Хорошо, где нет молитв и нас

Они сидели вчетвером за небольшим столом. В столовой пахло едой и, на удивление, вкусной выпечкой. Но Антон не вёлся на этот фальшивый запах — прекрасно помнил, какая на вкус здешняя еда. Он ещё неделю отходил от спазмов, которые не давали и шагу нормально сделать. Во второй раз наступать на те же грабли он не собирался. В отличие от парня, Будаев пихал одну ложку за другой за щёки. Попутно чавкая, показывая, как наслаждаться трапезой. А девушка сбоку цокала языком, намекая, чтобы тот сдержал восторженные звуки. И стоило Бяше услышать их, а после повернуть голову в сторону Лизы — он сразу выровнял спину, вытер рот о плечо и уже как можно тише и аккуратнее стал поглощать всё, что находилось на столе. Тем самым вызвав лёгкий смешок у девушки и Петрова. В этот момент Антон почувствовал, как чья-то нога толкнула его собственную, а после незначительно прижалась. Он взглянул на Рому, который сидел сбоку от него. Пятифанов держал голову на ладонях и качал ей из стороны в сторону. Не замечая взгляда зелёных глаз — хотя просто делал вид, что не замечал. Уже спустя пару секунд он взглянул в ответ, так и не удержавшись, пока парень повернёт голову обратно. А когда их взгляды встретились, оба не смогли сдержать лёгкую улыбку. Но неожиданный голос Будаева прервал их молчаливый разговор. — Вы уже слыхали про лагерь? — Не до конца дожевав, промямлил парень. — Мне про него Лиза рассказала, её родители отправляют туда аж на два месяца, прикиньте. — Это благотворительный лагерь, — поспешила объяснить девушка. — Там ребята будут помогать чистить территорию и учиться уму-разуму. Он для того, чтобы обучить подростков взрослой жизни, дисциплине и на подобии таких заморочек. — А ты там что забыла? — Пятифанов взглянул на Лизу с вопросительным лицом. Антон тоже хотел задать этот вопрос. Девушка была весьма образованной и умной для своих лет. Казалось, родители наделили дочку всем, что требовалось. И отправлять её в такое место было чем-то ненужным, если только они не хотели избавиться от своей ответственности на два месяца. Лиза помолчала какое-то время, глядя на прядь, которую крутила на пальцах. А после заговорила, будто каждое слово давалось ей с большой тяжестью, так и не поднимая головы. — Для матери я недостаточно хороша. Так что этот лагерь ей показался отличным вариантом подкорректировать недочёты. Да и какой родитель не захочет отдохнуть от своего ребёнка аж на два месяца? — Крылова подняла голову и неловко улыбнулась, стараясь спрятать боль, которую можно было услышать в словах. Бяша бросил ложку в тарелку, и под звонкий звук потянулся к девушке. Одной рукой приобнял за талию, притягивая как можно ближе к себе, а второй схватился за её руку, сплетая их в крепкий замочек. Лиза даже не успела осознать, что произошло, а когда почувствовала тепло близкого человека — её лицо мгновенно расслабилось. Вся грусть и боль, что скрывались за фальшивой улыбкой, испарились, будто их не было. И всё только из-за одного действия парня. Будто тот отгородил девушку от всех проблем, страха одними объятиями. Это удивило бы сильнее, если бы Петров до этого не видел, как одно присутствие Будаева успокаивало Крылову — и наоборот. Стоило только им оказаться рядом друг с другом, как всё остальное становилось незначительным. Стоило только им прикоснуться друг к другу, как Бяша и Лиза были уже где-то не с ними. Хотя до них — рукой подать, прикоснись — и пальцы обожжёт эта их невидимая стена. Они не замечали никого. Всё пространство вокруг сжалось до размеров их уютного, замкнутого мирка, где были только они двое. Попробуй докричись — тебя не услышат и проигнорируют. Антон видел Будаева таким — с размягчённым взглядом, с этой глупой, не покидающей лицо улыбкой — только рядом с ней. И в такие моменты казалось, что вот она, та самая девчонка, которая сможет переломать в нём что-то важное. Вытащить на свет того самого «нормального» парня, который, наверное, спит где-то глубоко внутри под слоями пацанского гонора и дворовых понятий. Иногда от этого зрелища становилось даже не по себе — будто он, Петров, подсматривает в замочную скважину за чем-то очень личным, чего ему видеть не положено. Но оторвать взгляд было невозможно. Их отношения были гипнотизирующими в своей простоте: он — дворовая гопота, она — его тихая гавань. И стоило ей появиться, как буря стихала. Что же она в нём нашла, в этом парне? — вопрос вертелся в голове без ответа. Неужели любовь и вправду творит чудеса? — Антон невольно задумался, глядя на лицо Бяши. Неужели она настолько сильна, что способна заставить такого пацана менять себя? Ради кого-то? Вопрос повис в воздухе, не требуя немедленного ответа. Но он закрепился где-то на задворках сознания, как странная, тревожная и оттого ещё более интересная загадка о мире, который, оказывается, был куда сложнее, чем ему рассказывали с амвона. — Ты самая прекрасная из всех прекрасных, — Будаев проговорил это, глядя на лицо девушки. — Не забивай свою красивую голову такими глупостями. Та коротко кивнула на слова парня и, улыбаясь, потянулась к нему, оставляя мимолётный поцелуй у края губ. — Он прав, — хмыкнул Рома, глядя на Лизу. — Твоя мамаша, видимо, не смогла выделиться в твоём возрасте, вот и отыгрывается на тебе. На твоём бы месте я показал бы, кто действительно плох. Да так, чтобы она запомнила это на всю жизнь, боялась даже в мыслях снова упрекать. Будаев усмехнулся тираде друга, сжимая девушку в объятиях, чтобы та прислушалась к словам Пятифанова. Но Крылова смотрела на Рому не отрываясь, будто до сих пор переваривала его слова и их значение. А после открыла рот, но через секунду снова закрыла, так и не издав ни звука. Ещё спустя пару секунд она вновь приоткрыла рот, но в этот раз смогла выдавить только пару фраз. — Спасибо большое. Возможно, я прислушаюсь к твоим словам, — лицо девушки озарила улыбка, в этот раз настоящая. — Ты должна действовать, — неожиданно твёрдо сказал Бяша. — И даже не думать бояться ответного удара. А то никогда не сможешь выбраться из этой бесконечной петли. Он проговорил это на одном дыхании, будто заготовил речь давно, но боялся произнести. — Хорошо, я попробую. Ты только научи меня, — Лиза игриво захлопала глазами, от чего Бяша чуть не растаял на месте. Пока парочка ворковала, они не заметили, как двое парней напротив поникли в своих мыслях. Слова Будаева были адресованы девушке, но почему-то Антону казалось, что они были сказаны и для него. Просто слепое попадание по больному, которое заставило задуматься. «Ты должна действовать. И даже не думать бояться ответного удара. А то никогда не сможешь выбраться из этой бесконечной петли». Фраза въелась в голову, будто её намертво прибили толстыми гвоздями в черепную коробку. Петров сидел, смотрел на воркующих Бяшу с Лизой, чувствовал тепло ноги Ромы, прижатой к его собственной, — и внутри разрасталось что-то новое. Слова друга попали не просто в больное место, они попали в самую суть. Ведь он тоже боялся, боялся действовать, боялся ответного удара, боялся выбраться из своей бесконечной петли — из дома, из икон, из Лавры, которая ждала его впереди, как приговор. Он смотрел на Крылову — и вдруг увидел в ней себя. Такую же загнанную в угол, такую же приученную терпеть, такую же улыбающуюся фальшивой улыбкой, чтобы никто не заметил боли. А потом посмотрел на Будаева — и увидел в нем Рому. Того, кто был рядом, когда становился плохо. Того, кто прижимается ногой под столом и сжимает руку по ночам. Того, кто стал его единственной настоящей опорой в этом мире. И в голове стучало: «Ты должен действовать». Но как? И главное — когда? Антон перевёл взгляд на Пятифанова. Тот смотрел на него в ответ — и в тёмных глазах читался тот же вопрос. Они оба чувствовали: что-то должно измениться. И это пугало, но почему-то хотелось верить, что вместе они справятся. — Так к чему я вообще клоню, — Бяша перевёл внимание на себя, отвлекая парней от мыслей. — А айда вместе с ней, а? Я уже договорился с матерью. Он подался вперёд, глаза горели тем особенным огнём, который загорался у него только при разговорах о Лизе. — Если нужно будет, я поговорю с матерью, чтобы она с твоей договорилась. Рома приподнял брови, всем своим видом показывая, насколько идея друга кажется ему бредовой. — Ты сейчас серьёзно? На два месяца хуй пойми куда и хуй пойми зачем? — Да, — Бяша даже не моргнул. — Я не могу бросить Лизку там одну-одинёшеньку. Пятифанов длинно выдохнул через нос, глядя на Будаева как на последнего влюблённого придурка, потерявшего остатки мозгов. Скрестил руки на груди, закатил глаза и откинулся на спинку стула, всем видом показывая, что участвует в этом безумии исключительно из великодушия. — С тебя две пачки хороших сигарет. — Договор, — выпалил Бяша мгновенно, будто боялся, что через секунду парень передумает. Он уже развернулся к Антону, и в его глазах плескалась такая надежда, что отказать было физически невозможно. — Тох, а ты? Без тебя будет совсем не то. Петров открыл рот, чтобы сказать «да» сразу же, не думая, не сомневаясь, не взвешивая. Но слова застряли где-то в горле, наткнувшись на невидимую преграду. — Я поговорю с родителями, — выдавил он. Голос прозвучал ровно, даже спокойно. Но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он хотел согласиться. Боже, как он хотел. Два месяца, целых два месяца вдали от дома, от икон, от