольшой глоток алкоголя. Его взгляд скользнул по лицам, пока не остановился на Луне с лёгкой, почти отеческой укоризной. — Хотя, знаете, порой даже самая проницательность не спасает от досадных недоразумений. Некоторые, кажется, путают искусство коллекционирования с вульгарным скупом по дешёвке. Воздух в кругу застыл. Луна слегка напрягся. — Я, пожалуй, не совсем понимаю... — наигранно сказал Луна. — А я вот всегда считал, что главное в нашем деле это умение видеть грань, — Банни мягко перебил его, обращаясь уже ко всем, но его слова были нацелены в одного. — Грань между восхищением шедевром в музее... и попыткой залезть за ограждение, чтобы потрогать его грязными пальцами. Первое признак вкуса. Второе... — он многозначительно усмехнулся, — Признак дурного воспитания и верный путь к самым серьёзным последствиям. Как в искусстве, так и в бизнесе. Не находите? Шидо застыл. Он посмотрел в сторону двери куда вышел Саэ. В этот момент взгляд Банни встретился с глазами Шидо, который выглядел так будто призрака увидел. Шидо не стал ждать и бесшумно двинулся в сторону выхода. Банни проследил за ним взглядом и... не стал вмешиваться. — Мне искренне жаль, что сегодня мне пришлось стать свидетелем такого... падения стиля. Надеюсь, это больше не повторится. — Банни слегка наклонил голову, продолжая. — Иначе наша следующая беседа будет куда менее... светской. Банни больше не смотрел на зажатого Луну. Он кивнул остальным, извиняющимся жестом, и развернулся, оставив за собой гробовую тишину, в которой висел невысказанный, но понятный всем приговор. Саэ стоял, вжавшись в угол у перил, его руки крепко обхватывали собственные локти. Бесшумное скольжение раздвижной двери заставило его вздрогнуть всем телом. Он не обернулся, лишь сильнее вжался в тень, надеясь, что это слуга или кто-то, кто просто вышел покурить и не обратит на него внимания. Но шаги были слишком тихими и целенаправленными. Они остановились в паре шагов сзади. Саэ почувствовал знакомое присутствие ещё до того, как услышал голос. Он знал эту тишину, эту сосредоточенность. Он заставил себя медленно, с огромным усилием, повернуть голову. Его взгляд скользнул по тёмному костюму, по расстёгнутому жилету, и на долю секунды встретился с глазами Шидо. И тут же, словно обожжённый, он резко отвёл взгляд, уставившись в ближайшее растение рядом. Стыд и унижение накрыли его с новой силой. Шидо выждал несколько ударов собственного сердца, гулко отдававшихся в тишине веранды. Он видел, как напряжена спина Саэ, как он буквально хочет провалиться сквозь пол. — Иногда кажется, что звезды в городе горят не так ярко, чтобы не затмевать их искусственным светом, — тихо произнёс Шидо, пытаясь отвлечь того. — Прямо как некоторые люди, предпочитающие грубый блеск тонкому свечению. Саэ не обернулся. Он понимал, о чём это. Очередная красивая метафора, чтобы не называть вещи своими именами. Саэ сглотнул ком в горле. — Вам не следовало беспокоиться, — наконец заговорил Саэ. Его голос прозвучал приглушенно. — Я не хотел, чтобы вы видели, — прошептал он в темноту. — Чтобы кто-либо видел. — Это не то, чего стоит стыдиться, — голос Шидо прозвучал твёрже. — Стыд удел того, кто переступил черту. Не того, кого через неё перетащили. Он наконец поднял голову, но не посмотрел на Шидо. Его взгляд был устремлён куда-то в пустоту. — Он... подарил кимоно. Сказал примерить. — поделился Саэ, не совсем понимая зачем. Шидо замер. Он не проронил ни звука, но Саэ почувствовал, как изменилось напряжение в воздухе рядом с ним. Оно стало острым, как лезвие. — Я отказался, — продолжил Саэ, и его голос дрогнул от ярости и стыда. — Он... не стал слушать. Действовал так, будто имел на это право. Наступила тишина. Потом Шидо произнёс, и в его голосе впервые за вечер прозвучала та самая, опасная сталь, которую он обычно скрывал: — Глубочайшее заблуждение дилетанта. Есть особая порода людей, которые путают ценник на вещи с её истинной стоимостью. Они верят, что, заплатив, приобретают не только предмет, но и душу внутри него. Это величайшее и самое глупое заблуждение. Саэ медленно повернул голову. Он всё ещё не смотрел ему прямо в глаза, но его взгляд больше не был прикован к земле. Он смотрел куда-то в пространство между ними, полное теней и невысказанного. — Они могут сорвать с вас одежду, Саэ-сан, — Шидо говорил тихо, но неотрывно глядя ему в глаза. — Но они не могут сорвать кожу. Не могут добраться до того, что скрыто под ней. Ваша стойкость... ваше молчаливое презрение... это та крепость, в которую у них нет ключа. Они могут осаждать её, но не захватить. — Он просто... урод, — сдавленно вырвалось у Саэ, и в этом простом, грубом слове был весь его гнев. Уголки губ Шидо дрогнули в чем-то, отдалённо напоминающем улыбку, но без тени веселья. — Самый точный диагноз, который я слышал за весь вечер, — он кивнул. — И, судя по тону, с которым ваш супруг только что вёл беседу в зале, этот урод уже получил своеобразный счёт за причинённый... эстетический ущерб. Саэ удивился. Он смотрел на Шидо, и ком в горле начал понемногу рассасываться. Ему все ещё было стыдно, все ещё больно. Но острое, душащее чувство паники начало отступать, сменяясь усталым, тяжёлым спокойствием. — Спасибо, — тихо сказал Саэ. Это было все, что он мог выговорить. Шидо снова склонил голову в том же почтительном поклоне. — Благодарить не за что. Просто... не позволяйте грубиянам влиять на ваше самоощущение. Их мнение стоит меньше, чем пыль на этих перилах. Он задержался ещё на мгновение, давая Саэ возможность сказать что-то ещё, но, в этот момент раздвижная дверь снова зашевелилась. Оба взгляда, разом метнулись к источнику шума. В проёме, залитый светом из комнаты, стоял Банни. Его лицо было спокойным, почти отстранённым. Он не сказав ни слова, подошёл к Саэ и аккуратно, но твёрдо положил ладонь ему на спину, между лопаток. Лёгкое, непререкаемое давление заставило Саэ сделать шаг вперёд, отрываясь от перил. И тогда, ведя Саэ к машине, Банни бросил последний взгляд через плечо на Шидо. Он смотрел им вслед, и на его обычно контролируемом лице было чистое выражение глубокого разочарования. Банни наконец отвёл взгляд и открыл дверь чёрного седана. Его рука на спине Саэ была всё тем же направляющим, пока тот не оказался внутри. Затем он обошёл машину, сел сам, и дверь захлопнулась, отрезая их от ночи, в которой остался Шидо и тяжёлое эхо невысказанных слов. В спальне ритуал раздевания прошёл механически. Саэ снял помятое кимоно, чувствуя, как ткань обжигает кожу памятью. Он сложил его, потом просто бросил в угол. Затем его пальцы наткнулись на холодный металл. Он сжал кольцо его в кулаке, чувствуя, как края впиваются в ладонь. Это был не символ брака. Это был ярлык собственности, который оказался фальшивкой. Не глядя на Банни, который стоял у кровати и снимал часы, Саэ разжал пальцы. Кольцо упало на полированный паркет. — Гарантия, значит? — спросил Саэ. Его голос был плоским, лишённым интонаций. Банни медленно обернулся. Его взгляд упал на кольцо, лежащее на тёмном дереве, потом поднялся на пустое лицо Саэ. Глубоко вздохнув, он наклонился поднять кольцо и подошёл к Саэ, взяв его левую руку. — Да, — тихо сказал Банни, нежно надевая холодный ободок на его палец. — Я... мы обсудим это потом. Сейчас тебе надо отдохнуть. Он повернулся, погасил свет и лёг на свою сторону кровати. Саэ остался стоять посреди комнаты в темноте, чувствуя на пальце знакомую тяжесть, которая теперь означала ровно ничего. Он тоже лёг, отвернувшись к стене. Они не касались друг друга. Пропасть между ними, всегда существовавшая, теперь стала осязаемой, как трещина в земле после землетрясения. Банни лежал без сна, уставившись в потолок, и тишина гудела в ушах. Первый звук был похож на сдавленный, короткий вздох. Потом еще один. Ровный, прерывистый ритм, который нарушал ночь. Он доносился оттуда, где в темноте угадывался повёрнутый к стене силуэт Саэ. Банни замер. Это было что-то методичное и беззвучное на грани слуха. Воздух, со свистом вырывающийся через сжатое горло, и следующий за ним мелкий, судорожный вздрагивание одеяла. Раз. Два. Пауза. Снова. Каждый этот приглушённый всхлип прожигал Банни насквозь. В его челюсти свело от напряжения. Инстинкт требовал повернуться, накрыть его ладонью, заглушить этот звук, который резал по живому. Но тело не слушалось. Оно было сковано более тяжёлыми оковами. Стыдом и холодным расчётом. Любое движение теперь было бы ложью, а любое слово оскорблением. Его роль в эту ночь сводилась к одному. Лежать и слушать. Быть каменной стеной, в которую впитывалось это безмолвное крушение. Он чувствовал, как с каждым тихим выдохом Саэ, в щель между их телами просачивается холод, против которого бессильно даже общее одеяло. Так и прошли долгие часы в неподвижности, под монотонный, душераздирающий аккомпанемент. Банни слушал это почти до самого рассвета, пока наконец в комнате не посветлело, а измученное тело рядом не затихло в неестественном, истощённом сне. Последующие дни потеряли чёткость. Они накатывали на Саэ мутными, тяжёлыми волнами сонного забытья. Он много спал. Когда не спал, он сидел у окна в своей комнате или в саду, уставившись в одну точку. Он почти не ел, лишь покорно проглатывал то, что приносила Юки, чьё лицо стало ещё более замкнутым и печальным. Банни терпел это с необычным для него спокойствием. Такое поведение у Саэ, к сожалению, стало привычной. Он наблюдал, иногда с досадой, чаще с тем же аналитическим интересом. И вот настал день, когда должны были возобновиться уроки каллиграфии. Утром за завтраком, который Саэ, как обычно, лишь переставлял на тарелке, Банни наконец заговорил. — Сегодня у тебя урок, — сказал он, наблюдая за его реакцией. — Но, учитывая... последние события, думаю, тебе лучше остаться дома. Отдохнуть. Саэ медленно поднял на него взгляд. Впервые за несколько дней в его бирюзовых глазах, помутневших от апатии, промелькнуло нечто осознанное. — Нет, — чётко сказал Саэ. Его голос был хриплым от неиспользования. — Я хочу пойти. Банни приподнял бровь. — Ты уверен? Ты выглядишь... — Я хочу отвлечься, — перебил его Саэ. — Сидеть здесь… не помогает. Мне нужно сменить обстановку. Они смотрели друг на друга через стол. Банни искал в его глазах ложь, игру, намёк на очередной план побега. Но видел лишь усталую, но искреннюю потребность в передышке от стен этого дома, которые теперь душили его воспоминаниями. И Банни, помня свой долг и возможно, чувствуя ответственность, кивнул. — Хорошо. Но сразу после урока обратно. Телохранитель поедет с тобой. Саэ кивнул, опустив взгляд обратно в тарелку. Внутри, под толщей апатии и усталости, что-то едва заметно шевельнулось.

