Тризна

      Жилка на шее откинувшего голову на спинку кресла Мартина пульсирует, а капля пота стекает по виску невыносимо медленно. В этот редкий миг владелец сталелитейного концерна до крайности схож со своим рядовым рабочим. Ашенбаха нельзя назвать эстетом, но он засматривается, ничего не стыдясь. Ведь искусство – одно из высших достижений нации. А Мартин сейчас – искусство в чистейшем, истинном виде. Поместье Эссенбеков кишит древностями, призванными поддерживать атмосферу роскоши и еще более возвышать своих обитателей над остальным миром, но все они меркнут по сравнению со своим новым владыкой, которого душит теперь его новообретенная вторая кожа – иссиня-черный мундир СС. Такой же, как у самого Ашенбаха.       – Все кончено, мальчик мой. Все.       Он пуговица за пуговицей освобождает племянника из плена ткани – не из жалости, разумеется, нет, оберштурмфюрер СС лишен ее начисто, просто ему нужен этот человек живым и достаточно хорошо выглядящим. Мартин жадно хватает ртом воздух, но глаза его остаются стеклянными, безжизненно устремленными в потолок. Что застыло в них: огонь десятков свечей? Трупы матери и ее любовника на соседнем диване? Юная еврейка в петле, повторявшая перед смертью имя наследника Эссенбеков? У Ашенбаха нет ни малейшего желания гадать, но ему нужен Мартин. Он наконец добирается до белоснежной – словно сын облачен в саван матери – рубашки, и накрывает призывно приоткрытые губы мальчишки своими, одновременно с этим запуская пальцы под ворот.       Извини, дорогая Софи, хотя тебе уже все равно.       У Мартина тонкие, обкусанные в нервных припадках губы. У него тонкая, нежная шейка, которая так и просит чужих рук, сжимающих ее, и зубов, оставляющих отметины. Породистым собакам ставят клеймо, и в породе юного короля стали тоже не приходится сомневаться. У Мартина совсем не женская грудь, и обнаженную Марлен Дитрих ему уж точно никак не удастся сыграть, разве что девочку-подростка, но Ашенбаха это не смущает. То, что он делает, спускаясь по шее и груди вниз, высвобождая сантиметр за сантиметром кожу и покрывая ее цепочкой прикосновений – не акт плотской любви. По крайней мере, не в привычном понимании. Для Ашенбаха это самое главное, самое ценное, то, из чего состоит большая часть его жизни – служение. Но уж точно не служение своим слабостям, за которое расплатились Софи и Фридрих, не интересам бизнеса, что суть – то же самое, не какому-то начальству. Не СС хотя череп и кости Ашенбах носит с величайшим достоинством. Даже не фюреру, и хотя эта мысль кажется крамольной, смертельно опасной, недопустимой, Ашенбах признает, что вовсе не считает этого полубезумного человека мессией, как многие его товарищи. Единственное служение, существующее для его несгибаемого духа – служение Германии. Его несчастной Родине, безмерно великой и столь же безмерно униженной, разбитой и несломленной одновременно. Распятой врагами и теперь воскресающей, восстающей в могуществе, которого не знала раньше. Ашенбах служит ей преданно и беззаветно, но у Германии нет лица, которое можно бы было целовать, тела, которое можно бы было ласкать, ног, к которым верный офицер мог бы припасть. Но Мартин – почему бы ему не быть Ее воплощением? Его отец – герой, отдавший жизнь за родную землю, его мать – прекраснейшая из женщин, валькирия с небес. А он сам – разве не таит, подобно их стране, в себе огромную мощь, и при этом столь беззащитен перед лицом полчищ врагов, что нуждается в Ашенбахе и его руководстве? Потому он расстегивает ремень племянника без малейших сомнений. Он будет рядом. Он даст Мартину то, что ему нужно.       В конце концов, не вечно же ему возиться с маленькими девчонками. Кто, если не другой мужчина, равный, знает, как доставить равному истинное удовольствие?

***

      – Вы любите меня, дядя? – спрашивает Мартин, снова полностью облаченный в форму, на которой только пара незаметных складок выдают то, что произошло в гостинной Эссенбеков.       Ашенбах смотрит на него, как, должно быть, мастер смотрит на свое творение. Это практически соответствует действительности, ведь это сам офицер пару минут назад, отерев уголки рта алой салфеткой, слабо приспособленной для подобных увеселений, поставил юношу на ноги и вернул белье, ремень, рубашку и мундир на их места. И хоть Мартин уже достаточно пришел в себя, чтобы помочь, полноценно «ожил» он только сейчас, схватив дядю за запястья и уставившись своими ангельскими глазами.       – Конечно, я люблю вас, Мартин. Никогда в этом не сомневайтесь, – Ашенбах улыбается так, что не поверить невозможно. «Я люблю тебя, мальчик, даже больше, чем любил твою взбалмошную мать. Но это не означает, что ты будешь жить долго и счастливо». – И всегда готов помочь вам советом, делом, или чем-либо другим.       – Что мне теперь… следует предпринять? – голос еще звучит глухо, но надежда слышится отчетливо, как в пении птиц на рассвете нового дня.       На левое плечо Мартина ложится твердая рука.       – Для начала прикажите унести тела.