вечного запаха ладана и тяжёлого взгляда отца. Два месяца с Бяшей, с Лизой, с... Ромой. С Ромой, который будет рядом каждую минуту, каждый час, каждый день. Но Антон не позволял себе радоваться. Слишком хорошо знал: сначала нужно пережить разговор с отцом, а это всегда как пройти по минному полю с завязанными глазами. Мать — не помощник. Её слово в этом доме давно ничего не весило. Петров помнил времена, когда она ещё пыталась спорить, когда её голос звучал твёрдо, а взгляд — уверенно. Но годы молитв, бесконечных служб и безоговорочного подчинения мужу сделали своё дело. Теперь она только кивала, соглашалась и бесшумно двигалась по дому, как тень человека, которым когда-то была. Если отец скажет «нет» — это будет конец. Никакие уговоры матери не помогут, никакие слёзы, никакие просьбы. Только если сам Господь явится с небес и личным указом благословит поездку — но Петров сомневался, что даже это подействует на отца. От одной мысли, что друзья уедут, а он останется, внутри что-то болезненно сжалось. Он посмотрел на Пятифанова, тот сидел, откинувшись на стуле, и делал вид, что его всё это не касается. Но Антон видел, как он краем глаза следит за разговором. Видел, как напряглись его плечи, когда Петров сказал «я поговорю». Он тоже ждёт ответа. Сердце забилось быстрее, разгоняя по телу горячую волну. — Ты главное поговори. Уверен, всё будет норм. Такой лагерь — это же благое дело. Твои предки должны оценить. — Должны, — эхом отозвался Антон. Внутри пульсировало: «Должны, но не факт. Скорее всего — нет. Скорее всего — снова нет». Он посмотрел на тарелку с нетронутой едой. Аппетит пропал окончательно, а рядом нога Ромы снова прижалась к его ноге. Коротко, но так явно, что Петров почувствовал это всем телом. Он тяжело выдохнул. — Я поговорю сегодня же, — сказал он твёрже, чем ожидал. И внутри, вопреки всему, затеплилась надежда. Весь день Антон прокручивал в голове разговор. Каждый вариант, каждое слово, каждый возможный поворот. Он знал родителей слишком хорошо, чтобы надеяться на лёгкую победу. Знал, что просто так они не отпустят. Знал, что придётся врать — умело, красиво, убедительно, как всегда. Он репетировал перед зеркалом в своей комнате, глядя в глаза собственному отражению и примеряя нужное выражение лица, смирение, послушание, благочестивое желание потрудиться во славу Божью. Он двигал брови, растягивал губы в нужной полуулыбке, опускал взгляд ровно настолько, чтобы выглядеть покорным, но не затравленным. Интересно, они хоть раз видели моё настоящее лицо? — думал он, растягивая губы в нужной полуулыбке. — Или всегда только это? К вечеру он был готов. Ровно в семь они сели за ужин — отец во главе стола, мать напротив, Петров между ними, как всегда, в центре этого немого треугольника. Ладан ещё не выветрился после вечерней молитвы — он въелся в шторы, в скатерть, в одежду, в лёгкие. Воздух был тяжёлым, спёртым, пахло воском. Сколько ещё таких ужинов будет? — пронеслось в голове. — Сколько раз я буду смотреть в эту тарелку и считать минуты до того, как можно будет уйти к себе? Антон смотрел в тарелку и считал про себя. Раз, два, три, четыре, пять. Ровно через пять секунд после того, как отец отложит ложку, можно будет заговорить. Не раньше и не позже, иначе весь разговор пойдёт насмарку. Откуда это взялось, он уже не помнил, но помнил, как однажды задал вопрос на секунду раньше — и как потом несколько часов молился без остановки, на глазах у родителей. Будто совершил какой-то великий грех, а не помешал дожевать этому сукину сыну свою буженину. После того случая Петров у себя в комнате засекал время и пытался считать одновременно с таймером. Подстраивался, заучивал, как правильно отбивать секунды, чтобы в следующий раз не попасться в эту ловушку. И спустя пару попыток приноровился и делал это на автомате. Отец жевал медленно, тщательно, будто совершал ритуал. Мать почти не ела — просто водила вилкой по тарелке, создавая вид. Она всегда так делала, — вспомнил Антон. — Сколько я себя помню, она всегда только делала вид. Вид, что ест, вид, что слушает, вид, что вообще тут. Ложка звякнула о тарелку, что сработало как сигнал. Напоминание, что пора начинать отсчёт, и только сейчас Петров накрыло. Страх, который уже давно покинул его перед родительской ложью, вернулся. Как старый, забытый кошмар из детства — липкий, тягучий, знакомый до тошноты. Он навалился на грудную клетку, сдавил рёбра, не давая ни сглотнуть, ни вздохнуть, ни тем более заговорить. Антон зажмурился на секунду, пытаясь прогнать это чувство. «Я справлюсь. Я всегда справлялся.» — Проносились мысли в голове. А через секунду, он проглотил тяжёлый, колючий ком в горле, разлепил губы и заговорил. — Отец, матушка, — начал он, опуская глаза в тарелку. — Можно мне сказать? Отец сразу же поднял взгляд на голос, отставив поднятый стакан в сторону. Мать замерла, так и не донеся пустую вилку до рта. — Говори. Петров сделал глубокий вдох. Лёгкие наполнились воздухом, но легче не стало — наоборот, всё внутри перемешалось в одну тягучую, непонятную массу. Кишки скрутило узлом, желудок сжался, сердце забилось где-то под самым горлом, мешая дышать. Кровь прилила к вискам и застучала там тяжёлыми, глухими ударами, от которых в глазах на секунду потемнело. Внутри всё ходило ходуном — каждая мышца, каждая клетка, каждая мысль. Руки, сжимающие колени под столом, дрожали мелкой противной дрожью, и он сжал их сильнее, впиваясь ногтями в ткань штанов, чтобы хоть как-то это скрыть. Пальцы занемели, но боль помогала держаться. А голос его звучал ровно, проникновенно, убедительно. Он годами оттачивал эту интонацию перед зеркалом, пока родители думали, что он молится. Он запоминал, как нужно растягивать слова, где делать паузы, когда опускать глаза, а когда поднимать. Он доверял себе — не сердцу, не чувствам, а этой годами выверенной механике. — В школе нам рассказали о летнем благотворительном лагере. Там дети из неблагополучных семей, сироты, и нужна помощь — убирать, готовить, заниматься с ними. — Он поднял глаза на отца, задержался на секунду и тут же опустил. — Я подумал... это же дело богоугодное, помочь тем, кто слабее, послужить ближним. «Послужить ближним», — мысленно усмехнулся Антон. — Конечно. Я же так люблю помогать бродячим собакам и побитым мальчишкам. Он представил свою улыбку — ту самую, правильную, благочестивую, которую они ждут. И внутри всё перевернулось от отвращения к себе. «Служение», — продолжал он про себя, смакуя каждую букву, как яд. — Вы же точно купитесь на этот дешёвый цирк. Стоит только сказать, что я делаю это во имя Господа — и вы оправдаете всё. Даже если я убью человека, даже если я прыгну на член к какому-нибудь пастырю. Главное — добавить «во имя Его», и для вас это будет свято. Он смотрел на отца, на его каменное лицо, на мать, которая даже не поднимала глаз, и чувствовал, как внутри разливается что-то холодное, тяжёлое. Ненависть, после которой следует пустота. Такая же пустота как и в этих людях.  Вы даже не представляете, кого вырастили. Вы даже не представляете, что я о вас думаю, что я обо всём этом думаю. В гостиной повисла тишина, густая, липкая, давящая. Она заполнила каждый угол, каждую щель, каждую пору в этом доме, пропитанном ладаном и страхом. Тишина, которую никто из присутствующих не хотел нарушать. Тишина, в которой двое боялись даже пискнуть, пока глава дома обдумывал решение. Антон ждал и считал про себя. Раз, два, три, четыре, пять. Давай. Решай. Скажи «да». Дай мне уехать. Дай мне жить. Хоть немного. Шесть, семь, восемь. Я всё равно сбегу. Рано или поздно. Но лучше сейчас. С ними. С ним. Девять, десять. Отец открыл рот. — И кто ещё едет?  — Будаев. И его... друг Пятифанов. Петров старший чуть прищурился. — Пятифанов?  — Он не такой, каким его описывают, — Антон не дал ему договорить. Слишком быстро, слишком резко — и сам это понял. Сбавил тон, добавил мягкости: — Мы просто... общаемся. Он помогает мне с литературой, а я ему с математикой. Он не такой плохой, каким кажется. «Он не такой плохой, каким кажется». Господи, если бы ты знал, какой он на самом деле... Ты бы никогда не пустил меня за порог этого дома. Перед глазами вспыхнуло: Рома в лунном свете, его руки, его губы, его шёпот в темноте. Тепло, которое Антон чувствовал даже сейчас, сидя за этим холодным столом. Если бы ты узнал, какие у нас с ним отношения... Что бы ты сделал? Наказал бы меня на всю жизнь? Запер бы в Лавре, чтобы ни одна живая душа не нашла? Избил бы до полусмерти? Или просто выгнал бы, сказав на прощание: «Забудь дорогу сюда». И я бы с радостью ушёл, не оглядываясь. Отец молча смотрел на него тяжёлым взглядом, а Петров смотрел в ответ и думал: Знаешь, отец, я бы, наверное, выбрал последнее. Потому что даже на улице, даже без денег, даже голодный — я был бы счастливее, чем здесь. Потому что там есть он, а здесь только вы. Мать подняла глаза, всего на секунду, и в её взгляде мелькнуло что-то, что он не успел понять.  — Ты уверен, что это правильное общение? — спросил мужчина. — Да. Я молюсь за него, чтобы Господь наставил его на путь истинный. Молюсь, ха-ха. Я вообще больше не молюсь. Я просто открываю рот и делаю вид, когда вы рядом. А внутри считаю секунды до того момента, когда смогу сбежать. От вас. Из этого дома. Из этой жизни. — Лагерь при церкви? — голос матери прозвучал неожиданно. — Да, — Антон кивнул. — Тамошний батюшка благословил. Мы будем молиться каждое утро и каждый вечер, и я буду писать вам каждую неделю, обо всём. Отец сложил руки на столе и нагнулся чуть вперёд, будто проверял сына на прочность. Как покупатель смотрит на подержанную машину перед покупкой — выискивает ржавчину, вмятины, скрытые дефекты. Глаза щурятся, взгляд буравит, пытается залезть под кожу, в череп, в самую душу. А Петров сидел смирно и ждал ответа. Смотри, осматривай, ты же всё равно ничего не увидишь. Он знал это. Знал так же точно, как знал, что завтра взойдёт солнце. Отец был силён только глазеть. Только на словах показывать своё превосходство, раздуваясь от важности, как индюк перед курицами. Но на деле ты — пустая консервная банка. Ржавая, дырявая, ни на что не годная. Гремишь громко, а внутри — пустышка. Даже тщательно осмотрев, ты не заметишь, как я провёл тебя вокруг пальца. Потому что ты видишь только то, что хочешь видеть. Послушного сына, будущего семинариста, свою гордость. — Два месяца? — Да. — Это надолго. — Я знаю. Но я хочу... чтобы вы мной гордились, чтобы я мог принести пользу не только здесь, но и там. Чтобы... чтобы моя вера была не только на словах. Мужчина коротко кивнул, скорее больше для себя, чем для сына.  — Хорошо, но ты будешь делать то, что скажет батюшка. Будешь слушаться, не перечить, и будешь писать отчёты о каждом дне, о каждой службе. — Да. Всё будет так, как вы скажете. — Ступай. Антон быстро встал и поклонился сначала отцу, потом матери. Коротко, как учили, как положено. После чего сразу же вышел в коридор, где прислонился к стене и закрыл глаза. Ноги дрожали, а руки тряслись. Всё тело ходило ходуном — мелкая противная дрожь пробегала по мышцам, не желая останавливаться. Вот только непонятно было — от чего именно? От нервов, которые скручивали внутренности последние полчаса? Или от того, что его отпустили? На кончике языка уже чувствовалось предвкушение. Солёное, сладкое, такое живое. Два месяца свободы, два месяца без этого дома, два месяца с ними. Сердце колотилось дико, отдаваясь в висках тяжёлыми, глухими ударами. Каждый удар — как молот по наковальне. Мысли спутались в один большой клубок, без единой ниточки, которая позволила бы распутать этот хаос. Но в голове явственнее всего промелькнуло одно имя. Рома. Он улыбнулся в темноту. Тепло разлилось по груди, прогоняя дрожь, успокаивая сердце. Петров оттолкнулся от стены и неспешно пошёл в свою комнату. Завтра начнётся его новая жизнь, короткая, всего на два месяца, но — жизнь, настоящая. А эти пару ночей он просто переживёт, как переживал все остальные в этом холодном доме, который никогда не был домом. С этими людьми, которые никогда не были семьёй. Он остановился у двери своей комнаты и посмотрел назад, в тёмный коридор, уходящий в гостиную, где всё ещё сидели родители. Странно, — подумал он вдруг. — Раньше я просыпался по утрам, потому что надо было. Потому что так положено. Потому что если не встану — будет хуже. Ни разу в жизни я не просыпался с мыслью «хочу увидеть их». Ни разу. А теперь... Перед глазами всплыло сразу несколько лиц. Бяша с его вечной улыбкой и дурацкими шутками, от которых хотелось закатывать глаза, но на самом деле — смеяться до слёз. Лиза с её тёплым взглядом и тихим голосом, которая как-то умудрялась делать этот мир чуточку добрее. И Рома. Господи, Рома. Антон прикрыл глаза и почувствовал, как губы снова растягиваются в улыбке. Раньше я вообще ничего не чувствовал. Только страх, злость и пустота, а теперь... Теперь у меня есть ради кого просыпаться по утрам. Впервые в жизни. Он зашёл в комнату, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. За окном светили звёзды. Где-то там, в темноте, спал Рома, а может, не спал. Может, тоже смотрел на эти звёзды и думал о нём. Петров лёг на кровать, глядя в потолок, и позволил себе просто чувствовать. Впервые — не бояться, не прятаться, не играть роль. Просто чувствовать это новое, тёплое, огромное, что поселилось в груди. Утро наступит быстро, а потом — новая жизнь. Он закрыл глаза и провалился в сон, впервые за долгое время без кошмаров. С первыми лучами света Антон уже стоял у шкафа, натягивая привычную одежду. Руки двигались быстрее обычного — пуговицы застёгивались сами, будто тело уже знало, что его ждёт на улице. Он даже не смотрел в зеркало — просто нащупал очки на тумбочке, водрузил на нос и вылетел в коридор. На лестнице чуть не споткнулся, перепрыгивая через две ступеньки. В прихожей нашарил кроссовки, запихнул ноги, даже не развязывая шнурки — пятки придавил, и ладно. Улица встретила его утренней прохладой и запахом мокрой травы. Солнце только поднималось, золотя верхушки деревьев. Петров почти бежал, не потому что опаздывал — просто ноги сами несли. А на перекрёстке уже кто-то стоял, прислонившись к столбу, руки в карманах, взгляд в землю. Носок кроссовка методично пинал один и тот же камешек — туда-сюда, туда-сюда. Будто парень торчал тут целую вечность, считал трещины в асфальте, прокручивая в голове тысячу ответов Антона. Он сбавил шаг и уже спокойно подошёл ближе, тогда Рома поднял глаза. И в этом взгляде было всё. Немой вопрос, который он не осмеливался задать вслух, читался в каждой чёрточке: в напряжённых плечах, в сжатых челюстях, в том, как пальцы теребили мочку уха, в мелкой складочке между бровей, которую Петров замечал только когда они были совсем близко. — Ну? — выдохнул неторопливо Пятифанов. Лишь одно слово, но в нём поместилось столько надежды, столько мольбы, столько страха услышать «нет», что у Антона внутри всё перевернулось. — Отпустили. — Тихо ответил он. Лицо Парня изменилось и Петров видел это как в замедленной съёмке — как спадает маска напускного безразличия, которую Рома так старательно натягивал всё это время. Как расслабляются сведённые судорогой челюсти. Как разглаживается складка между бровей. Как уголки губ начинают дрожать, пытаясь сдержать то, что рвётся наружу, но не сдержал. Улыбка поползла — сначала робко, потом всё шире, пока не заняла всё лицо. Самая настоящая, детская, до ушей. От неё у Пятифанова даже глаза заблестели на этом утреннем солнце. Он толкнул Антона плечом. Легонько, без намерения причинить боль. Только чтобы выбить из него такую же дурацкую улыбку, и у него это получилось. Петров чувствовал, как его собственные губы растягиваются в ответ, как щёки начинают гореть, как внутри разливается именно то тепло. Они смотрели друг на друга и улыбались как два дурака у которых всё получилось. — Пошли, — выдохнул Рома, всё ещё улыбаясь. — Пошли. Они развернулись и зашагали в сторону школы. Шаг в шаг, плечом к плечу. Изредка подталкивали друг друга — то Антон заденет локтем, то Пятифанов пихнёт бедром. И каждый раз — смех, короткий, счастливый, ничем не сдерживаемый. Где-то вдалеке лаяла собака, солнце поднималось выше, обещая жаркий день. А они шли и не могли перестать улыбаться. Так они дошли до старого гаража, у которого уже вовсю заждался волнующийся Будаев. Парень метался вдоль стены, как тигр в клетке — пять шагов туда, пять обратно, руки то в карманы, то наружу, то волосы ерошит, то затылок чешет. А увидев знакомые фигуры вдали, он замер на секунду, а потом рванул к ним со всех ног. — Осторожно! — крикнул Петров, но было поздно. Бяша чуть не поскользнулся на мокрой траве, взмахнул руками, чудом удержал равновесие и врезался прямо в них, чуть не сшибая двоих с ног. После чего повис на Антоне, вцепившись в его рубашку, а потом схватил за плечи и принялся трясти его так, что у парня голова металась из стороны в сторону.  — Ну что?! Что сказали?! Отпустили?! Прошу тебя, скажи что да, скажи что да! — Бяша скрестив руки на груди, задрал голову к небу и замер в молитвенной позе.  Антон рассмеялся глядя в это перекошенное от нетерпения лицо, в эту отчаянную надежду и скрещенные руки. Он просто не мог не рассмеяться. — Пустили, — выдохнул он сквозь смех. Будаев приоткрыл один глаз и покосился сначала на Петрова, а потом на Рому, стоящего рядом. Будто проверял — правду сказали ему или бессердечно решили подшутить над ним. И не дождавшись какого-то подвоха со стороны парней, взорвался. — ДА! — заорал Бяша так, что вороны с ближайших деревьев сорвались. — Я ЖЕ ГОВОРИЛ! Он запрыгал на месте, как ребёнок, которому пообещали луну с неба. Руки взлетали вверх, ноги отрывались от земли, а лицо сияло от радости, которая накрыла его с головой. Антон смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. Рядом стоявший Пятифанов тоже улыбался, глядя на  Бяшину истерику.  — Два месяца, пацаны! — Будаев подлетел к ним и стиснул двоих в медвежьих объятиях. — Два лучших месяца жизни вместе! Петров оказался зажат между Бяшей и Ромой, чувствуя тепло сразу с двух сторон. Голова друга упиралась где-то у его уха, а рука Пятифанова прижалась к его спине. — Бяш, задушишь, — прохрипел Антон куда-то в чужое плечо, с улыбкой на лице. Будаев разжал объятия, но не отпустил их совсем — его руки тут же легли на плечи обоим, смыкая их в нерушимую цепочку. Так они и пошагали втроём к школе, тесно прижавшись друг к другу. — Вы только представьте, — Бяша радостно покачивал головой в такт шагам. — Лес, речка, костёр, песни на гитаре. Мммм... Красота! — Без тебя бы не догадались, — хмыкнул Рома. — И кстати! — Парень оживился ещё сильнее. — Лизка уже составила список, че брать с собой будем. — Список? — Пятифанов приподнял одну бровь, глядя на друга с привычным скепсисом. — Ну да! — Будаев высвободил руку и принялся загибать пальцы, чуть не спотыкаясь на ходу. — Еда, фонарики, аптечка, гитара, игры... — Он сделал паузу и с самым невинным видом добавил: — Презервативы. Петров от услышанного поперхнулся воздухом, а Рома в этот момент закатил глаза так, что, казалось, они сейчас вывалятся. — Последнее было необязательно перечислять. — Да ладно, — Бяша поиграл бровями, ухмыляясь во весь рот. — Лето, жара, любовь и все дела. Вы тоже не стесняйтесь, если чё. Я всё понимаю. — Завались, — одновременно выдохнули Антон и Рома. Будаев поднял руки в знак капитуляции, довольно посмеиваясь в кулак, и продолжил свою тираду: — Купаться будем каждый день! Там речка отличная, Лизка рассказывала. Может, даже рыбалку организуем, если мать с удочками пустит. — Он на секунду задумался, почесал затылок. — В поход сходим, сон под открытым небом, страшилки у костра, песни под гитару... — А играть то, кто будет? — перебил Пятифанов с ленивым любопытством. — Лиза! Она отлично играет, прикиньте? Ещё и на пианино шпрехает. Что она только не умеет... — Бяша мечтательно вздохнул, глядя куда-то в небо. — Попросим и тебя научить, Ромка. Только представьте: Рома Пятифанов играет на пианино. Вот ржака-то будет, а! — Господи, спаси и сохрани, — пробубнил Пятифанов, закатывая глаза. Остаток учебы пролетел так быстро, что Антон даже не успел осознать, как уже стоял посреди своей комнаты с пустым чемоданом в руках. Мать суетилась вокруг него как торнадо — залетала в комнату, вылетала, снова залетала, таская какие-то вещи, проверяя, перепроверяя, перекладывая. Петров просто стоял и смотрел, как его жизнь упаковывают в небольшую дорожную сумку. И первым делом — библия. Мать уложила её на самое дно, бережно, как реликвию, а сверху пара икон, завёрнутых в чистую тряпицу. Три свечи, завернутые в фольгу, чтобы не поломались, молитвослов, и список правил, составленный отцом собственноручно. Антон смотрел на всё это и чувствовал, как внутри поднимается знакомая, тягучая тошнота. Даже туда они запихнут кусочек от себя, который не даст забыться. Даже в двух месяцах свободы они оставляют свой след. Мать закончила с сумкой, выпрямилась и окинула его взглядом. Подойдя ближе, она поправила лестовку на его руке — дёрнула, подкрутила, чтобы сидела ровно, заметно. — Чтобы все видели, — пробормотала женщина себе под нос. Он знал, что это значит. Не для него старается, не для того, чтобы ему было удобно или хорошо. А для того, чтобы другие смотрели, кивали и говорили: «Ах, какой благочестивый мальчик, какие прекрасные родители его воспитали». Всего лишь показуха. Всё, что они делали было — показухой. Они стояли возле школы, где уже выстроились несколько автобусов, готовых увезти детей в разные концы области. Родители толпились рядом, обнимали своих чад, давали последние наставления. Отец остался сидеть в машине, даже не вышел. Просто сидел за рулём, глядя прямо перед собой, и ждал, когда эта "обуза" наконец закончится, чтобы укатить в церковь на длительную службу. Божий подарок, не иначе. Петров чувствовал его взгляд. Даже сквозь тонированные стекла, даже на расстоянии — этот тяжёлый, давящий взгляд прожигал затылок, заставлял спину деревенеееть. И мать чувствовала то же самое, поэтому не стала дожидаться, пока посадят в автобус — поспешно передала сына классному руководителю, как передают посылку, от которой хочется поскорее избавиться. — Не дай бог, нам наберут оттуда по поводу тебя, Антон, — женщина говорила тихо, но в голосе было отчетливо слышно строгость. Она поправила воротник его рубашки, пригладила несуществующие складки. — Веди себя прилежно. Как мы с отцом тебя учили. Покажи, какой ты у нас. Будь примером для остальных. Мы верим в тебя. Антон смотрел в её глаза — зеленые, пустые, такие же, как у отца. И чувствовал, как к горлу снова подкатывает кислый, тошнотворный ком. Вы верите. Вы верите в маску, в ту куклу, которую сами же и создали. А меня настоящего вы никогда не видели. И не захотите увидеть. Левая рука сама собой сжалась в кулак. Крестик, висящий на запястье, впился в ладонь горячим металлом. Петров сжимал его так сильно, что, казалось, ещё немного — и кожа лопнет, оставляя красные, пульсирующие отметины. — Хорошо, — выдавил он сквозь зубы, ровно тем тоном, который от него ждали. Мать кивнула, чмокнула его в щеку сухими, холодными губами и быстро зашагала к машине, даже не оглянувшись на последок. Антон смотрел вслед удаляющейся фигуре и чувствовал, как внутри разливается странная смесь. Облегчение — от того, что это наконец закончилось. Пустота — от того, что он снова притворялся. И тошнота — от осознания, что эта женщина, которая только что его "целовала", для него чужая. Более чужая, чем люди, которых он знает всего несколько месяцев. Автобусы гудели моторами. Дети грузили вещи, кричали, смеялись, обнимались. Жизнь кипела. Петров стоял в стороне, прижимая к груди сумку с библией и иконами, и чувствовал, как к горлу подступает то, что он так долго сдерживал. — Тох! Голос вырвал его из оцепенения. Обернувшись, он заметил Бяшу, который нёсся к нему со всех ног, размахивая руками, за ним еле поспевала Лиза, которая что-то кричала ему вслед про вещи. — Ты чего тут застыл как памятник? — Будаев подлетел и хлопнул его по плечу. — Давай быстрее, места занимать надо! Лизка уже выбрала лучшие, мы сзади будем, чтоб никто не мешал. — Игорь, не кричи, — Крылова наконец догнала его, запыхавшаяся, но улыбающаяся. — Привет, Антон. Готов к приключениям? Она смотрела на него своими тёплыми глазами, и в них не было ни капли той фальши, которой его только что окатила мать. — Готов, — неуверенно выдохнул Петров. — Отлично! — Бяша снова хлопнул его по плечу. — Осталось только Ромку дождаться. — Может, мы пока вещи загрузим? — предложила Лиза, оглядываясь на автобусы. — А кто-то один останется тут, дождётся его? — Я подожду, — выпалил Антон раньше, чем успел подумать. Друзья переглянулись. Будаев хотел что-то сказать, но девушка легонько толкнула его локтем. — Хорошо, — кивнула она и забрала у Петрова сумку. — Только долго не пропадайте. Они ушли, оставляя Антона одного. Он отошёл подальше от толпы, туда, где парковались машины. Здесь было тише, спокойнее, только редкие родители таскали вещи к автобусам. Петров прислонился к какому-то старому жигулю и принялся всматриваться вдаль, выискивая знакомую каштановую макушку. Где-то там, среди этих железных коробок, должен быть Рома. И когда он увидел знакомый силуэт, сердце ёкнуло, а ноги сами понесли вперёд. Но пройдя несколько метров, он замер. До ушей донеслись голоса, громкие, злые. Он нырнул за ближайшую машину, пригнулся, прижался спиной к холодному металлу. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать. — А кто вас просил тащиться за мной?! — сорвался злобный голос Пятифанова. — Рома, как ты разговариваешь?! — послышался после женский голос, который Антон узнал — тот самый, пьяный, шаткий, что тогда у забора. — Сколько нужно повторять, чтобы ты за языком следил! — Я сейчас покажу этому щенку, как за гнилой базар отвечают. Этот голос, он слышал впервые. Мужской, низкий, хриплый, пропитанный злобой и ненавистью. От одного этого голоса у Петрова похолодела спина. — Сюда подошел. — Да пошёл ты. — Выплюнул Рома, не боясь последствий. Антон моментально зажмурился, втягивая голову в плечи. Стоило только в голове представить эту сцену, как внутри у него всё перевернулось. Кишки скрутило узлом, руки задрожали, а лоб покрылся холодной липкой испариной. Перед глазами замелькали картинки — одна страшнее другой. Синяки на теле Пятифанова, которые он обрабатывал. Старые шрамы и порезы. А после — как он сейчас получит точно такие же новые раны «За длинный язык». Кому принадлежал тот мужской голос, Петров понял после угроз в адрес ребёнка. Он никогда не видел этого человека, но в голове он предстал перед ним как самый настоящий дьявол. Тот, кто не боится ни крестов, ни святой воды, но этот монстр не боялся ни тюрьмы, ни последствий за содеянное. Ему было плевать на всё. Послышались тяжёлые, приближающиеся шаги, от чего Антон сжался за машиной. Вцепившись пальцами в холодный металл так, что костяшки побелели и заболели. Каждый шаг отдавался где-то в груди глухим, болезненным ударом. Я не могу туда пойти. Это не моё дело. Что я вообще смогу сделать? Меня просто покалечат или убьют. Или... Мысли метались, как обезумевшие птицы, не давая принять решение. «Правильное» — то, которому его учили родители, которое говорило: оставь, это не твоё дело, ты не смеешь перечить старшим, даже если они не правы. Терпи, молись, прощай.  