11

Урок начался с привычной, умиротворяющей тишины. Мастер показал новый, сложный иероглиф "безмятежность". Саэ погрузил кисть в тушь, стараясь сосредоточиться на плавности линий, на давлении на бумагу. Первые двадцать минут ушли на эту механическую, почти медитативную работу. Его разум, всё ещё затуманенный, цеплялся за простую задачу, как утопающий за доску. Тишину нарушил мягкий скрип раздвижной двери. Саэ поднял взгляд. В дверном проёме стоял Шидо. На нём было простое, но безупречное хаори поверх тёмных брюк, и его лицо, обычно скрытое светской маской, было серьёзным. Саэ замер, кисть застыла в воздухе, капля туши упала на бумагу, безвозвратно испортив "безмятежность". — Как вы... — начал он, голос сорвался. — Как вы узнали, что я здесь? Шидо вошёл, мягко закрыв за собой дверь. На его губах играла слабая, почти виноватая улыбка. — Не забывайте, мастер мой давний друг. Я попросил его сразу сообщить мне, когда вы будете здесь. — он сделал паузу, его взгляд стал прямым, неуклонным. — Нам нужно... поговорить. Саэ медленно опустил кисть на подставку и кивнул. Мастер, стоявший до этого в тени у полок с бумагой, молча, с понимающим выражением лица, склонил голову и бесшумно вышел в соседнюю комнату, оставив их наедине. Шидо выждал, пока шаги мастера не затихли в глубине дома. Он сделал глубокий, почти подготовительный вдох, сцепив руки за спиной. — Вы сильно помогли мне, когда сообщили про план Иглесиаса на том балконе. Я искренне вам благодарен. И я помню про ваше условие. Вы тогда не смогли его озвучить. Саэ снова кивнул. Он сидел на циновке, поджав ноги, его поза была закрытой, а взгляд уставшим. — Я... если честно, уже не знаю, — тихо признался он, глядя на кляксу на своей работе. — Я устал от всего. В голосе Шидо прозвучала неподдельная жалость, смешанная с досадой. — Может организуем вам побег? — предложил он, и в его тоне сквозь шутку пробивалась готовая к действию решимость. — Я пытался, — ответил Саэ, и его собственный голос удивил его своим холодным, ровным отчаянием. — Я сбежал домой. Хотел... чтобы родители что-то сделали. Но... неважно. Это не сработало. Он нашёл меня. И сказал, что обо всём знал. И сам не вмешался, чтобы посмотреть, до куда я дойду. Шидо замер. Его лицо на миг стало совершенно пустым от шока, а затем на нём отразилось острое, почти физическое сочувствие. — Мне жаль. Я не знал... — Ничего, — резко перебил его Саэ, отмахиваясь от этой жалости, как от назойливой мухи. — Это уже неважно. Между ними повисло тяжёлое молчание. Шидо изучал его лицо, его согбенные плечи, пальцы, теребящие край кимоно. Он видел истощённого до самого дна человека, у которого не осталось сил даже на иллюзии. И тогда Шидо изменил тактику. Его голос стал тише, но в нём зазвучала сталь. — Саэ. — он произнёс его имя впервые так прямо, без всяких церемоний. — На что вы готовы, чтобы уйти от него? Саэ медленно поднял на него глаза. В них был настороженный, аналитический интерес. — Я готов вам предоставить что угодно, — продолжил Шидо, делая шаг вперёд. Его слова были отмерены, как драгоценные камни. — Транспорт. Документы. Убежище. Связи за границей. Всё, что потребуется. Саэ не моргнул. — Какая вам выгода с этого? — спросил он прямо. — Я не верю, что вы, такой умный, хитрый человек, действуете по глупой влюблённости. Уголки губ Шидо дрогнули в знаке странного уважения. — Ваш ум всегда меня поражал, — признал он. — Вы правы. Это... сделка. Чтобы у обоих сторон была гарантия. И чтобы никто не смел отступить. Вот оно. Истина, выложенная на стол. Сделка. Это был язык, который Саэ, после месяцев в мире Банни, наконец-то понимал. Саэ задумался, опустив голову. Его пальцы перестали теребить ткань. Он анализировал, взвешивал. Риски. Цену. Возможную ложь. Затем он поднял взгляд, и в его бирюзовых глазах, пусть и усталых, снова зажегся тот самый, острый огонёк живого ума. — Что вам нужно? — спросил он чётко. Первый день после разговора с Шидо Саэ прожил в состоянии шока. В библиотеке он уставился в книгу, но видел только два варианта будущего, мерцающих перед ним, как два разных кошмара. Его прервал голос Банни: — Ты сегодня особенно задумчив. Саэ вздрогнул и поднял глаза. Банни стоял в дверях, его лицо было спокойным, без следов недавней ярости. Он пытался вернуть ту самую, вымученную нормальность. — Ничего, просто читаю, — пробормотал Саэ, опуская взгляд. — Я заказал новые свитки для кабинета. Хочешь потом взглянуть? — предложение прозвучало почти робко, как протянутая ветка. — Может, позже, — ответил Саэ, и его голос прозвучал чужим даже для него самого. В этот момент в дверях появилась Юки с подносом. Банни, кивнув ей, вышел, бросив на Саэ последний, непрочитанный взгляд. Второй день. Сомнения начали кристаллизоваться в план, отчего стало ещё страшнее. В библиотеке Саэ уже не читал, а ждал шагов Юки от кухни до кабинета. "Предсказуемость слабость" подумал он. Банни застал его за этим странным, пристальным наблюдением за дверью. — Ты будто кого-то ждёшь, — заметил он, садясь в соседнее кресло. Его тон был лёгким, но в глазах читалась настороженность. — Нет, — резко ответил Саэ и тут же поправился, смягчив голос. — Просто задумался. — О чём? — Банни откинулся на спинку, демонстрируя готовность к разговору. Это ощущалось как ловушка ложной близости. — О сюжете... — солгал Саэ, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. — Расскажешь? — едва уловимо усмехнулся Банни. — Может быть потом. — парировал Саэ и замолчал. Банни замер на секунду, его взгляд стал пристальным, аналитическим. Но он лишь кивнул. — Хорошо. Как тебе удобно. — он встал. И снова, ровно в час, Юки прошла в коридоре с подносом. Саэ смотрел, как она проходит. Он сделал глубокий вдох. Третий день был днём тихой паники. Он почти решился и от этого его трясло мелкой дрожью. Он представлял каждый шаг. Перебирал сценарий действий. В любой момент всё могло пойти не так. Он брёл по саду, когда Банни нагнал его у пруда. — Ты избегаешь меня, — констатировал тот без предисловий. В его голосе присутствовал усталое раздражение. — Я... не очень хорошо себя чувствую, — это была не совсем ложь. Его тошнило от страха. Банни повернулся к нему, изучая его бледное лицо. — Может, вызвать врача? — Нет! — вырвалось у Саэ слишком резко. Он видел, как сузились глаза Банни. — Просто... стресс. — Давай отпустим уже... ту ситуацию. Тебе нечего больше переживать на счёт этого. — Банни произнёс это нейтрально, но в его взгляде застыл холодный осадок недоверия. — Если долго будешь держать этот негатив, то придётся с этим что-то сделать. Эта фраза, прозвучавшая как пародия на заботу, добила Саэ. Четвёртый день. Решение уже принято. Оно не принесло облегчения, лишь сменило панику на ледяное, тошнотворное спокойствие. Эмоции выгорели. Осталась только голая, неприкрытая необходимость. Когда он утром одевался и застёгивал хаори, его пальцы сами нашли флакон в кармане. Он не думал. Он просто понял, что больше не может носить этот груз нерешительности. В библиотеке он как обычно сел за кресло с книгой, но на этот раз он ждал, глядя на часы. Его разум был чист и пуст, как промёрзшее поле. Мысли вязли, не находя выхода. "— Саэ, — голос Шидо был тише шёпота, но каждое слово врезалось в память, как раскалённая игла. — Я должен знать. Готовы ли вы на всё ради своей свободы? Воздух в мастерской, всегда пахнущий тушью и старым деревом, вдруг стал спёртым, ядовитым. Саэ почувствовал, как желудок сжимается в ледяной комок. — На... на что, например? — его собственный голос прозвучал хрипло. — На... убийство? Он не хотел произносить это слово. Оно вырвалось само, обнажив самую страшную из возможностей. Шидо не моргнул. Его тёмные, проницательные глаза держали Саэ в фокусе. Он медленно, почти незаметно, кивнул. — Я бы назвал это нейтрализацией угрозы, — поправил он, и в его голосе не было сожаления. — Но суть вы уловили. Я могу предложить средство." И вот за десять минут до часа дня, Саэ вышел из библиотеки. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по пустым коридорам. Его ноги сами понесли его на кухню, будто по заранее проложенным рельсам судьбы, которую он сам для себя выбрал в бессонных муках. Она была пуста, залита полуденным светом. И пахла свежими овощами, паром от риса. На центральном столе уже стоял тот самый поднос. Юки, стоя спиной у плиты, помешивала что-то в небольшой керамической кастрюльке. Рядом на блюде лежала идеально приготовленная рыба, на пару, с имбирём и зелёным луком. Услышав шаги, она обернулась. На её обычно бесстрастном лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся профессиональной внимательностью. — Молодой господин, вы проголодались? Вам что-то приготовить? Саэ заставил себя сделать шаг вперёд. Он подошёл к столу, будто рассматривая еду с праздным любопытством. — Нет, просто... посмотреть, — пробормотал он. Его взгляд скользнул по подносу. Суп-мисо в глубокой пиале, рис, рыба, маринованные овощи. И стакан с мутноватым соком. Саэ сделал вид, что тянется к стакану, будто хочет попробовать. Его рука дрогнула намеренно и задела хрустальный край. Стакан со звонким звуком упал на каменный пол кухни и разбился. Ледяная жидкость и осколки разлетелись веером. — Извини, пожалуйста! — воскликнул Саэ, и в его голосе прозвучала идеально сымитированная паника. Он тут же присел на корточки, протянув руку к самым крупным осколкам. — Не беспокойтесь, я уберу! — голос Юки прозвучал рядом. Она быстро опустилась рядом с ним, её руки уже двигались, сметая опасные куски в совок. Это был момент. Спина Юки была к столу. Её внимание целиком поглощено битым стеклом. Саэ поднялся. Одним плавным, отработанным в воображении сотни раз движением, его левая рука скользнула в складки хаори. Пальцы нащупали крошечный, холодный стеклянный флакон. "— Не мгновенный, — монотонно говорил Шидо, вертя в пальцах идентичный флакон. — Если правильно дозировать, вызывает слабость, головокружение, рассеянность. Симптомы, похожи на сильный грипп или пищевое отравление. Выявить его почти невозможно, если не знать, что искать. — он посмотрел на Саэ. — Первая доза чтобы сломить сопротивление, заставить его чувствовать себя уязвимым. Вторая... чтобы он был не в состоянии  думать о том, чтобы следить за тобой. Когда он будет лежать в постели, едва способный поднять голову, его бдительность умрёт первой." Крышечка флакона снялась с тихим, зловещим щелчком, заглушённым звуком уборки. Саэ наклонился над супом-мисо, будто пытаясь уловить аромат. Рука с флаконом дрожала. "Нейтрализация угрозы" эхом отозвалось в голове. Он вылил содержимое. Прозрачная, слегка маслянистая жидкость растворилась в горячем супе без следа, без запаха. Он быстро выпрямился, сунув пустой флакон обратно в складки одежды. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Юки поднялась, держа в руках совок с осколками. Её взгляд был обеспокоенным. — Всё в порядке? Не порезались? — Нет, нет, — Саэ покачал головой, стараясь ровно дышать. — Извини за бардак. — Пустяки. Так вам приготовить что-нибудь? — спросила она, уже глядя на поднос, проверяя, не попали ли брызги на еду. Он должен был вести себя как обычно. А обычно он почти не ел, но нужно продолжать игру. — Я бы... немного попробовал это, — сказал он, указывая пальцем на рыбу с рисом. Его голос прозвучал неуверенно, но для Юки это могло сойти за обычную для него состояние. Лицо Юки озарила тёплая, почти материнская улыбка. Она кивнула, явно обрадованная. — Хорошо. Сейчас отнесу обед господину и подготовлю вам другую порцию. Я рада, что у вас появляется аппетит. Она аккуратно поставила новый стакан с соком, взяла поднос и, скользящей, беззвучной походкой, вышла из кухни. Саэ остался один. Звук её удаляющихся шагов смешался с бешеным стуком его собственного сердца. Он сделал шаг к раковине, опёрся о холодный каменный край ладонями. Перед глазами поплыли круги. Он глубоко, с усилием вдохнул. Это было сделано. Он уже пересёк черту. Теперь не было пути назад, только вперёд в неизвестность, где на другом конце ждала либо свобода, либо катастрофа страшнее любой клетки. Он поднял голову и посмотрел в окно на безмятежный сад. Всё было так же спокойно. Только внутри него бушевала тихая, всесокрушающая буря. Вечер был тихим и душным. Банни, отодвинув почти нетронутую тарелку, пожаловался на тяжесть в голове. Он рано удалился в спальню. Саэ остался один в гостиной. Тревога грызла его изнутри, но под ней зрело холодное, практическое понимание. Сейчас. Он скользнул в кабинет, как тень. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в сёдзи, выхватывал из мрака очертания массивного стола, полок, большого шкафа. "— Что вам нужно? — голос Саэ звучал хрипло, будто его горло сдавили. Шидо не моргнул. — Кое какие документы. Я не знаю, как и где они у него хранятся, но ты знаешь. Они должны быть в синей папке, с серебряной тиснёной печатью. По крайней мере, в последний раз, когда я имел... несчастье их видеть, они были в ней." Саэ подошёл к столу. Его пальцы, холодные и чуть дрожащие, скользнули по столешнице, отодвигая стопки бумаг. Отчёты. Счета. Каталоги аукционов. Ничего синего. "Глупо" пронеслось у него в голове с горькой усмешкой. Глупо было думать, что Банни оставит что-то действительно важное на виду. Он повернулся к стенам, к книжным шкафам. Его взгляд упал на большой, резной шкаф из чёрного дерева в левом углу комнаты. Шорох у двери заставил его вздрогнуть и резко обернуться. В проёме, залитая светом из коридора, стояла Юки. Её лицо в тени было нечитаемым. — Вы совсем не сдаётесь, — её шёпот был тише шелеста бумаги. Саэ не ответил. Он отвернулся и потянул за бронзовые ручки. Они не поддались. Заперто. Шаги за его спиной стали слышнее. Юки медленно приблизилась, остановившись в паре шагов. Саэ бросил на неё взгляд поверх плеча. — Ключи у вас? — выдохнул он, его шёпот был резким, полным нетерпения. Юки отрицательно покачала головой, и её тень заколыхалась на стене. — Молодой господин, это... плохая идея. Саэ закатил глаза, чувствуя, как раздражение прорывается сквозь страх. — Он вам доверяет всё. Я не верю, что у вас нет доступа. Юки нервно переминалась с ноги на ногу, её руки сжались в кулаки. — Связка большая. Будет шумно. Лучше не сейчас. — А когда? — прошипел Саэ, делая шаг к ней. Расстояние между ними сократилось до опасной близости. — Когда? У меня нет времени на пустые действия. Он видел, как её глаза округлились в темноте, как в них мелькнул испуг, а затем что-то похожее на глубокое, горькое разочарование. — Если не собираешься помогать, — медленно, отчеканивая каждое слово, проговорил Саэ. — Исчезни. Юки замерла на секунду, затем её плечи опустились. Она молча развернулась и бесшумно растворилась в коридоре. Саэ остался один перед непроницаемым шкафом. Паника, которую он сдерживал действиями, накатила новой, тошнотворной волной. Он стоит здесь, вор в собственном доме, отравив своего мужа, запугав единственного человека, который, кажется, ему сочувствовал. И всё ради синей папки, которая может вообще не существовать. Или быть где-то ещё. Его руки задрожали. Воздух в кабинете внезапно показался ему спёртым, ядовитым. Он отшатнулся от шкафа, стараясь дышать ровнее. Бесшумно проскользнув обратно в коридор, он двинулся к спальне. Каждый шаг отдавался в его ушах громовым раскатом. Он лёг на свой футон, ловя отрывистое дыхание Банни рядом. Он, глядя в потолок, начал снова и снова проигрывать в голове каждый сантиметр кабинета, каждую щель, каждую тень, где могла быть спрятана синяя папка. Паника сменилась изматывающим, леденящим расчётом. Первый штурм крепости провалился. Нужны новые карты. Или союзник, которого он только что оттолкнул. На следующий день воздух в доме был тяжёлым, как перед грозой, которая так и не разразилась. Банни действительно выглядел бледным, тень под глазами выдавала недосып. Он нашёл Саэ в библиотеке, где тот сидел, уставившись в одну и ту же страницу уже час. — Я хотел отвезти тебя в город, — начал Банни, подходя к Саэ. Его голос звучал без привычной энергии. — Но, кажется, я сегодня не в форме. Голова раскалывается. Саэ медленно поднял на него взгляд, заставляя в голосе прозвучать натянутую заботу. — Что случилось? — Переутомление, наверное, — отмахнулся Банни. — Но мы можем провести время здесь. Вместе сделать что-нибудь. — Необязательно что-то делать, — пробормотал Саэ, снова опуская глаза на книгу, но уже не видя букв. — Я хочу, чтобы ты перестал меня избегать, — голос Банни стал настойчивее, в нём зазвучала знакомая, властная нота, приправленная искренним раздражением. — Давай что-то сделаем вместе. Нам надо... восстановить покой, между нами. Саэ с трудом сдержал горькую усмешку. Он сглотнул ком в горле, заставив себя говорить спокойно, почти холодно. — Ты говорил, что мы обсудим ту ситуацию. Но продолжаешь делать вид, будто ничего не было. Надеешься, что я просто... забуду? Банни театрально вздохнул, опускаясь в кресло напротив. Он откинул голову на спинку, прикрыв глаза. — Я не делаю вид, будто ничего не было. Я хотел, чтобы ты восстановился и был готов говорить. — Я готов, — тут же парировал Саэ, откладывая книгу. Его взгляд стал острым. — Давай поговорим о том, как ты меня продал за какую-то картину. Банни приоткрыл глаза. В них вспыхнуло раздражение. — Это не какая-то картина. Она очень ценная и важная для моей коллекции. — Важнее меня? — выдохнул Саэ, и вопрос повис в тишине библиотеки, наливаясь ядом. Пауза протянулась на несколько ударов сердца. Банни смотрел на него, и в его взгляде шла борьба между прагматизмом и чем-то ещё. — Нет, — наконец произнёс он, и слово прозвучало почти как признание. — Не важнее тебя. Я хотел эту картину, но я не знал, что он собирался с тобой сделать. Хорошо, что он просто... раздел тебя. Слова обожгли Саэ как пощёчина. Он вскипел. — Хорошо, что просто раздел?! Банни жестом пресёк его, его голос стал резким, оправдывающимся: — Он мог не остановиться на раздевании! Ничего ему не мешало! Но он не стал. — Какой он благородный! — вырвалось у Саэ, и сарказм в его голосе был настолько едким, что, казалось, отравил сам воздух. — Боже, Саэ! — Банни вскинул руки, явно теряя терпение. — Я хочу с тобой приятно провести время. А ты и так прибавляешь мне головной боли. Взгляд Саэ стал ледяным. — Тогда тебе лучше отдохнуть, а не тратить нервы на меня. Он снова взял книгу, демонстративно уткнувшись в неё, отрезая Банни от своего внимания. Тот громко, почти с рычанием, выдохнул, поднялся и вышел из библиотеки. Сомнения в правильности своих действий таяли всё больше. Вечер приближался. Головная боль, которую Саэ надеялся усилить за ужином, требовала действия. Он решительно направился на кухню, но, заглянув внутрь, почувствовал, как сердце упало. Там кипела работа. Чио и Токико мыли овощи. На плите что-то булькало в огромной кастрюле. Токико, заметив его, удивлённо подняла бровь. — Молодой господин, желаете чего-то? Саэ быстро осмотрелся. Подносы уже стояли наготове, но подступиться к ним незаметно было невозможно. Весь его план рушился об эту бытовую, неудобную реальность. — Нет, — выдавил он, стараясь звучать естественно. — Просто... гуляю. Он развернулся и вышел в коридор, чувствуя приступ паники. Он сделал лишь два шага, когда услышал за собой быстрые, лёгкие шаги. — Молодой господин. Юки догнала его. Её обычно бесстрастное лицо было серьёзным, а в глазах читалась тревога. — Что у вас в голове творится? — спросила она тихо, но прямо. Саэ остановился, несколько секунд молча смотря на неё. — Извини, что был груб вчера, — сказал он, и это была искренняя, хоть и запоздалая, попытка. — Я не хотел. Он хотел пройти дальше, но она снова преградила ему путь. — Что вы пытаетесь сделать? Я... могу помочь. Искушение было огромным. Но мысль о том, чтобы втянуть её в эту пропасть, оказалась сильнее. — Нет, — твёрдо сказал он, качая головой. — Я не хочу вас впутывать. Я разберусь. И, не дожидаясь ответа, он шагнул вперёд, оставив её одну в полутьме коридора. Её задумчивый, тяжёлый взгляд он чувствовал у себя на спине до самого конца зала. Ужин проходил в гостиной. Банни, бледный, но собравшийся, уже сидел за низким столом, уставленным изысканными блюдами. Он ел молча, его движения были