Когда утонули наушники

Майк ненавидел дождь. Он ненавидел его с того дня, как Оди ушла. Каждая капля, барабанившая по крыше его фургона, звучала как тиканье часов, отсчитывающих время без нее. Сегодня дождь был особенно противным – холодным, косым, таким, что промокаешь до костей за секунду. Он сидел на своем привычном месте у «Дворца развлечений», тупо глядя на лужи, в которых пузырился асфальт. В кармане куртки жужжал Nokia (да, он до сих пор таскал с собой эту кирпичину, и плевать, что 1990-й на дворе). Сообщений не было. Иногда он доставал его и просто смотрел на пустой экран, представляя, что вот-вот загорится зелененькое «1 новое сообщение». От Неё. Он уже собрался закутаться глубже в куртку и идти домой, как вдруг увидел ее. Она стояла под струями воды у входа в «Двор», без зонта, в тоненькой ветровке, которая явно не спасала. Волосы, которые она так отрастила и которыми, он знал, гордилась, были мокрыми сосульками. Она просто смотрела на неоновую вывеску, как будто искала в ней ответ на какой-то вопрос. Сердце Майка упало куда-то в сапоги, а потом выпрыгнуло в горло. Он вскочил так резко, что ударился коленом о стол. Боль проигнорировал. — Оди! — крикнул он, выбегая под дождь. Она обернулась. Ее большие карие глаза были грустными, как в те дни, когда она только появилась в его подвале. На щеках смешивались дождь и… слезы? Он не был уверен. — Майк, — просто сказала она. Ее голос звучал хрипло. — Что ты тут делаешь? Ты же в Калифорнии! Ты же… — он запнулся, — замерзнешь! Он подбежал к ней, уже чувствуя, как вода затекает за воротник. Без лишних слов (потому что что тут можно сказать?) он схватил ее за руку и потащил к своему фургону. Она не сопротивлялась. В салоне пахло старым ковром, чипсами и тоской. Майк завел машину, включил печку на полную. Тишина повисла густая, как суп. Только шум мотора и стук капель по крыше. — Я… скучала, — наконец проговорила Оди, не глядя на него. Она теребила манжет своей мокрой ветровки. — Я тоже, — выпалил Майк. Слишком быстро. Слишком искренне. — То есть… мы все скучали. Дастин, Лукас… — Он съежился внутри. Отличная работа, Уилер. Как всегда. Она кивнула, глядя на свои руки. Потом полезла в карман джинсов и достала… наушники. Те самые, желтые, от Walkman. Провод был перекручен, видно, что его много раз наматывали на палец. — Они… сломались, — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Песня остановилась на середине. И я… я не могла её починить. Майк смотрел на эти наушники, и что-то внутри него перевернулось. Это же были ИХ наушники. Те, через которые он давал ей слушать The Clash, через которые она впервые услышала его любимую кассету. Это был не просто кусок пластика и проводов. Это был мост. И этот мост сломался. — О, — сказал он глупо. — Оди… это же просто… «Просто наушники», — хотел он сказать. Но не смог. Потому что для нее это было не «просто». Для нее каждый предмет из этого мира, который она полюбила, был сокровищем. И это сокровище у нее отняли. Без предупреждения она всхлипнула. Тихо, по-кошачьи. А потом слезы хлынули рекой. Не те драматичные слезы из сериалов, а тихие, горькие, от которых тряслись плечи. — Мне было так одиноко, Майк. Так громко и так одиноко, — вырвалось у нее. — Все говорят, все смеются, а я… я не понимаю шуток. Я хочу пиццу с вами. Хочу играть в «Подземелья и драконы». Хочу, чтобы… чтобы было тихо. Рядом с тобой. Майк онемел. Весь его внутренний монолог, все его подростковые заморочки рассыпались в прах. Перед ним была не супергероиня, спасшая мир. Перед ним была просто девчонка. Его девчонка. И ей было больно. Он осторожно, будто боясь спугнуть, обнял ее. Она прижалась к его мокрой фланелевой рубашке, и он почувствовал, как она дрожит. — Слушай, — сказал он ей в волосы, которые пахли дождем и клубникой (ее шампунь, он помнил этот запах). — Утонувшие наушники – это отстой. Полнейший. Но знаешь что? Она оторвала мокрое лицо от его плеча, уставившись на него. — Мы можем… склеить их. Или купить новые. Мы можем записать новую кассету. Лучше прежней. И… — он глубоко вдохнул, чувствуя, как горит все лицо, — ты можешь остаться. Ненадолго. Или… насовсем. Она смотрела на него, а в ее глазах, сквозь слезы, медленно разгорался маленький огонек. Тот самый, что зажигался, когда она впервые попробовала Eggo. Или когда победила демогоргона. — Обещаешь? — прошептала она. — Клянусь, — сказал Майк. И в этот момент он понял, что дождь за окном больше не звучал как тиканье часов. Он звучал просто как дождь. Фон для чего-то нового. Начало, а не конец. Он полез в бардачок, вытащил смятую кассету без наклейки и сунул ее в магнитолу. Из динамиков полилась знакомая мелодия – «Should I Stay or Should I Go». Оди улыбнулась. Это была маленькая, робкая улыбка, но настоящая. Самая настоящая на свете. — Это хорошая песня, — сказала она, утирая щеку. — Самая лучшая, — согласился Майк. И, кажется, впервые за долгие месяцы его сердце билось ровно и правильно. Как будто нашло свой потерянный ритм. А дождь за окном все лил и лил, смывая старые страхи и обещая, что завтра, может быть, выглянет солнце.