Или «правильное»— то, о котором кричало сердце, чтобы как можно быстрее оказаться рядом с ним. Утащить как можно дальше от этого кошмара, и не важно, что будет после. Не важно, если узнают родители об этой выходке. Ведь важно было только одно: чтобы с Ромой всё было хорошо. Это было единственное, что беспокоило его сейчас, и потом на родительском ковре, на исповеди. Если я сейчас уйду... Что с ним будет? Он представил это слишком ярко, слишком отчётливо. Кулак, врезающийся в лицо Пятифанова. Тело, падающее на асфальт, сдирающее кожу до крови. Нога, бьющая по рёбрам, по голове, по всему, что попадётся. Кровь, хрипы, сменяющиеся стонами. И никто не придёт на помощь, никто не заметит акт жестокости. — Я тебя, сучонок, сейчас научу, как с отцом разговаривать, — голос мужчины стал ближе, гораздо ближе. Петров выглянул из-за машины и увидел отца Ромы — огромный, небритый, с перекошенным от злобы лицом, который замахивался. Кулак летел прямо в голову Пятифанова, который стоял, вжав ту в плечи, готовый принять удар. И он отчетливо видел как напряглись мышцы на руке этого ублюдка. Как Рома зажмурился, готовясь к боли. Как мать стояла в стороне и просто смотрела, не двигалась, не вмешивалась. Просто смотрела, как её сына собираются избить. В этот момент внутри у Антона что-то оборвалось. Страх, который сковывал тело, ослаб. Не исчез — просто перестал быть главным. На его место пришло что-то другое, всепоглощающая ярость. Она застилала глаза, разгоняла кровь быстрее, наполняла мышцы силой, о которой он сам не подозревал. Он вскочил на негнущихся ногах и они понесли его вперёд быстрее, чем он успел обдумать дальнейший план. Мимо машин, через какие-то коробки, прямо в эпицентр этого кошмара. — Рома! Он влетел между ними в тот самый миг, когда кулак уже летел. В секунду схватил Пятифанова за руку, и рванул на себя, уворачивая от удара. Они столкнулись, чуть не упали, но Антон удержался, а после вцепился в него мёртвой хваткой и заслонил собой. — Мы только тебя ждём! — заорал он, сам не узнавая свой голос. — Ты чего так долго?! Пошли быстрее, едем уже! Он не смотрел на отца Ромы, не потому что было страшно, а потому что боялся, что если увидит это перекошенное лицо — сорвётся, кинется, сделает что-то, о чём пожалеет, хотя последние было бы враньем. Так что просто потащил парня за собой, загораживая его спиной, вклиниваясь между ним и тем, кто стоял сзади. — Антон...? — голос Пятифанова прозвучал растерянно.  — Двигай ногами! Они почти бежали. Ноги сами несли вперёд, переставлялись быстрее, чем Петров успевал моргать. Асфальт мелькал под ногами, сменяясь гравием, потом снова асфальтом. Лёгкие горели огнём, каждый вдох отдавался болью где-то под рёбрами. А в спину летели крики, но Антон не разбирал слов — они сливались в один сплошной, звериный рёв, от которого хотелось заткнуть уши и бежать ещё быстрее. Голос отца Ромы был низким, хриплым, полным такой ненависти, что у него самого пробежали мурашки по спина даже на расстоянии. Но он даже не думал оборачиваться. Вместо этого он просто тащил Пятифанова за собой, вцепившись в его руку мёртвой хваткой. Пальцы, кажется, уже занемели, но разжать их было невозможно — казалось, если отпустит хоть на секунду, Рому снова засосёт в этот кошмар. Рядом бежал сам Пятифанов, тяжело дышав. Петров слышал каждый его выдох — рваный, сбитый, с каким-то свистом. Чувствовал, как тот спотыкается, но продолжает бежать, доверившись чужой руке. Машины, люди, столбы — всё слилось в одно размытое пятно. Антон не видел дороги, не выбирал путь. Ноги сами несли их туда, где стояли автобусы, где была безопасность, где был выход из этого ада. Но он не углядел и не вовремя споткнулся. Колено пронзило болью — обо что-то задел, ударился, содрал кожу. На секунду показалось, что он сейчас упадёт, утянет за собой Рому, и они оба рухнут прямо здесь, на глазах у того, кто бежал за ними. Но парень вовремя подхватил его. Рука, которую Петров так крепко сжимал, вдруг сама сжалась в ответ, дёрнула вверх, не давая упасть. Он даже не успел осознать — просто почувствовал рывок и снова побежал. Они вылетели из-за последнего ряда машин, и перед ними открылась площадь. Автобусы, люди, смех, крики, гул голосов. Антон рванул к ближайшему автобусу, даже не глядя на номер. Нога коснулась подножки, а рука вцепилась в поручень, и только тогда он позволил себе остановиться. Сердце его колотилось где-то в горле, мешая дышать. Лёгкие разрывались, требуя кислорода. Ноги дрожали так, что, казалось, сейчас подкосятся. — Заходим, — выдохнул он, оборачиваясь к Роме. Тот стоял на две ступеньки ниже, тяжело дыша, глядя на него снизу вверх. Глаза — тёмные, огромные, с расширенными зрачками. В них читался страх вперемешку с удивлением, которые не покидали парня еще с того момента, когда неожиданно появился Петров. Но времени не было, чтобы и дальше стоять разглядывать их. Антон дёрнул его за руку, затаскивая в салон. Они прошли вглубь, и плюхнулись на свободные места — первые попавшиеся, у окна. Весь мир сузился до размеров автобусного кресла, до тяжёлого дыхания рядом, до руки, которая всё ещё сжимала его запястье. Он посмотрел на свои пальцы, которые тряслись, мелко, противно, не останавливаясь. Костяшки побелели, на ладони остались красные следы от ногтей — он даже не заметил, когда впился в собственную кожу. В груди всё горело. Где-то под рёбрами пульсировала боль — то ли от бега, то ли от того, что он только что сделал. — Антон, посмотри на меня, — голос Ромы прозвучал тихо, но он услышал его сквозь шум вокруг.  Антон поднял глаза на парня, который смотрел на него в упор. В глазах больше не было того ужаса, что мелькнул там, за машинами. От чего на душе стала гораздо спокойнее. — Ты... — начал Пятифанов и запнулся, а через секунд сглотнул. — Ты зачем полез? Он не знал, что ответить. Сказать правду? Что не смог иначе? Что увидел этот замах — и внутри всё оборвалось? Что страх за Рому оказался сильнее страха за себя? Так и не решив, что ответить, Петров просто покачал головой. — Не знаю. Просто... я не мог не полезть. Рома молчал, секунду, вторую, а потом сжал его запястье так сильно, что Антон почувствовал каждый палец. — Ты охренительный, — выдохнул парень. — Ты знаешь? От этих слов внутри у Петрова что-то качнулось. Мягко, но ощутимо — будто где-то в груди перевернулась тяжёлая, застывшая конструкция, которую он носил в себе годами. И из-под неё хлынуло что-то тёплое, разливаясь по телу горячими волнами. Антон почувствовал как запылали щеки, как кровь приливает к лицу, как горит кожа, как кончики ушей начинают предательски теплеть. Он не понимал, почему его организм так реагирует на простые слова. Но признаться честно — ему было приятно это слышать. А сердце, которое ещё минуту назад колотилось где-то в горле от страха и бега, вдруг сменило ритм. Оно билось ровно, но как-то по-новому — глубоко, наполненно, будто в груди поселилось что-то живое и тёплое. Пальцы, всё ещё дрожащие, перестали трястись. Рука, которую сжимал Пятифанов, словно впитала это тепло через кожу, через ладонь, через каждую клетку. Петров открыл рот, чтобы ответить. Чтобы ляпнуть какую-нибудь ерунду — привычную, защитную, чтобы спрятаться за ней от этого нового, непонятного чувства. Но не успел. — Вы где были? — голос Бяши ворвался в их замкнутый мирок, разрывая тишину. — Мы вас искали везде! Будаев присел перед ними на корточки, переводя взгляд с одного на другого. Лицо у него было встревоженное, взгляд бегал по их лицам, выискивая повреждения. — Вы чего такие? — спросил он тише. — Случилось что, а? Рома неожиданно отдёрнул руку. Слишком быстро, слишком резко.   — Всё нормально, — буркнул он, отворачиваясь к окну. Бяша перевёл взгляд на Антона. Тот только покачал головой — мол, не спрашивай, потом расскажу. И между ними повисла неловкая пауза. — Ладно, — парень поднялся, хлопнул обоих по плечам. — Вы это... если чё, мы рядом. Лизка места заняла, вон там, сзади. Пойдёмте, а то скоро тронемся. Он кивнул в сторону задних сидений и пошёл, не оглядываясь, давая им время прийти в себя. Петров тут же посмотрел на Пятифанова. Тот всё ещё смотрел в окно, но краем глаза Антон видел, как дёргается его кадык — сглатывает, пытается успокоиться. — Пошли, — тихо сказал он. Парень кивнул, а после поднялся, и они пошли за Бяшей. Лиза встретила их тёплой улыбкой и кивком на освобождённые места — два рядом, у окна, как раз для них. — Садитесь, — сказала она. — Я вам бутербродов взяла, а то дорога дальняя. Рядом Будаев уже разворачивал какой-то свёрток, довольно принюхиваясь. — Лизка, ты богиня! Девушка закатила глаза, но улыбнулась. Петров сел у окна, а Рома плюхнулся рядом. Их плечи соприкоснулись всего на секунду, и никто не отодвинулся. Автобус завёлся, дёрнулся и покатил. Картинка поплыла за стеклом — дома, деревья, знакомые улицы. Антон смотрел, как всё это остаётся позади, и чувствовал, как с каждым метром дышится легче. Рядом чувствовалось тёплое плечо. Сбоку счастливый Бяша, который уже что-то обсуждал с Лизой. А впереди — два месяца свободы. — Смотри, — вдруг тихо сказал Пятифанов. Петров повернул голову и посмотрел туда, куда указывал палец парня за окном. Там, в просвете между домами, висело солнце. Огромное, оранжевое, обещающее хороший день. — Красиво, — выдохнул Антон. — Ага, — ответил Рома, и чуть заметно, почти невзначай, придвинулся ближе. Автобус трясло на ухабах последние полчаса. Петров уже сбился со счёта, сколько раз его подкидывало на сиденье и сколько раз Пятифанов, сидящий рядом, придерживал его за локоть, чтобы не влететь головой в стекло. — Долго ещё? — ныл Будаев где-то сзади, уткнувшись лбом в плечо Лизы. — Потерпи, — гладила она его по голове. — Скоро уже. И правда — скоро. Автобус сбавил ход, свернул с асфальтовой дороги на грунтовку, и через пару минут они въехали в распахнутые металлические ворота. Над ними красовалась ржавая арка с выцветшей надписью: «Лагерь «Солнечный» — добро пожаловать!» — Приехали! — заорал кто-то впереди, и салон взорвался радостными криками. Автобус тяжело вздохнул и остановился прямо у ворот. Двери с шипением открылись, и наружу хлынула