медленными, будто каждое требовало усилия. Саэ сел напротив, и тишина между ними сгустилась, стала осязаемой, как ещё одно блюдо на столе. Саэ ковырял рис палочками, его мозг лихорадочно искал выход. И тут его осенило. Его левая рука под столом нащупала в складках хаори крошечный флакон. Правая в это же время взяла со стола маленькую фарфоровую пиалу с тёмно-коричневым соусом. Он наклонил пиалу над самым красивым кусочком рыбы на своей тарелке. И в тот же миг, под прикрытием этого простого жеста, его левая рука с зажатым в ладони флаконом совершила быстрое, точное движение. Большой палец отщёлкнул крышечку, и пока струйка соуса лилась на рыбу, из носика флакона на ту же самую, уже покрывающуюся соусом мякоть вылилась жидкости. Всё заняло долю секунды. Флакон был мгновенно спрятан обратно, а соус, тёмный и ароматный, скрыл всё без следа. Теперь это выглядело просто как щедро приправленный кусок. Саэ взял его палочками. И затем, не глядя на Банни, протянул руку через стол. Палочки с кусочком рыбы остановились в воздухе перед Банни. Тот медленно перевёл на него взгляд. Увидел протянутую руку, лицо Саэ, лишённое тепла, но исполняющее долг. В его уставших глазах мелькнуло признание этого странного жеста. Он слегка наклонился и взял кусок с палочек, позволив положить его себе в рот. — Беспокоишься за меня? — спросил он проглотив, и в его голосе прозвучала лёгкая, усталая ирония. Саэ пожал плечами, отводя взгляд к своей тарелке. — Ты внезапно плохо себя чувствуешь и ковыряешься в еде. Мне стало тебя жаль. Банни закатил глаза, но уголки его губ дрогнули почти в улыбке. — Не надо меня жалеть. Я не так слаб, — пробормотал он, но его тон стал чуть мягче, будто эта колкость Саэ была ему приятнее, чем молчаливая обида. Он сделал глоток воды, будто собираясь с силами для мирной беседы. — Хотя, признаю, сегодняшний день не задался с самого утра. Та аукционная история до сих пор... сидит в горле костью. — Костью, которую ты сам себе выбросил, — тихо, но чётко парировал Саэ, играя в привычную для них игру колкостей под маской откровенности. — Возможно, — Банни вздохнул, потирая виски. Разговор явно давался ему нелегко. — Но знаешь, иногда проигрыш в одной битве открывает глаза на другие вещи. На то, что действительно имеет ценность. Он посмотрел на Саэ, и взгляд его стал чуть менее туманным, более цепким. — Ты, например. За последние дни стал... другим. Не таким прозрачным. Саэ почувствовал, как по спине пробежал холодок. Слова Банни были комплиментом, но звучали как диагноз. — Я просто устал быть прозрачным, — сказал он, и это была чистая правда. — И правильно, — кивнул Банни, и его голос вдруг стал тише, задумчивее. — Прозрачность свойство стекла. А ты не вещь. Хотя иногда я... и сам об этом забываю. Он замолчал, и в тишине было слышно, как его дыхание стало чуть более тяжёлым. Он провёл рукой по лицу, будто смахивая паутину. — Чёрт, в комнате стало душно... Или это я. — Тебе плохо? — спросил Саэ, в его голосе прозвучала натренированная госпожой Фудзиокой нота вежливого беспокойства. — Нет, нет... просто устал говорить, — Банни махнул рукой, но движение было вялым. Он попытался подняться, опираясь на стол. Его лицо было бледным. — Думаю... мне надо прилечь. Он не стал ждать ответа. Медленно, шатаясь, будто плывя против течения, он направился к двери, не оглядываясь. Саэ остался один в тишине. Он сидел неподвижно несколько секунд, глядя на пустое место напротив. Потом его взгляд медленно опустился на свою тарелку. На тот кусок рыбы, которого не стало. Он отложил палочки. Взял свой бокал с водой. Сделал медленный, глубокий глоток. Внутри была только чистая, ледяная пустота. Он доел свою порцию, не оставляя ни крошки. Каждое движение было спокойным, почти ритуальным. Когда он закончил, он аккуратно сложил салфетку и поставил палочки параллельно на край тарелки безупречно, как учили. Затем он поднялся. На его лице было только хладнокровное, отрешённое спокойствие человека, который только что пересёк последнюю моральную границу. Саэ спал чутко, поверхностно, и первый же стон Банни вырвал его из забытья. Он лежал неподвижно, прислушиваясь. Снова сдавленное кряхтение, шорох простыни. — Что такое? — спросил Саэ в темноту, его голос был хриплым от недавнего сна, но внутри всё уже насторожилось. — Воды... — просипел Банни. Его голос звучал сухо. — Принеси воды. Саэ молча поднялся. Пол под босыми ногами был холодным. Он вышел в коридор, где горел ночник, отбрасывающий длинные, дрожащие тени. На кухне он наполнил стакан прохладной водой. Возвращаясь, он почти столкнулся с Юки. Она стояла в дверях своей комнаты, закутавшись в тёмный халат, её лицо в полумраке было бледным пятном. — Что случилось? — её шёпот был резким, полным служебной тревоги. — Плохо себя чувствует. Попросил воды, — ответил Саэ, и его собственный тон был удивительно ровным. Юки не стала ждать. Она прошла за ним в спальню, её движения были быстрыми, бесшумными. Она подошла к футону, где Банни лежал, отвернувшись к стене. — Господин? — её голос приобрёл ту самую, почтительную, но твёрдую нотку. — Может, вызвать врача? Банни с трудом приподнялся на локти, его лицо в полосе лунного света было влажным от пота. Он молча взял у Саэ стакан, его пальцы слегка дрожали, и сделал несколько жадных глотков. — Просто жар, наверное, — выдохнул он, отдавая пустой стакан. — Дай лекарство какое-нибудь. Юки кивнула и скользнула в темноту, как призрак. Саэ медленно опустился на край футона. Он смотрел на спину Банни, на то, как под тонкой тканью пижамы напрягались мышцы от дискомфорта. "Шидо протягивал два крошечных флакона с прозрачной жидкостью. — Пока бери эти. Третья доза будет последней. Она во флаконе побольше. Думаю, небезопасно сразу всё с собой брать. Саэ взял их. Стекло было холодным. Он спрятал их в ладони. — А как я получу последний флакон тогда? Шидо задумался, его взгляд стал расчётливым. — Когда ему станет действительно плохо, они, скорее всего, вызовут врача. Я могу его подкупить, чтобы он тебе передал. Потом я буду ждать тебя здесь в полночь. Саэ скептически поднял бровь. — Какова гарантия, что они вызовут врача? Уголки губ Шидо дрогнули в горькой, почти жалостливой к самому себе, улыбке. — Никакой гарантии. Полагаю, нам нужно везение. Потому что другого пути нет." Шаги вырвали его из воспоминания. Юки вошла с маленькой коробочкой и ещё одним стаканом. Саэ встал, отступив в тень, чтобы не мешать. Он наблюдал, как она аккуратно встряхивает таблетку на ладонь, помогает Банни сесть, подносит воду. Её движения были выверенными, профессиональными. В этой сцене было что-то почти интимное. Ритуал ухода, который она исполняла сотни раз. Когда Банни снова лёг, выдохнув с облегчением, Саэ заговорил: — Я... могу чем-то помочь? Юки, вытирая стакан салфеткой, покачала головой, не глядя на него. — Не беспокойтесь. Это просто жар. Лекарство хорошее, к утру станет лучше. Она собрала пустые стаканы, её взгляд на мгновение встретился с взглядом Саэ. Затем она бесшумно вышла. Банни уже затих, его дыхание стало ровнее, но всё ещё тяжёлым. Саэ постоял ещё секунду, потом вышел в коридор. Юки ждала его. Она стояла у двери на кухню, и её тёмный халат сливался с тенями. Когда он поравнялся с ней, она одарила его хмурым, тяжёлым взглядом и едва заметно кивнула головой в сторону кухни. Он последовал за ней. Как только дверь закрылась, отсекая их от тишины дома, Юки повернулась к нему. Её шёпот был резким, как удар хлыста: — Его состояние... ведь ваших рук дело? Ему становится хуже. Саэ не отвёл взгляда. — Ты должна меня понять, — сказал он без единой эмоции. — Ты сама сказала, что он не отпустит меня. Юки застыла. Казалось, она перестала дышать. Её глаза, широко раскрытые, выражали чистый, немой ужас. — Что вы сделали, молодой господин? — выдохнула она. Саэ позволил паузе растянуться, давая страху проникнуть в неё глубже. Потом тихо вздохнул, и в этом вздохе звучала не жалость, а усталое признание неизбежного. — Ты хотела помочь. Мне нужно найти синюю папку в его кабинете. Юки молчала. Её руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Она смотрела куда-то мимо него, будто видя все возможные ужасные последствия, разворачивающиеся в будущем. Саэ снова заговорил, и на этот раз его голос приобрёл нужную, хрупкую ноту обнажённой боли, которую он редко позволял себе показывать. — Пожалуйста, Юки. Я не вытерплю ещё одного домогательства. Эти слова сработали, как ключ. Они пробили броню служебного долга и страха. В глазах Юки что-то дрогнуло. Воспоминание, может быть, её собственное, давно похороненное унижение, или просто материнский инстинкт, о который она говорила. Её руки разжались. Она глубоко, с усилием вдохнула. — Я не знаю про синюю папку, — сказала она тихо, но уже без прежнего ужаса. Её голос стал решительным. — Но могу... открыть шкаф. И показать сейф. Саэ медленно кивнул. Уголки его губ дрогнули в чём-то, что могло сойти за благодарность. Юки, затаив дыхание, вставила ключ в массивный замок шкафа. Щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине. Она мягко потянула створки на себя и сразу отступила на пару шагов назад, сложив руки на животе. Саэ шагнул вперёд. Его взгляд скользнул по аккуратным стопкам бумаг, коробкам, папкам в кожаном переплёте. Он начал с верха, осторожно вынимая первую попавшуюся стопку и ставя её на ближайший стол. Пыль зашевелилась в луче фонарика, который он достал из кладовки на кухне. Юки, преодолевая внутренний барьер, медленно подошла к столу, её глаза следили за его движениями, полные тревожного любопытства. Саэ открыл верхнюю папку в стопке. Она была плотной. Он ожидал увидеть столбцы цифр, печати, контракты. Вместо этого его взгляду открылись фотографии. Небрежно распечатанные на простой бумаге, но от этого не менее чёткие. Он. В том самом, простом белом кимоно для церемонии. Лицо бледное, глаза опущены. Банни рядом, в тёмном западном костюме, его рука тяжело лежит на его плече. Саэ даже не знал, что их тогда фотографировали. Это было похоже на украденные кадры с места преступления. Он листал дальше, и ярость начала медленно, как лава, подниматься у него в груди. Вот он в саду, с книгой, смотрящий в никуда. Вот за завтраком, с опущенными ресницами. А вот... с той ночи. Крупные планы. Его собственное искажённое лицо. И руки Банни в кадре, направляющие, владеющие. Юки, заглянув через его плечо, ахнула беззвучно. Её рука инстинктивно подлетела ко рту. Она резко отвернулась, уставившись в тёмный угол комнаты, её спина стала неестественно прямой. Саэ листал быстрее, теперь уже не смотря, а почти швыряя страницы. И с глухим, яростным звуком он швырнул папку на стол. Он упёрся ладонями в край стола, головой опустившись между плеч, пытаясь вдохнуть, выдохнуть, прогнать тошнотворную волну гнева и стыда, накатившую с новой силой. Они стояли так несколько секунд в гробовой тишине, нарушаемой лишь его прерывистым дыханием. — Мне жаль, — прошептала Юки в темноту, не оборачиваясь. Её голос был крошечным, раздавленным. Саэ заставил себя выпрямиться. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, проглотил ком в горле. Он снова повернулся к стопке, его движения стали резкими, механическими. Он рылся в остальных бумагах, отбрасывая счета, каталоги, отчёты. Ничего синего. Ничего с серебряной печатью. Он обернулся к Юки. Всё ещё не в силах встретиться с её взглядом. — Где сейф? Юки молча кивнула, отвела взгляд от позорной папки на столе и подошла к стене слева от шкафа. Там висела ничем не примечательная картина среднего размера. Абстрактное изображение горного потока в серо-синих тонах. Она провела пальцами по правому краю рамы, нащупала что-то, и с тихим щелчком картина отъехала в сторону, как дверца, открыв в стене металлическую дверцу небольшого, но явно серьёзного сейфа с электронной панелью. "Неплохо спрятано" мелькнула у Саэ сухая, отстранённая мысль. Он подошёл, осматривая панель. Четыре цифры. Или больше? Кнопки. — Какой код? — спросил он, наконец подняв взгляд на Юки. Та лишь развела руками. — Не знаю. Никогда не видела, чтобы он его открывал при мне. — Чёрт, — выдохнул Саэ. Снова тупик. Он отшатнулся от сейфа и снова подошёл к столу, водя фонариком по столешнице, по книгам, по безделушкам, не зная, что искать. — Может, он... не знаю, записал где-нибудь? В ежедневнике? На клочке? — Думаете, он бы оставил на видном месте такой важный код? — тихо возразила Юки, и в её голосе звучала горькая правда паранойи их хозяина. Саэ замер, потом схватился за виски, сжимая их пальцами, будто пытаясь выдавить оттуда решение. — Мне надо узнать код. Мне нужно узнать его. Тишина снова сгустилась, стала тягучей и безнадёжной. Юки наблюдала за ним, её лицо в полумраке было печальной маской. — Вы... — она начала, потом запнулась, подбирая слова. — Вы дали ему яд? Саэ медленно опустил руки и твёрдо кивнул. Юки опустила голову, разглядывая собственные тапочки. — Это... похоже на что-то необычное. Ощущается как лихорадка. От яда ведь сразу умирают. — Я следил за дозой, — ответил Саэ, его голос был плоским. — Чтобы не выдать себя сразу. Пусть мучается и думает, что заболел. Осталась последняя доза. Юки сглотнула. — Это... было очень рискованно. Саэ резко повернулся к ней. — А что мне оставалось делать? — прошипел он, но не повышая голоса, опасаясь эха. — Как долго мне терпеть его омерзительные поступки, которые он прикрывает милой заботой? Ты же видела! — он махнул рукой в сторону папки на столе. Юки замолчала, сжав губы. Она ничего не могла возразить. И тут Саэ замер. Взгляд его снова упал на сейф, и в нём загорелся азарт отчаяния. — А если... попробовать угадать? Он потянулся пальцем к блестящей панели, но Юки резко шагнула вперёд, её рука инстинктивно взметнулась, не дотрагиваясь до него, но блокируя движение. — Стойте! Может сработать сигнализация. Я бы не стала рисковать. Саэ опустил руку, разочарованно выдохнув. Правда. Банни слишком параноидален для простых решений. — Хорошо, — прошептал он. — Тогда завтра надо как-то узнать код. Это мой последний шанс. Он подошёл к столу и начал аккуратно, с тем же мертвенным спокойствием, складывать стопку бумаг обратно в шкаф. Все, кроме той папки. Она лежала отдельно, словно излучая токсичный свет. Он взял её в руки и сжал обложку. — Я могу сжечь её, — тихо предложила Юки, словно читая его мысли. — От него не останется и следа. Саэ посмотрел на неё. Он увидел её в глазах мрачную решимость помочь избавиться от этого свидетельства. Он несколько секунд колебался, борясь с иррациональным желанием самому разорвать каждую страницу. Но это было глупо. — Хорошо, — наконец сказал он и протянул ей папку. — Только... — он запнулся, — Не листайте её больше. Пожалуйста. Юки взяла папку, держа её осторожно, как нечто заразное, и прижала к груди. — Не буду, — твёрдо пообещала она. — Я просто избавлюсь от него. Она не ушла сразу. Стояла, сжимая папку так, что пальцы побелели, будто борясь с внутренним сопротивлением самой этой ноше. Тишина в кабинете стала густой, тягучей. — Зачем ты помогаешь мне? — наконец спросил Саэ, его голос прозвучал в темноте тихо, но чётко. — Я всё ещё не понимаю. Юки сглотнула, её взгляд упал на поверхность стола, затем поднялся на его лицо. — Я с самого начала была против этой... идеи господина, — начала она медленно, подбирая слова, которые, казалось, ржавели у неё в горле от долгого молчания. — До этого, даже если здесь и с ним всё было сложно... он приводил взрослых. Людей, которые понимали, на что идут. Я следовала любым его пожеланиям и была предана, но... привести в дом такого юного мальчика, чтобы эмоционально привязать к себе и переделать... Это неправильно. Она сделала паузу, её голос дрогнул. — Я и так достаточно молчала. Смотрела, как вы переживаете это всё. Сначала шок, потом ненависть, потом эту... пустоту. — она покачала головой, и в движении была усталая беспомощность. — Мне всё ещё страшно. И я... не хочу этого делать. Не хочу быть частью этого. Я не поддерживаю ваш план, молодой господин. Но раз вы начали и решили за себя... то я хочу помочь вам спасти себя. Хотя бы так. Чтобы хоть что-то было... правильно. Саэ слушал, не двигаясь. В её словах не было пафоса или лжи. Он не знал, что именно чувствовать. Но одно он понял точно. Её помощь была не сделкой. Это был её собственный, тихий и запоздалый бунт. Он ничего не сказал. Просто посмотрел на неё и кивнул. Но в этом кивке было больше признания и благодарности, чем в любых словах. Юки ответила тем же лёгким кивком, прижала папку ещё крепче и, наконец, развернулась, чтобы бесшумно раствориться в темноте коридора.

12

Утро принесло не облегчение, а тяжёлую, влажную тишину. Банни лежал, как разбитый, его обычно энергичное тело было вялым, кожа под глазами отливала синевой. Юки снова дала ему лекарство, но оно, казалось, тонуло в его жару, не принося заметного улучшения. В коридоре Саэ наклонился к Юки, его шёпот был сухим и не терпящим возражений: — Вызови его личного врача. Юки кивнула, хотя в её глазах читался немой вопрос. Зачем, если ты планируешь его убить? Но она не спросила. Порядок есть порядок, а в этом хаосе он был единственной ниточкой. Часы уже пробивали полдень. Служанки поехали за продуктами, а Юки ожидала приезда доктора. Саэ пользуясь моментом тишины в доме, снова проскользнул в кабинет. Его пальцы лихорадочно перебирали блокноты на столе, заглядывали в ящики, ощупывали обложки книг. Ничего личного. Резкий стук в парадную дверь заставил его вздрогнуть. Он выскользнул из кабинета, закрыв дверь беззвучно, как и вошёл. Юки уже открывала. На пороге стоял пожилой доктор. Его взгляд, острый, как скальпель, скользнул по Юки, потом по Саэ. — Что у вас такое серьёзное стряслось? — спросил он обыденно, снимая пальто. В этот момент, передавая его Юки, он ловким, почти невидимым движением сунул Саэ в ладонь маленький, тёплый от руки флакон. Саэ, не моргнув глазом, спрятал его в складки хаори и жестом показал в сторону спальни. — Лихорадка сильная. Уже два дня ему плохо, — сказал он, и его голос звучал ровно, с правильной ноткой тревоги. Доктор проследовал за ним, осмотрел Банни. Его лицо оставалось непроницаемым. — Сильная вирусная инфекция. Ослабленный иммунитет. — он достал из чемоданчика упаковку таблеток и протянул Юки. — Дайте ему это. Утром и вечером. Важно восстановить силы, питание обязательно. Юки встала провожать доктора. Саэ остался в спальне. Он сел на край футона, глядя на бледное, осунувшееся лицо Банни. Внезапно тот приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, не сфокусированным, но осознанным. — Ты всё ещё здесь, — прошептал Банни. Его голос был хриплым, словно порванным. — Где же ещё? — отозвался Саэ, подбирая нейтральный тон. — Мог бы... удрать. Пока я валяюсь, как тряпка. Саэ почувствовал, как внутри всё сжалось. — И куда я денусь? — сказал он, играя в старую игру. — Ты же везде найдёшь. Банни слабо усмехнулся, и это больше походило на гримасу. — Нашёл бы. Обязательно. Ты... слишком яркий, чтобы потеряться. Он замолчал, переводя дух. Потом его взгляд стал странным, отречённым. — Знаешь, мне... снились апельсиновые деревья. И запах... запах кофе с кардамоном. Так пахло в доме моей дедушки, когда всё было... просто. Это был бред. Но бред, вырвавшийся из самых глубин, лишённый привычной брони. Саэ молча слушал, чувствуя странное, ледяное любопытство. — Он был... жёстким стариком. Учил "Если что-то взял держи. Если не можешь удержать сломай, но не отдавай". Глупость, да? — Банни кашлянул. — Но я... всегда следовал этому. С тобой... хотел удержать. По-другому. — По-другому? — не удержался Саэ. — Не ломая, — просто сказал Банни и закрыл глаза, будто эта фраза забрала последние силы. В этот момент вернулась Юки. — Сначала я приготовлю вам что-нибудь, господин. Потом уже лекарства, — сказала она мягко, подбирая лекарства на футоне. Саэ воспользовался моментом, чтобы встать. — Я помогу... Но тонкая, горячая рука Банни схватила его за запястье. Хватка была слабой, но неумолимой. — Останься со мной. — В его голосе была странная, детская просьба, смешанная с усталостью. Саэ замер. Испортить всё сейчас, вырваться? Нет. Он кивнул и снова опустился на циновку, позволив той горячей руке