толпа — шумная, радостная, с рюкзаками и сумками наперевес. Антон спрыгнул на землю и чуть не упал — ноги после многочасовой тряски казались ватными, не слушались. Рядом приземлился Пятифанов, поморщился, разминая затёкшую шею. — Жопа деревянная, — выдохнул он, оглядываясь. — Неплохая жопа, — шутливо выдал Петров, заглядываясь на ту. Вокруг кипела жизнь. Родители, которым разрешили проводить детей до ворот, со слезами отпускали тех. Кто-то уже тащил вещи к корпусам, кто-то просто стоял и глазел по сторонам, как и они. — Ну чё встали? — Бяша подлетел к ним, сияя как начищенный самовар. — Пошли уже! Лизка, держись за мной, не потеряйся. — Я не ребёнок, — засмеялась девушка, но руку в его ладонь вложила. И они пошли вперед. Центральная аллея встречала их тенью высоких тополей. Деревья росли здесь давно — стволы в три обхвата, кора шершавая, потрескавшаяся. Где-то высоко над головой шумела листва, создавая прохладу даже в этот жаркий день. Под ногами — бетонные плиты, старые, выщербленные, с травой, пробивающейся в трещинах. Местами плиты съехали, и приходилось обходить дыры или прыгать через них. — Осторожно, — Рома придержал Антона за локоть, когда тот чуть не угодил в огромную дыру. — Спасибо. Они шли медленно, рассматривая всё вокруг, а посмотреть было на что. Слева, чуть поодаль от аллеи, стояла столовая. Длинное одноэтажное здание из красного кирпича, с большими окнами, за которыми угадывались ряды столов. Крыша крытая шифером — серым, выцветшим, местами с щербинками. Над входом — вывеска, написанная от руки синей краской на фанере: «СТОЛОВАЯ». Буквы кривоватые, но разобрать можно. Перед столовой — деревянные столы со скамейками, сбитые из толстых досок. Доски потемнели от времени и дождей, кое-где торчат сучки. На столах — клеёнки в цветочек, прижатые камнями, чтобы ветром не сдуло. — А вот и пункт питания, — прокомментировал Будаев, довольно потирая руки. — Чую, тут нас будут откармливать как на убой. — Тебе не повредит, — хмыкнула Лиза. Дальше аллея раздваивалась. Направо уходила дорожка к жилым корпусам, налево — к зоне отдыха. Они свернули налево — ноги сами понесли посмотреть, что там. И перед ними открылась огромная площадь, выложенная бетонными плитами. В центре — флагшток, высокий, металлический, с красным флагом на верхушке. Вокруг — ровные ряды скамеек, выкрашенных зелёной краской, местами облупившейся до дерева. — Место для линеек, — догадался Петров. — Ага, — кивнул Пятифанов. — Будут нас тут строить по утрам. — Зато вон там, — Крылова махнула рукой в сторону, — кинотеатр под открытым небом. И правда. Чуть поодаль, за площадкой, стоял огромный экран — натянутый на металлическую раму, с динамиками по бокам. Рама была ржавая, кое-где подвязанная проволокой, но выглядела надёжно. Перед экраном — ряды деревянных лавок, длинных, на двадцать человек каждая. Лавки старые, потёртые, но крепкие. — Вечером кино будут крутить, — мечтательно протянул Бяша. — Лизка, приходить будем? — Обязательно, — улыбнулась она. Дальше дорожка вела мимо высоких кустов сирени, уже отцветающей, но всё ещё пахнущей сладко и нежно. За кустами открылся бассейн. Антон даже остановился, разглядывая тот. Он был огромный, прямоугольный, выложенный голубой плиткой. Плитка местами откололась, местами потрескалась, но в воде отражалось небо, и от этого казалось, что бассейн просто огромный. Вокруг — деревянные мостки, потемневшие от воды и солнца. Несколько лежаков, выцветших до серости. И вышка для прыжков — высокая, металлическая, с ржавыми перилами. — Нихера себе, — выдохнул Рома. — Я первый с вышки! — заорал Будаев и рванул было к бассейну, но Лиза поймала его за руку. — Игорь! Мы даже не заселились ещё! — Ну ла-а-адно, — протянул он, но глаз от вышки не отводил. За бассейном начинался лес, настоящий сосновый бор. Высоченные деревья уходили в самое небо, их стволы — рыжие, в трещинах, пахнущие смолой. Под ногами — мягкий ковёр из хвои и шишек, пружинящий при каждом шаге. Воздух здесь был совершенно другой — чистый, прозрачный, пьянящий. — Дышится-то как, — Антон сам не заметил, как закрыл глаза и вдохнул полной грудью. — Ага, — тихо ответил Пятифанов. Петров открыл глаза и посмотрел на него. Рома смотрел в лес, и лицо у него было спокойное, почти расслабленное. — Пойдёмте уже, — Бяша дёргал их за рукава. — Нам ещё корпус искать. Они вышли из леса и направились к жилым корпусам. Двухэтажные деревянные здания стояли в ряд, выкрашенные белой краской. Краска облупилась, кое-где висела лохмотьями, но издалека смотрелось красиво. У каждого корпуса — небольшое крыльцо с перилами, скамейка, урна из железной бочки. — Седьмой, седьмой... — искала Крылова глазами. — Вон он! Чуть на отшибе! Седьмой корпус стоял последним в ряду. За ним сразу начинался лес — сосны подступали почти вплотную, их ветки заглядывали в окна второго этажа. Сбоку от корпуса, метрах в двадцати, возвышался странный холм, поросший травой и кустарником. — О, а это что? — Будаеа уже бежал туда. — Будаев! Ну куда ты опять?! Все пошли за ним. Холм оказался не просто холмом. Когда они поднялись наверх, стало видно — это старая котельная. Из земли торчали огромные ржавые трубы — в обхват, с заклёпками, с остатками краски. Они торчали под разными углами, создавая причудливый лабиринт. — Круто! — Бяша уже лазил по трубам. — Тут прятаться можно! — Осторожнее, проржавело же всё, — крикнула Лиза, но сама полезла за ним следом. Петров подошёл к краю холма и замер глядя вперед. Отсюда открывался вид на весь лагерь. Корпуса, столовую, бассейн, площадку для кино — всё как на ладони. А рядом, прямо у подножия холма, была небольшая полянка, ровная, укрытая от ветра деревьями. — Хорошее местечко присмотрел, — сказал Рома, вставая рядом. — На наше похоже, — тихо ответил Антон. Пятифанов покосился на него, но ничего не сказа, только чуть заметно улыбнулся. Он полез в карман, достал от туда помятую пачку, и вытряхнул одну сигарету. Чиркнул зажигалкой — раз, другой. Огонёк вспыхнул, осветив на секунду его лицо. Рома затянулся, а после выпустил дым в сторону леса. Внизу Будаев уже обнимал Лизу на фоне заката. Где-то в динамиках заиграла старая кассета — то ли «Ласковый май», то ли что-то похожее. Антон закрыл глаза и вдохнул.  Свобода пахла соснами, ржавчиной и сигаретным дымом. Они ввалились в корпус всей гурьбой, галдя и толкаясь. Внутри пахло деревом, пылью и ещё чем-то неуловимо советским — то ли старой краской, то ли временем, которое здесь будто застыло. Коридор первого этажа тянулся вглубь, по бокам — двери с номерами, написанными белой краской по трафарету. Краска местами облупилась, цифры читались с трудом. — Вы остаетесь здесь, — крикнула Лиза, заглядывая в бумажку с распределением. — Девочки на втором этаже. — А проводить? — жалобно протянул Бяша. — Встретимся через час у столовой, — коротко бросила Крылова и скрылась в толпе.  — Договорились, — В след уходящей фигуре проговори Будаев. Она ушла, забрав свою сумку, а они втроём потопали вперед. Комната двенадцать оказалась в самом конце коридора. Бяша распахнул её с ноги и влетел внутрь. — Ух ты-ы-ы! Они зашли следом. Комната была небольшой, но светлой. Два окна выходили прямо на лес — сосны стояли так близко, что ветки почти касались стёкол. Вдоль стен — две железные кровати с панцирными сетками, продавленными посередине. На каждой — тощий матрас, свёрнутое одеяло и подушка без наволочки. Между кроватями — тумбочка, обшарпанная, с вырванной ручкой. На стене — выцветший плакат с каким-то спортсменом, которого никто уже не помнил. В углу — платяной шкаф, дверца которого висела на одной петле. — Красота, — хмыкнул Рома, и пнул свою кровать, что та жалобно скрипнула. — Прям пятизвёздочный отель. — Зато свои, — криво улыбнулся Антон. Он подошёл к окну, открыл створку. Внутрь ворвался свежий воздух — пахло соснами, нагретой за день хвоей. Где-то вдалеке кричали птицы, снизу доносились голоса других заезжающих. — Я напротив вас, в четырнадцатой, — Будаев высунулся в коридор. — Ладно, пойду вещи раскидывать. Через час встречаемся. Я за вами зайду. — Он хлопнул дверью и убежал. В комнате повисла тишина, которую нарушали звуки за дверью — где-то хлопала дверь, кто-то перетаскивал вещи, смеялись в коридоре. И дыхание где-то позади — ровное, спокойное, знакомое. Антон обернулся глядя на Рому, который стоял у своей кровати и смотрел на него. Тот улыбался, самой лёгкой, едва заметной улыбкой. — Ну что, Петров, — сказал он. — Будем соседями. — Уже не впервой, — выдохнул Петров. Пятифанов хмыкнул, отвернулся, и начал разбирать свой рюкзак. А Антон всё стоял на месте и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, уютное, от такого соседства. Через полчаса, как и обещавши, Бяша ворвался к ним без стука. — Подъём! — заорал он с порога. — Столовая ждать не будет! Лиза уже там, заняла нам место. Парень схватил обоих за руки и потащил за собой, не давая даже накинуть что-то легкое наверх. — Да подожди ты! — Рома вырывался, но беззлобно. На улице уже стемнело, но территория освещалась редкими фонарями, вокруг которых вились тучи мошкары. От леса тянуло прохладой и хвоей. Где-то вдалеке играла музыка — то ли радио, то ли магнитофон у кого-то из старшеклассников. Столовая гудела как улей. Длинные очереди тянулись к раздаче, пахло гречкой, подливкой и свежим хлебом. За столами уже сидели группы — кто-то громко обсуждал первый день, кто-то молча уминал ужин, косясь по сторонам. Крылова заметив парней, махнула им рукой из дальнего угла. — Сюда! Я картошки набрала, ешьте пока горячая. Они плюхнулись на лавку. Будаев сразу придвинулся к Лизе, и уставился в свою тарелку. — Мясо давали? — спросил он с надеждой. — Котлеты, — улыбнулась она. — И компот. — Жизнь налаживается! Антон оглядел зал. За соседним столом сидели ребята из их отряда — несколько парней и девчонок, оживлённо обсуждавших что-то. Кто-то показывал фотографии, кто-то просто ржал над шутками. — Слышали? — к ним подсел парень в клетчатой рубашке, чуть старше, с нашивкой вожатого на груди. — Я Паша, ваш вожатый. Как устроились? — Нормально, — кивнул неожиданно Рома, жуя. — Завтра в девять утра линейка у флагштока. Опоздания не приветствуются. — Он хитро прищурился. — Но сегодня можете ещё погулять, территорию посмотреть. Только за территорию не соваться, там лес, заблудитесь. — А костёр сегодня будет? — спросил Бяша с надеждой. — Завтра, все будет завтра. — Паша подмигнул и ушёл к другому столу. — Лиз, пойдём после ужина погуляем? Я там местечко одно видел, вида-а-алище! — Осторожнее там, — обеспокоено хмыкнул Пятифанов.  