лежать на своей. Он лёг рядом, лицом к Банни. Они лежали так в тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Банни. Через несколько минут тот снова забормотал, уже почти невнятно: — А ты знаешь, что когда я был мальчишкой, апельсиновые деревья росли прямо на улицах? Весной весь город был в этом белом цвету и запахе... Острым, сладким. Как обещание. А потом плоды падали на мостовую, и их давили машины. Вонь стояла удушающая. От обещания до гнили один сезон. Он замолчал, глотая воздух. — Я хотел привезти тебя туда. Показать. Чтобы ты почувствовал этот контраст. Красоту и... тлен. Чтобы понял, что всё в этом мире так. Всё, что ценно, несёт в себе семя своего разложения. Саэ молча слушал. Это был не просто бред. Это была сгущённая философия Банни, высказанная в полузабытьи. — Зачем мне это понимать? — наконец спросил он. — Чтобы... не ждать от жизни вечной свежести, — прошептал Банни, и его глаза снова закрылись. — Чтобы ценить момент, пока цветёт. И не бояться, когда начнёт пахнуть гнилью. Это... естественно. Ещё минуту Саэ лежал неподвижно, затем аккуратно освободился. — Я зайду в уборную, — тихо сказал он в пустоту и вышел. Он шагнул на кухню. Юки уже сервировала лёгкий, прозрачный суп в глубокой пиале. Аромат куриного бульона витал в воздухе. Саэ уверенно подошёл к столу. Не глядя на Юки, достал из кармана последний флакон, и наклонился над пиалой, выливая всё содержимое в горячий суп. Она растворилась мгновенно. Он выпрямился. На его лице не было ни сожаления, ни страха. — Юки, — сказал он тихо. — Просто отнеси ему это. Я сам помогу ему есть. Юки не двигалась. Она смотрела на суп, и её лицо было серым. Она сглотнула, но не могла оторвать взгляд от пиалы, которая теперь была полна тихой смерти. — Юки, пожалуйста, — голос Саэ стал чуть настойчивее, но всё ещё беззвучным. — Он и так умирает. Мы не... Внезапный звук открывающейся двери и весёлые голоса служанок, вернувшихся с покупками, разрезали напряжённую тишину. Саэ и Юки резко обернулись, как преступники на месте преступления. Чио замерла на пороге, тяжёлые пакеты в руках. Её острый взгляд скользнул с бледного лица Юки на Саэ, стоящего у стола. — Кто умирает? — спросила она прямым, не терпящим уклончивостей тоном. Токико тут же подошла к Юки, положив руку ей на спину. — Всё нормально, Юки? Ты неважно выглядишь. Саэ бросил на Юки быстрый, пристальный взгляд. И Юки буквально встряхнулась. Её лицо обрело привычную, служебную маску. — Деревья в саду умирают, — сказала она ровным голосом, отводя взгляд от супа. — Из-за болезни господина я плохо слежу за ними. — Ему всё ещё плохо? — спокойно спросила Чио, начиная выкладывать продукты на стол, но её взгляд всё ещё был оценивающим. — Да, — кивнула Юки, уже полностью владея собой. — Врач пришёл осмотреть. Сильная лихорадка. Уже прописал лекарства, просто ему сначала надо поесть. — она указала на поднос с супом и лекарствами. Саэ внутренне поразился её хладнокровию. Секунду назад она дрожала, а теперь говорила так легко, будто обсуждала погоду. Чио хмыкнула, не вдаваясь в подробности. Юки взяла поднос и, не глядя ни на кого, вышла из кухни. Саэ не стал сразу идти за ней. Это было бы подозрительно. Вместо этого он подошёл к столу, где Чио раскладывала покупки и сделал вид, что заинтересованно осматривает продукты. — Вы купили яблоки? — спросил он, и его голос прозвучал почти нормально. Чио, не поднимая головы, хмыкнула снова, достала из пакета зелёное, блестящее яблоко и протянула ему. — Сначала помойте, — бросила она деловым тоном. Саэ кивнул, взял яблоко и подошёл к раковине. Холодная вода омыла его пальцы, стекая по гладкой кожуре. Он вытер яблоко полотенцем, откусил. Кисло-сладкий сок ударил в язык, резкий контраст с той горечью, что стояла у него в горле. Затем, медленно пережёвывая, он направился в сторону спальни. Юки сидела у футона, осторожно поднося ложку к губам Банни. Она уже успела дать ему несколько глотков. — Давай я его накормлю, — тихо сказал Саэ, останавливаясь рядом. — А ты сделаешь мне тоже что-нибудь поесть. Юки медленно и неуверенно встала. — Конечно. Есть какие-нибудь пожелания? — Что-нибудь лёгкое. Фрукты, может быть, — ответил Саэ, его взгляд уже был прикован к бледному лицу на подушке. Юки молча выскользнула из комнаты. Саэ опустился на её место. Он зачерпнул ложку прозрачного бульона и поднёс ко рту Банни. Тот сделал глоток, потом ещё один. Его глаза, мутные от жара, изучали лицо Саэ. — Такой внезапно заботливый, — прошептал Банни, и в его хриплом голосе прозвучала знакомая, усталая ирония. Саэ не ответил. Он лишь поймал его взгляд и удерживал его. Движения его рук были методичны и точны. Ложка за ложкой он опустошал пиалу. А его холодный, неотрывный взгляд тем временем опустошал Банни, сметая последние иллюзии. Тот, в свою очередь, всматривался в бирюзовые глубины его глаз, пытаясь их расшифровать. Внезапно лицо Банни исказилось. Его пронзил леденящий спазм, от которого он резко закашлялся, поперхнувшись. Глаза помутнели ещё сильнее, мир поплыл и растекался. Он снова посмотрел на Саэ, но теперь в его взгляде не осталось и следа иронии. Его пронзила догадка, чистая и животная, прорезавшая жар и слабость, как лезвие. — Что... — он сглотнул, пытаясь вытолкнуть слова сквозь сжимающееся горло. — Что ты сделал? Саэ молчал. Он просто смотрел, как понимание оседает в глазах человека, который считал, что знает его лучше, чем он сам себя. Банни попытался приподняться на локтях, слабое, судорожное движение. Саэ упёрся ладонью ему в грудь и легко, почти нежно, толкнул его обратно на подушки. — Чёрт, Саэ... — Банни захрипел, его дыхание стало прерывистым, хлюпающим. — Что ты... — Скажи код от сейфа, — перебил его Саэ. Его голос был тихим и ровным. Банни замер на секунду. Потом с его губ сорвался хриплый звук, который должен был быть смехом. — Ты... хитрый ублюдок, — выдохнул он, и в его глазах, помимо боли, вспыхнуло странное, почти восхищённое изумление. — Как... — Яд, — просто сказал Саэ, не удостаивая его подробностями. — Неожиданно, понимаю. Код от сейфа. Банни снова закашлялся, и этот кашель уже звучал мокро, опасно. Но даже сквозь него пробивался тот же, надломленный смешок. — Боже мой... — он вытер губы тыльной стороной ладони, оставляя влажный след. — Я... должен был понять. Я должен был... увидеть эту... холодную решимость. Он замолчал, переводя дух, его взгляд устремился куда-то в потолок, будто видя там панораму своей жизни. — Ты не сможешь... жить дальше... после этого... — его голос стал тише, задумчивее, несмотря на хрипоту. — Ты... думаешь это... освободит тебя? Он с трудом повернул голову, чтобы снова посмотреть на Саэ. В его взгляде теперь было горькое, бездонное признание поражения. — Оказалось… я принёс в дом... бомбу замедленного действия. И самая большая ирония... — он снова закашлялся, сильнее, тело содрогнулось. — ...в том, что даже теперь, зная, что ты меня убиваешь... я не могу не видеть, насколько ты... совершенен в этом. Насколько ты вырос... в моих руках. Из испуганного мальчишки... в хладнокровного палача. Это... мой главный шедевр. Его речь прервалась. Лицо исказила гримаса настоящей, глубокой боли. Он схватился за живот, тело выгнулось дугой. Дыхание стало хватающим, свистящим. Саэ наблюдал за этим, не двигаясь с места. Его лицо оставалось непроницаемой маской. Он ждал, пока волна спазма отступит. Когда Банни обмяк, истощённый, его глаза уже плохо фокусировались, но в них ещё теплился огонёк того странного, извращённого прозрения. — Код... — снова, безжалостно, потребовал Саэ, наклоняясь так близко, что их дыхание смешалось. — Скажи. Но Банни лишь слабо улыбнулся, и в этой улыбке была последняя, жалкая попытка сохранить хоть крупицу власти. — Угадай... — прошептал он, и голос его был уже почти неслышным. — Если ты... такой умный... угадай. Сознание уплывало. Взгляд затуманился, стекленел, фиксируясь на какой-то точке за плечом Саэ, в прошлом или в пустоте. Дыхание стало редким, прерывистым. Саэ не отводил взгляда. Он видел, как уходит жизнь, как рассыпается тот монолит воли и контроля, что держал его в плену столько месяцев. Не было триумфа. Было лишь пристальное, аналитическое наблюдение за процессом уничтожения. Он ждал. Как охотник ждёт последнего трепета добычи. И тогда, в самый предсмертный миг, когда свет в глазах Банни уже почти погас, его губы дрогнули в последний раз. В усилие вытолкнуть звук. — Важная... дата... — выдохнул он. Воздух вышел из его лёгких вместе с этими словами и больше не вернулся. Тишина. Густая, всепоглощающая тишина, которая воцарилась после того, как прекратилось это дыхание, державшее в напряжении весь дом, всю реальность Саэ. Саэ сидел неподвижно. Его рука всё ещё сжимала пустую пиалу. Он смотрел на лицо Банни, которое за секунды изменилось, сбросило маску усталости и боли и стало просто... объектом. Восковой фигурой. Вещью. Внутри него не было ничего. Ни облегчения. Ни сожаления. Был вакуум, выжженный адреналином и долгим ожиданием этого самого момента. Он смотрел на эту пустоту и чувствовал, как вместе с жизнью Банни из комнаты уходит что-то ещё. Давление. Тот страх, который был фоном его существования. А потом, сквозь эту пустоту, стало прорастать понимание. Медленное, холодное, неумолимое. "Важная дата" Это ключ к коду. Последняя уловка, последнее испытание. Банни не отдал победу. Он её усложнил. Это могла быть любая дата. Код был в пределах досягаемости. Он висел в воздухе, зашифрованный в памяти их общего кошмара. Но чтобы взять его, Саэ должен был заглянуть в эту память. Должен был понять Банни до конца. И это понимание, что даже мёртвый, Банни продолжал игру, продолжал дёргать за ниточки его ума, наполнило пустоту Саэ леденящим, совершенным знанием. Он ведь победил... Саэ медленно поднялся. Стоял над телом, глядя вниз пустым, всевидящим взглядом. Он был свободен от Банни. Но он был навсегда пленником этого момента, этой тишины и этих последних слов, которые теперь эхом отдавались в его черепе, как приговор и как единственная карта к спасению. Ноги Саэ сами понесли его в кабинет, будто по инерции, заложенной долгими месяцами изучения маршрутов этого дома. В полумраке коридора он столкнулся с Юки, застывшей у стены. Её лицо, обычно такое бесстрастное, было искажено тихой паникой. Она смотрела на него, ища в его глазах хоть какую-то подсказку, хоть каплю человечности. Саэ с пустым, отрешённым взглядом смотрел на неё пару секунд, сглотнул ком в пересохшем горле и отвёл глаза. — Он сказал... важная дата. Надо проверить код, — выдавил он голосом, лишённым всяких эмоций, и шагнул мимо неё в кабинет. Юки проскользнула за ним, её шёпот был сдавленным, полным неверия: — Молодой господин, я не верю… — она озиралась, будто ожидая, что из каждой тени выйдет Банни и всё это окажется чудовищной шуткой. Саэ обернулся. В его движениях была усталая необходимость. Он подошёл и мягко, но твёрдо взял её за плечи, заставив встретиться взглядом. — Ничего уже не вернуть, Юки. Дело сделано. Мне просто нужно найти документ и исчезнуть. Всё. Её глаза наполнились слезами. Она смотрела на него, этого юношу, которого знала испуганным мальчиком, а теперь видели хладнокровным убийцей. Саэ вздохнул. Её истерика сейчас была ему не нужна. — Послушай. Ты свободна. Мы все. — он сделал ударение на последних словах, вкладывая в них не надежду, а факт. — Мне нужно, чтобы ты была сильной. Такой же бесстрастной, какой я тебя видел в первые дни. Приди в себя. Юки заморгала, пытаясь прогнать слёзы. Она сделала глубокий, судорожный вдох, потом ещё один. Кивнула, вытирая ладонью щёки. Маска служанки, пусть и треснувшая, начала медленно наползать обратно. Саэ отпустил её и подошёл к сейфу. Его взгляд уставился на блестящую панель. — Важная дата, — повторил он себе. — Это может быть связано с его матерью... Хотя она его бросила... — Может, дата... вашей свадьбы? — хриплым от слёз голосом предположила Юки. Саэ бросил на неё быстрый, холодный взгляд. — Сейф в этом доме был до меня. Зачем ему ставить кодом дату нашей свадьбы? Юки пожала плечами, беспомощно. — Код должен быть очень значимым для него... Палец Саэ повис в воздухе. Он всё же набрал первую комбинацию. Дату их свадьбы. 0109. На дисплее мигнула красная лампочка. ОШИБКА. ОСТАЛОСЬ 3 ПОПЫТКИ. Саэ застыл. Воздух в кабинете сгустился. — Что для него значимо? — спросил он в пространство, не ожидая ответа. — Вы... — тихо проговорила Юки. Саэ не обернулся. Он снова потянулся к панели. 1010. Дата его дня рождения. ОШИБКА. ОСТАЛОСЬ 2 ПОПЫТКИ. Саэ резко отшатнулся от сейфа, тихо выругавшись. Адреналин, сдерживаемый до этого ледяным спокойствием, начал пробиваться наружу. — Этот нарциссичный ублюдок... — прошипел он, начиная нервно шагать по кабинету. — Что для такого человека может быть значимо? Юки, нервно теребя пальцы, думала вслух: — Я... не знаю какая именно дата, но уверена, что она... связана с вами. Он очень... любил вас. Саэ остановился посреди комнаты и резко повернулся к ней. Его взгляд был хмурым, почти злым. — Я же тебе говорил, это не любовь. Это была одержимость. С самого начала. И в этот момент его осенило. "С самого начала." Он медленно подошёл к сейфу. Его палец снова навис над клавишами. День, когда объект желания впервые попал в поле зрения коллекционера. День, когда началась вся эта история. Он набрал цифры медленно. 3008. Тридцатое августа. Тихий, удовлетворительный щелчок. Зелёная лампочка. РАЗБЛОКИРОВАНО. Юки с облегчением выдохнула, рука инстинктивно прижалась к груди. Саэ же стоял перед открытым сейфом, не двигаясь. Не было триумфа. Было горькое, леденящее подтверждение. — Что... что за дата была? — тихо спросила Юки, приблизившись. — Его одержимость, — сказал он без эмоций, оттягивая тяжёлую дверцу. — Это был день, когда он впервые увидел меня. На том берегу в Камакуре. Юки замолчала, отступив на шаг. Больше нечего было сказать. Вся "романтика" этой истории была сведена к цифрам на сейфе. К дате начала кошмара. Саэ засунул руку внутрь. Его пальцы наткнулись на плотные пачки банкнот, свёртки документов. Он рылся методично, отодвигая в сторону. Стопка бумаг о покупке дома. Другие контракты. И тут он замер. Его рука вынырнула из глубины сейфа, сжимая холодный, тяжёлый предмет. Пистолет. Матово-чёрный, компактный, смертоносный. Юки ахнула, прикрыв рот ладонью. Саэ смотрел на оружие. Холодный металл в ладони. Банни держал это здесь. Всегда. На случай... чего? Угрозы извне? Или на случай, если Саэ попытается сбежать? Саэ пару секунд смотрел на оружие, поворачивая его в руках. Мысль мелькнула "Взять с собой для защиты. На всякий случай." Но нет. Слишком рискованно. Его могут обыскать. Это улика, связывающая его не только с кражей, но и с чем-то гораздо худшим. Он положил пистолет обратно, но пальцы разжались неохотно. И продолжил поиски. Не было. Не было ни синей папки, ни серебряной печати. Нервы, державшие его всё это время в ледяных тисках, начали сдавать. Паника, холодная и липкая, поползла по спине. — Где она? — прошептал он, его голос сорвался на более высокую, напряжённую ноту. — Где эта чёртова папка?! Юки, наблюдая за его паникой, почувствовала, как её собственное, недавно обретённое спокойствие, даёт трещину. План рушился на последнем, самом неожиданном этапе. Документа, ради которого всё затевалось, не существовало. Или он был не здесь. Паника, холодная и липкая, уже начала сжимать горло Саэ. Он опустился на корточки, потом сел на пол прямо перед столом и сделал глубокий, дрожащий вдох. Нужно было думать. Но мысли были обугленными обломками. Юки застыла рядом, её взгляд скользнул с его побелевшего лица на ковёр. Что-то щёлкнуло в её памяти. — Я... вроде видела один раз, как он... поправлял ковёр именно здесь, — пробормотала она, больше говоря сама с собой. — Неужели... Она не договорила, с удивлением посмотрев на Саэ. Тот поднял на неё взгляд, и в его глазах тоже мелькнула искра. Не говоря ни слова, он отодвинул тяжёлый стол в сторону, схватил край ковра и дёрнул. Ковёр съехал, обнажив тёмные, безупречно подогнанные доски. Ничего необычного. Но Юки уже опустилась на колени рядом. Её тонкие, привыкшие к точной работе пальцы начали ощупывать стыки между досками, нажимать на них, пытаться сдвинуть. Одна, другая... Третья доска, ближе к стене, поддалась её нажиму с едва слышным скрипом и приподнялась. Они замерли, смотря друг на друга поверх этой чёрной щели в полу. В глазах Юки было изумление, а в глазах Саэ ледяная концентрация. Он помог ей приподнять доску полностью и отложить в сторону. В образовавшемся небольшом тайнике лежало несколько папок, аккуратно сложенных. Воздух оттуда пахло пылью и старой бумагой. Саэ сунул руку внутрь. Его пальцы нащупали гладкую, прохладную поверхность. Он вытащил сначала одну, потом другую. И вот она. Синяя папка. На её обложке тускло поблескивала вполоборота приглушённым светом серебряная, тиснёная печать. Саэ усмехнулся. Невесёлый, сухой звук, больше похожий на выдох, вырвался у него и повис в воздухе кабинета, обращённый в никуда. "Саэ смотрел на Шидо с непроницаемым лицом. — А что за документы в этой папке? Что такого важного, что вы готовы на всё ради неё? Шидо сделал паузу, его взгляд стал чуть отстранённым, уклончивым. — Скажем так... там компромат на меня. Некоторые... махинации, которые Иглесиас прибрал к рукам, чтобы держать меня на крючке. Саэ закатил глаза, и в этом жесте была вся его усталая, нажитая циничность. — Конечно. Вы ведь тоже в той сфере. Ничуть не лучше него, полагаю. Шидо ответил неожиданно мягкой, почти сочувственной улыбкой. — Я бы не хотел, чтобы вы думали обо мне и моих делах, как о вашем муже. Я ведь... смог доказать, что я не как все в этом бизнесе. Саэ не нашёл, что ответить на это. Доказал ли? Или просто вёл свою, более изощрённую игру? Вопрос повис между ними, так и оставшись без ответа." Саэ открыл синюю папку. Его глаза скользнули по столбцам цифр, юридическим терминам, печатям на незнакомых языках. Слова были слишком профессиональными, чужими. Ему и не нужно было понимать. Он получил то, что хотел. Механически, почти без мысли, он потянулся к другим папкам из тайника и открыл белую папку. И застыл. Всё было о нём. Свидетельство о рождении. Справки из школы. И самое главное свидетельство о браке с печатью и подписями. И отдельный, короткий документ. Акт "передачи опеки" или что-то в этом роде, с подписями обоих его родителей. Их имена, их росчерки, продавшие его будущее. Белые листы жгли пальцы. Юки, заглянув через его плечо, тихо ахнула. Она увидела всё. Её взгляд стал печальным и понимающим. — Вам лучше взять их с собой, — прошептала она, и её голос был твёрдым, практичным, несмотря на дрожь. — Если это найдут здесь... это будет уликой против вас. Потом её палец указал на ещё одну, зелёную папку, которую Саэ автоматически взял в руки. — А здесь... — Юки заглянула внутрь, и её лицо исказила гримаса отвращения. — Здесь про меня. И про других девушек. Наши документы, долговые расписки наших семей... Похоже, он хотел убедиться, что мы не сможем ничего сделать и никуда не сбежим без всего этого. Саэ поднял на неё взгляд. В её глазах он увидел ту самую, знакомую до боли решимость. Она была права. Эти папки были не просто бумагами. Это были их жизни, сжатые в картонных обложках. Ключи к их прошлому и кандалы на будущее. Он молча закрыл зелёную папку и отдал её Юки. Работа была сделана. Теперь нужно было замести следы. Вместе, молча и слаженно, они вернули доску на место. Поправили ковёр, вернули стол в исходное положение. Саэ прошёлся взглядом по кабинету. Сейф закрыт, папки из тайника у него. Юки принесла из подсобки, и начала методично протирать всё, к чему они прикасались. Ручку шкафа, край стола, панель сейфа. Когда комната снова выглядела безупречно, лишь без нескольких папок в потайном отделении, они замерли, глядя друг на друга через внезапно опустевшее пространство. В его руках была его свобода, его прошлое и рычаг давления на Шидо. В её глазах вопрос о её собственном будущем и молчаливая клятва молчания, скреплённая кровью и общей тайной. Окно в мир было открыто. Но за ним ждала не просто свобода, а сделка. Саэ повернулся к Юки. — У меня будет к тебе последняя просьба.