После ужина они вышли на улицу. Вечер был тёплым, звёздным — таких Антон никогда не видел. Небо было усыпано ими так густо, что кружилась голова. Они прошлись по территории — мимо бассейна, блестевшего в темноте тёмной гладью воды, мимо площадки для кино, где уже натягивали экран, мимо флагштока, где ветер трепал красное полотно. Познакомились с парой ребят из параллельного отряда — Славой и Димой, которые уже успели найти мяч и пинали его в темноте, не обращая внимания на сгущающиеся сумерки. Бяша врубился в игру, Лиза сидела на скамейке и смеялась, глядя, как он носится за мячом. А Петров с Ромой стояли чуть поодаль, смотря на звёзды. Они бы ещё простояли хоть пару часов, но вожатые уже собирали своих детей на отбой. Зайдя в корпус и попрощавшись с Крыловой, а потом и с Будаевым, парни ушли к себе. Наспех переодевшись в первое, что попалось под руки, они легли на свои кровати. Прислушиваясь к шагам, которые то приближались, то удалялись от их комнаты. Паша зашёл, проверил, все ли на местах, пожелал спокойной ночи и вышел. Уже через пару минут весь шум в коридоре затих, оставляя место тишине и пению кузнечиков, которое пробиралось через открытое окно. Антон лежал на боку. Без очков он видел, но не так хорошо, как с ними. Так что разглядеть, спит ли парень напротив, не мог. Сон почему-то не приходил, хотя за день он изрядно вымотался и мечтал хорошенько отдохнуть перед завтрашним весёлым днём. А спустя три минуты не выдержал. — Спишь? — тихо спросил Петров. — Нет, — в ту же секунду отозвался Рома. Повисла тишина, которую нарушил только скрип панцирной сетки — Пятифанов повернулся на бок. — Антон. — М? — Ты как? Нормально? — Ага. — Не «ага», а нормально? Петров улыбнулся, надеясь, что парень этого не заметит. Как он не замечал его в полной темноте. — Нормально. Даже хорошо. Снова повисло молчание, но недолгое. Рома нарушил его первым. — Антон. — Что? — Спасибо. — За что? — Ну... за сегодня. Там, на парковке. — Если бы у меня был шанс вернуться назад, я бы поступил точно так же, — выдал Петров, зная, что это послужит куда больше, любых слов. — Спокойной ночи, Петров. — Спокойной ночи, Пятифанов. Антон закрыл глаза, чувствуя как внутри снова разлилось то самое тепло и спокойствие, которое дарило даже короткое общение с этим парнем. А стоило вспомнить, что впереди ещё два месяца их соседства — улыбка сама полезла на лицо. Сердце забилось чаще, чувствуя предвкушение. Как они снова устроят перепалку из-за какой-то ерунды. Как будут носиться по площадке, играя в мяч, и сбивать друг друга с ног. Как будут вечерами смотреть какое-то старое кино, прикрываясь тем, что их заставили. Как будут купаться в речке, остужаясь от горячего солнца. В голове промелькнула картинка: Рома стоит в одних плавках, весь мокрый, тяжело дышащий после погружения. Вода стекает по груди, по животу, по ногам. Волосы прилипли ко лбу, глаза блестят. И почему-то от этого представления тепло, которое грело сверху, стало медленно перетекать куда-то вниз. Антон почувствовал, как что-то неуловимое, но очень явное шевельнулось внизу живота. Незнакомое, странное. Такое, что он раньше не испытывал. Он распахнул глаза, а после зажмурил те так сильно, что в глазах заплясали искры. Скрестил ноги, надеясь, что это сможет помочь. Мысли путались, сердце колотилось, а образ Пятифанова никак не хотел уходить из головы. Даже спустя пару минут, он чувствовал как внутри всё ещё пульсировало то странное, тёплое, непонятное чувство, которое поселилось там после представленной картинки. И засыпая, Антон поймал себя на мысли, что это было не так страшно, как любопытно и волнительно одновременно. Это утро застало его криком Будаева на всю комнату. Петров был готов поспорить — парня слышали во всем коридоре, да что там мелочиться, во всем седьмом кампусе. От неожиданного резкого звука он вскочил с кровати как ошпаренный. Перед глазами тут же потемнело, мир качнулся, и он резко плюхнулся обратно, под отборный мат Пятифанова. По телу разгонялось сразу два чувства: злость на раннее пробуждение и дикая радость, что Бяша все-таки не стал его соседом. Хотя это, блять, никого не уберегло. Два других парня теперь имели счастье лицезреть вечно заведенного Будаева каждое утро. — Сука, Будаев, я тебе язык к хуям собачим отрежу, если еще раз услышу твой голос до того, как открою глаза. Антон был согласен с каждым словом Ромы, так что не стал бы мешать парню, если тот решит воплотить угрозу в реальность. — Нехуй спать до обеда! — пропел Бяша достаточно громко, чтобы соседи за стенкой тоже проснулись. А после задвигал бёдрами в каком-то диком, немыслимом танце. — Поднимайте свои булки и трясите ими! Петров перевел взгляд с этого зрелища на сонного Пятифанова, который смотрел на происходящее абсолютно непонимающими глазами, — и комнату заполнил его смех. Рома с недовольным лицом схватил подушку и накрыл голову, надеясь, что это заглушит шум. Но по тяжелому, сдавленному крику, который донёсся из-под подушки, было понятно — не помогло. А Будаев, который решил идти до конца, запрыгнул на друга сверху и начал щекотать того. С высунутым языком и довольным лицом. И тут Рома не выдержал. Парень зашелся в смехе — громком, заливистом, неконтролируемым. Задергался, закувыркался под телом Бяши — пытался то ли вылезти, то ли скинуть его на пол. Получилось второе. Вот только на пол полетели оба: и Будаев, и сам Пятифанов, который не удержался за край кровати. — Ахахахахах! — Петров валялся на спине и крутился из стороны в сторону, не в силах остановиться. Он не замечал, что футболка задралась до самой груди, что очки слетели куда-то на пол, что по лицу текут слёзы. — Я убью вас обоих! — донеслось громко с пола, и в голосе Ромы не слышалось ноток сарказма. Антон перевернулся на живот, глядя на них сверху вниз. Бяша сидел на Пятифанове верхом, оба растрёпанные, красные. — Доброе утро, — выдавил Петров сквозь смех. Остаток утра прошёл более-менее спокойно. Насколько это вообще было возможно в компании Будаева. А потом начались формальности. Линейка у флагштока, где вожатый Паша пересчитывал детей и раздавал указания. Завтрак в шумной столовой, где Бяша умудрился познакомиться ещё с кем-то за пять минут. Экскурсия по территории, на которой Антон уже всё запомнил, но всё равно ходил, слушал и улыбался. После экскурсии детей отпустили — проводить время как хотят. Лиза с Будаевым отправились показывать дорогу к речке Славе и Диме. А Петров с Пятифановым пошли искать умывальники. Солнце пекло уже не по-детски. Воздух плавился, рубашка липла к спине, и хотелось только одного — холодной воды. Много холодной воды. Умывальники нашлись минут через десять блуждания по территории — длинный ряд ржавых раковин под открытым небом, спрятавшийся за кустами сирени. Вода была ледяной. В жару — то, что надо. Рома открыл ближайший кран и принялся умываться. Зачерпывал воду ладонями, лил себе на голову, а после тряс мокрыми волосами, разбрасывая капли во все стороны. Антон отступил на шаг, спасая рубашку, и этот жест не ускользнул от внимания Пятифанова. Тот развернулся боком, глянул на Петрова, и через секунду его лицо озарила хитрая улыбка. Та самая, от которой Антон уже научился ждать подвоха. — Только попробуй... Не пришлось гадать, что именно задумал парень. Петрову иногда казалось, что он может предугадать все действия или слова Ромы наперёд, стоит только взглянуть на его лицо. Особенно в глаза, которые выдавали его, сколько бы он ни старался скрываться. Но вот с реакцией Антону не повезло. Даже зная, что последует через секунду, он не успел увернуться от воды, направленной прямо в него. Или не захотел? Убеждая себя, что просто не успел среагировать. Рома ладонью зажал кран, заставляя воду бить фонтанчиком, и умело направил струйку ледяной воды прямо в грудь Петрову. Рубашка намокла мгновенно, шорты покрылись мелкими каплями. Даже очки попали под раздачу. — Ты охренел?! — выпалил Антон, прикрывая очки ладонями. — Ха-ха, да ладно тебе, — смеялся Рома. — Не сахарный, не растаешь! Но даже почти полностью намочив парня, он не останавливался. Антон пытался закрыться, отойти, но это было бесполезно. Тогда он сделал то, что подсказывал чувство внутри. Вместо того чтобы отступить, шагнул к соседнему крану, открыл его и попытался провернуть тот же трюк. Вот только его попытка намочить Рому обернулась провалом — вода брызнула прямо на него самого. Намочила волосы, залила очки окончательно, и всё это сопровождалось не сдерживаемым смехом со стороны Пятифанова. Этот смех только раззадорил, и поддавшись желанию, Антон схватил Рому за шиворот чёрной футболки и дёрнул к себе. Когда тот оказался достаточно близко, Петров ухватился за его шею и, приложив все силы, нагнул головой под кран. Второй рукой зачерпывал воду и плескал на живот, под собственный хохот. — Да че ты? — выдыхал он сквозь смех. — Не сахарный, не растаешь! Пятифанов пытался вырваться, но даже при всей своей силе не мог — смех мешал, расслаблял, делал беспомощным. Но спустя пару секунд, он резко перехватил руку Антона. Выскользнул из захвата, поймал его второе запястья и сжал. Крепко, но не больно. Держал перед собой, глядя прямо в глаза, и улыбался краешком губ. — Ты в курсе, что сейчас похож на мокрую крысу? — выдохнул он. — От такой же слышу. — А чё, своё придумать никак? — Замолчи, Лариска. — Кто-кто? — Пятифанов сощурил брови.  — Проехали. — Антон закатил глаза. — Чебурашку надо было смотреть. Он попытался сделать шаг назад, но руки, державшие его, не позволил отойти даже на сантиметр. — Отпусти уже, — тихо сказал Петров. Но на самом деле, он не хотел, чтобы Рома даже ослаблял хватку. Не хотел, чтобы отпускал, и отстранялся вовсе. И это было впервые. Раньше прикосновения Пятифанова вызывали у него тошноту и омерзение, потом стали привычными — чтобы позлить, чтобы напомнить о себе. А сейчас... сейчас они были чем-то другим, ноеобходимыми. Чтобы почувствовать себя лучше, безопаснее, чтобы успокоиться, разделить радость или грусть. Но никогда раньше Антон не задумывался о том, чтобы продлить этот момент. Не думал о том, чтобы это не заканчивался, не так быстро. Прямо как сейчас. Рома усмехнулся, разжал пальцы и отошёл, как ни в чём не бывало. Заправляя мокрые пряди за уши, тем самым открывая лицо полностью и давая рассмотреть каждый шрам, каждую линию челюсти, каждый изгиб. — Пошли переодеваться, — бросил он, отворачиваясь. — А то если Паша застанет нас такими, ох не поздоровится. Антон кивнул в спину и пошёл за ним, всё ещё чувствуя на запястьях тепло его пальцев. Они шли к корпусу молча. Мокрые, взъерошенные после этой дурацкой водяной битвы. Солнце пекло, но лёгкая прохлада от мокрой одежды делала жару почти приятной. Пятифанов шёл чуть впереди, закинув голову, и жмурясь от солнца. А Петров плёлся сзади, глядя на его спину — на то, как мокрая футболка облепила плечи, как вода стекает по шее, теряясь в воротнике. Чего я на него смотрю? — мелькнуло в голове, но ответа не нашлось. В корпусе было непривычно тихо и прохладно. Ни одного голоса, который намекнул бы, что в здании они не одни. Даже второй вожатый куда-то запропастился — видимо, помогал Паше усмирять детей, у которых, кажется, было большое шило в заднем проходе и неутолимое желание на великие подвиги. И тут Антон поймал себя на мысли, что размышляет о странном: как люди вообще добровольно идут работать вожатыми? В лагеря, в сады, в школы? Дети же всегда проблемные. Кто-то сильнее, кто-то слабее, но каждый способен довести до седых волос. А ответственность, которая ложится на плечи... Она хватается маленькими ручками за шею и душит, не давая расслабиться ни на секунду. И это чувство не отпускает даже после работы. Если твоя профессия связана с детьми, всё, что с ними случается, касается тебя. Хочешь ты того или нет. От этих мыслей внутри разрастался липкий, холодный страх. Не перед работой вожатого — перед тем, что ждёт впереди. Взросление, ответственность, жизнь, в которой не будет родителей, готовых подстелить соломку. Пока ты ребёнок, за тебя отвечают они, они же учат справляться с этим грузом. Но что делать, если даже они не могут? У кого учиться? Где взять гарантию, что в будущем тебя не сожрут с потрохами? Сколько бы Петров ни рисовал в голове картинки побега и новой жизни, в конце всегда настигала паника. Вопросы, на которые нет ответов: Где ты будешь брать деньги? Работать? А тебя возьмут без опыта и рекомендаций? Жить собираешься на вокзале или в заброшенных домах, отогревать там свою шкуру? А если встретишь кого-то? А если поймают? Тогда от тебя даже крестика не останется. Может, проще сдаться? Плыть по течению и надеяться, что само изменится? Лежать неподвижно на этой неудобной кровати и ждать? А после — пустота. Та самая, которая поглощала всё желание бороться. И сколько бы Антон ни пытался с ней бороться, она всегда побеждала. А потом всё по новой — резкий прилив надежды, который гас от первого же удара, который он наносил себе же сам. — Ты там долго стоять собрался? Голос Ромы выдернул его из мыслей, как спасательный круг из трясины. Петров поднял голову и увидел, что стоит в дверях комнаты, даже шага не сделав внутрь, а Пятифанов уже посередине, и смотрит на него с недоумением. Антон мотнул головой, прогоняя остатки липких мыслей, и переступил порог. Он подошёл к кровати и тут же замер, как статуя. На ней лежали ровной стопкой чужие вещи. Петров через секунду обернулся к Роме, который стоял спиной, стягивая через голову мокрую футболку, и делал вид, что ничего не происходит. Даже спустя несколько долгих секунд не повернулся, и пришлось обращаться напрямую. — Это ещё что? Пятифанов обернулся, скользнул взглядом по вещам на кровати, а потом перевёл его на Антона. — Одежда, — коротко ответил Пятифанов, и уставился на Петрова как на полоумного. — Я подозревал, что у тебя нормальных вещей никогда не было. Но чтобы ты не знал, как они выглядят? — Я не об этом. Что они делают у меня на кровати? Если это твоё, то убери к себе. — Я их для тебя взял, имбецил. — Рома закатил глаза и тяжело выдохнул. — Ты в своих шмотках выглядишь крипово, и мне не хочется, чтобы за мной ходил мальчик из церквушки. — Он сделал паузу и добавил с нажимом: — Так что давай переодевайся быстрее. Пока я сам тебе не помог снять этот... пиздец. Антон открыл рот, чтобы возразить, но почему-то не смог выдавить ни слова. Вместо этого он посмотрел на вещи, потом на свою мокрую рубашку, потом снова на вещи. Не решаясь прикоснуться к ним, даже свою мокрую одежду снять. — Там шорты ещё есть, — добавил Пятифанов уже спокойнее. — И трусы, кстати, тоже.  Он отвернулся, давая возможность переодеться без свидетелей. Петров стоял и смотрел на эту кучу обычной, нормальной одежды, и чувствовал, как в груди разрастается уже знакомое тепло. То, что он не мог объяснить словами, но прекрасно ощущал каждой клеткой. А ещё — благодарность, огромную, тёплую, почти болезненную. Рома, кажется, даже не думал о том, какой это жест на самом деле. Для него — просто «возьми нормальные шмотки», а для Антона — что-то из ряда вон выходящее. Он быстро стянул мокрую рубашку и натянул чёрную футболку. Та оказалась на размер больше, и свободно висела на плечах — и ему это нравилось. Шорты, когда-то бывшие серыми спортивными штанами, тоже болтались на бёдрах, но резинка держала их на месте. — Вот теперь совсем другое дело, — послышалось за спиной. Петров, не оборачиваясь, вышел из комнаты и зашагал в туалет, где над раковинами висело зеркало. Встал напротив него и вгляделся в отражение. На него смотрел такой же парень, те же волосы, те же глаза, те же очки. Но что-то отличало их. И дело было совсем не в одежде. — Так тебе намного лучше, — Рома стоял в дверях, опершись о косяк, и разглядывал его с лёгкой улыбкой. — А раньше я выглядел не очень? — Антон приподнял бровь. — Это будет мягко сказано. Пятифанов шагнул внутрь, и его взгляд скользнул с лица Антона на левую руку, туда, где запястье всё ещё обвивал тёмный потёртый шнурок с крестиком. — А эту хуйню ты даже тут будешь таскать? — он кивнул на лестовку. Петров посмотрел на свою руку. На верёвку, которую носил вечно, которая въелась в кожу, стала частью его, его кандалами. — Ты же её даже во сне не снимаешь, — Рома подошёл ближе, оставляя между ними всего шаг. — На кой хер тебе её тут носить? — Не знаю, — Антон провёл пальцем по кожаной поверхности. — Надо, наверное. «Надо, наверное» — Он ответил не думая, на автомате. Даже не допустив мысли о том, чтобы снять этот долбаный шнурок и закинуть на дно сумки, к библии, свечкам и молитвослову. — Кому надо? — тихо спросил Пятифанов. — Твоим родителям? Так тут их нет. И это было правдой. Простой, очевидной, развязывающей руки. — Попробуй, — голос Пятифанова звучал тихо, но в нём не слышалось давления, скорее предложение. — Если что, обратно намотаешь. Петров смотрел на лестовку, а потом медленно, дрожащими пальцами начал разматывать. Виток за витком, узел за узлом. Последний виток — и лестовка упала в ладонь, лёгкая, почти невесомая. И тогда он выдохнул, тяжело, длинно, будто держал воздух в лёгких все эти годы. Сжал украшение в кулаке и поднял глаза на Рому, который все это время смотрел на него. — Ну? — Как будто... — Антон запнулся, подбирая слова. — Как будто дышать легче стало. — Ну и слава богу, — хмыкнул Пятифанов и хлопнул его по плечу. — Погнали, а то нас наверное уже потеряли. Он направился к двери. А Петров задержался на секунду, посмотрел в последний раз на лестовку в своей руке, сунул ту в карман шорт и вышел следом. И с каждым шагом, с каждым вздохом, ему становилось легче.