13

Сумерки сгущались, окрашивая сад в сизые, безжизненные тона. В доме царила обманчивая тишина. На кухне, за столом, под мягким светом абажура, служанки ели ужин. Звук палочек и редкие, скупые фразы нарушали тишину. — Господин не будет ужинать? — спросила Токико. Юки, не поднимая глаз от своей тарелки, покачала головой. — Нет. Лекарство, похоже, ещё действует. Он спит. Чио бросила оценивающий взгляд на нетронутый поднос с едой, стоящий на соседнем столе. — А молодой господин тоже не будет? Юки на секунду подняла взгляд, посмотрела на тот же поднос, будто проверяя. — Он в библиотеке. Весь день там сидит. Говорит, не хочет есть. — Тоже без аппетита ходит, — продолжила жевать Чио, её голос был полон бытового недовольства. — Что с ними такое? Юки лишь пожала плечами, сделав глоток чая. — Полагаю, последняя встреча для обоих была... тяжёлой. Ночь опустилась окончательно. Саэ стоял в дверях спальни, бросая последний, невидящий взгляд в темноту, где на футоне лежало неподвижное тело. В его руке была небольшая, но увесистая дорожная сумка из тёмной кожи. Внутри смена простой одежды, пачки денег из сейфа, аккуратно уложенные под одеждой, и папки. Весь его мир, сжатый до размеров чемодана. Он бесшумно двинулся по коридору. У парадной двери его ждала тень. Юки вышла из ниши, её лицо в полумраке было бледным и серьёзным. — Через две минуты смена наружной охраны. Будет минутное окно. Сможете выйти через главные ворота, — её шёпот был ровным, но в нём слышалась тончайшая дрожь напряжения. Саэ кивнул. Сделал глубокий, беззвучный вдох, пытаясь прогнать дрожь из собственных рук. — Вы даже... родителям не сообщите, куда пойдёте? — спросила она тихо. Саэ помотал головой. — Нет. От этого лучше не станет. — его голос был хриплым от долгого молчания и сдерживаемых эмоций. Юки смотрела на него, и в её глазах было столько сочувствия и печали, что Саэ пришлось отвести взгляд. И тогда она сделала неожиданное. Быстро, почти неловко, шагнула вперёд и обняла его. Саэ застыл. Его тело, месяцами учившееся отшатываться от любого прикосновения, окаменело. Сумка тяжело повисла в его левой руке. Он чувствовал тонкость её плеч, запах стирального порошка и зелёного чая в её волосах. Медленно, будто против воли, его правая рука поднялась и легла ей на спину, ответив на жест. Легко, почти неуверенно. Она так же быстро отстранилась, смущённо потупив взгляд. — Удачи вам, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала вся невысказанная надежда и страх. — Спасибо. Больше ему нечего было сказать. Он толкнул тяжёлую дверь. Ночной воздух, холодный и влажный, ударил ему в лицо. Он не оглянулся. Двор был погружён в темноту, нарушаемую редкими фонарями. Он прижался к стене, сливаясь с тенью, и быстрыми, крадущимися шагами двинулся к главным воротам. Его сердце колотилось где-то в горле, но разум был чист и ясен. Охранника на его посту не было видно. Он подошёл и толкнул калитку. Она открылась беззвучно, будто ждала его. Шаг вперёд, и он снаружи. Тротуар под ногами, запах ночного городка, далёкий гул машин. Свобода. Он замер на секунду, давая реальности ударить в себя. Потом глубоко вдохнул, поправил сумку на плече и быстрым, уверенным шагом растворился в темноте узкой улочки, ведущей от поместья. До полуночи оставалось мало. До встречи с Шидо в условленном месте ещё меньше. Последнее дело. Он шёл по знакомой улице, с каждым шагом отдаляясь от золотой клетки, он чувствовал лишь одно. Движение вперёд. Ноги продолжали вести по знакомой, тёмной улице, где фонари отбрасывали длинные, дрожащие тени. Вдалеке, под светом старого фонаря, стоял знакомый силуэт. Он прислонился к стене, руки в карманах пальто, и курил. Заметив приближающуюся фигуру, он оттолкнулся, и на его губах расцвела облегчённая, почти торжествующая улыбка. — Я рад, что у вас всё получилось, Саэ, — сказал он, делая шаг навстречу, его голос звучал низко и тепло в ночной тишине. Фигура остановилась в паре шагов, медленно протягивая синюю папку. Шидо улыбнулся шире, собираясь взять её, но его взгляд скользнул на пальцы, держащие картон. Они были слишком тонкими, изящными. Не те. В этот момент вторая рука фигуры поднялась и сбросила капюшон. Улыбка замерла на его лице, затем сползла, уступив место чистому, немому шоку. Его мозг отказывался обрабатывать картинку. — Что... — он попытался начать, но голос сорвался. — Что случилось? Где Саэ? — Он просил передать вам это, чтобы выполнить условие. — Юки сделала крошечную, но очень важную паузу. — Условием не было, что он лично должен передать. Она отпустила папку, позволив Шидо инстинктивно схватить её. Его пальцы сжали картон, но взгляд был прикован к её лицу. — Пусть он... будет уже свободен, господин Шидо, — произнесла она, и в этих словах не было просьбы. — Мне пора. Не дожидаясь ответа, не позволяя ему задать ещё один вопрос, который уже кипел у него на языке, она плавно развернулась и шагнула назад, в тень между двумя фонарями. Ещё один шаг и её силуэт начал растворяться в темноте боковой улочки, сливаясь с ночью, из которой она и появилась. Шидо стоял как вкопанный. Он смотрел то на синюю папку в своих руках, то на то место, где только что была Юки. В голове гудело. "Что это значит?" Он наконец нашёл в себе силы пошевелиться. Механически, будто на автопилоте, он сел в свою машину, стоявшую неподалёку. Положил папку на пассажирское сиденье и уехал, не оглядываясь на тот перекрёсток, где его ожидание сменилось опустошением. В своей квартире Шидо поставил синюю папку на стеклянную поверхность рабочего стола. Она лежала там, как обвинение. Он прошёл мимо неё в ванную. Включил воду. Смотрел в зеркало на своё усталое отражение. Лицо мужчины в дорогом, но помятом костюме, с тёмными, почти чёрными волосами. Взяв специальный раствор и начал смывать краску. Чёрные потоки стекали в раковину, обнажая под ними светлые пряди блонда. Цвет, который он тщательно скрывал все эти годы, как часть роли, которую играл. Он переоделся в простые рваные штаны и футболку с логотипом одной малоизвестной группы. И только теперь, в своём настоящем обличье, он позволил себе пройтись по комнате. Комната была полным антиподом того образа, который он носил снаружи. Стены были заклеены постерами разных групп. Всё пестрело неоново-розовым. Будто комната не взрослого бизнесмена, а вечного подростка-бунтаря. На стене висела электрогитара, на полках в беспорядке лежали диски и кассеты с тяжёлой музыкой. Здесь, в этих четырёх стенах, жил настоящий Шидо Рюсей. Тот, кого никто не видел. Тот, кого он хотел бы показать Саэ. Он сделал ещё пару шагов, его взгляд упал на папку. Потом он подошёл к камину и щёлкнул выключателем. Оранжевое пламя ожило, заколыхалось за стеклом. Взяв синюю папку, не открывая, не просматривая, он начал методично, одну за другой, вытаскивать из неё бумаги и бросать в огонь. Он сидел на корточках перед камином несколько минут, наблюдая, как последний уголок последнего листа чернеет и скручивается, превращаясь в ничто. Потом он поднялся, подошёл к рабочему столу, отодвинул в сторону клавиатуру, и достал из ящика толстый, потрёпанный кожаный дневник. Открыл его на свежей странице. Он задумался, глядя на чистый лист. Потом начал писать. Медленно, тщательно выводя каждый иероглиф. "21 марта  1975 год Если бы ветры могли нести не только семена и пыль, но и слова, я бы доверил это письмо им. Но ветры ненадёжны, а слова слишком тяжелы для их порывов. Поэтому я оставляю их здесь, в тишине страницы, которая станет единственной могилой для того, что я так и не смог сказать тебе в лицо. Когда я впервые увидел тебя, я увидел изящную трещину в монолите чужой гордыни. Редкий фарфор, на который другой положил свою печать, и в моих глазах это было вызовом. Я подумал тогда (Вот он. Слабое место Иглесиаса) Я думал, смогу сломать тебя. Смогу манипуляцией, лестью, вниманием переманить на свою сторону. Использовать как оружие против человека, который годами держал меня на крючке компромата. Это была бы идеальная месть. Украсть у него то, что он ценит больше любой картины. И тогда случилось нечто досадное, нелепое и совершенно непоправимое. Я начал с тобой разговаривать. Не играть в диалог, а просто говорить. И слушать. За стеклянной стеной твоих глаз, за маской вежливого молчания, я обнаружил не сломанную вещь, а живой, острый, невероятно стойкий ум. Ум, который анализировал свою тюрьму с холодной яростью учёного. Душу, которая, вопреки всему, не покрылась плесенью, а закалилась, как сталь в горне. Я пришёл, чтобы манипулировать тенью, а влюбился в пламя, которое эту тень отбрасывало. Ты стал первым и единственным человеком, перед кем я снял не одну маску, а все, до самой последней. Я рассказал тебе о краске в волосах, о гитаре, которая кричит в тишине моих комнат то, что мой голос никогда не осмелится произнести. Я обнажил перед тобой того подростка бунтаря, которого замуровал в глубине себя, надеясь, быть может, я его тебе полностью покажу. И теперь я тону в море глубочайшего сожаления. Я сожалею о каждой фразе, что была отточенным кинжалом, а не протянутой рукой. О каждом взгляде, в котором ты мог прочитать расчёт, а не то изумление, которое я чувствовал. Я проклинаю свою осторожность, свою стратегию, которая не позволила мне встать между тобой и теми, чьи взгляды оставляли грязные пятна на твоей коже, чьи руки тянулись, чтобы осквернить то, что они не могли постичь. Я наблюдал, как тебя ранят, и притворялся дипломатом, когда должен был быть щитом. Я предложил тебе сделку, когда должен был предложить убежище. Больше всего я жалею, что не смог признаться в чувствах искренне. Хотя понимал, что после всего, что ты пережил, ты бы просто не поверил. Для тебя любое признание было бы ещё одной манипуляцией. Ещё одной клеткой, замаскированной под свободу. Эти слова на моём языке превратились бы в ещё одну цепь, в ещё одно доказательство лживости мира. Моё признание стало бы для тебя лишь ещё более изощрённой формой пытки. Поэтому я молчал. И в этом молчании предал нас обоих. Но знай (хотя ты никогда этого не узнаешь) я преклоняюсь перед тобой. Перед той титанической силой воли, что позволила тебе не сломаться. Перед хладнокровным, блистательным умом, который в итоге переиграл не только своего тюремщика, но и меня, самонадеянного шахматиста, уверенного, что он держит все фигуры на доске. Ты совершил самый элегантный и безжалостный ход. Ты просто сошёл с доски. И оставил меня здесь, с пеплом моих козырей в камине и оголёнными нервами там, где я привык носить доспехи циника. Я не буду тебя искать. Это единственный чистый дар, который я могу тебе предложить. Я не позволю твоему имени слетать с губ тех, кто не достоин его произносить. Пусть для этого мира ты останешься призраком, красивой легендой, которая исчезла с рассветом. Пусть твоя свобода будет абсолютной, в том числе и от меня. Саэ Итоши больше не существует в этом мире. Пусть он станет кем-то другим. Где-то далеко. Где никто не знает его лица, его прошлого, его боли. Надеюсь, он найдёт покой. Надеюсь, однажды он сможет доверять снова. Прощай Саэ. Подпись Ш.Р."