ПОЕДИНОК

«Что-то ошибочное есть во всей концепции денег...»

Уильям С. Берроуз, «Дезинсектор!»

Для них лично день начался с лужи кровавой блевотины на вымощенном плиткой полу, забрызгавшей ноги рассевшегося там же Себастьяна. Пару капель попали и на такую же грязную футболку Кими, склонившегося над этой лужей. Извини. Я не хотел, Кими. Финн утирает рот рукой и заново берется за дело, пытаясь забраться так же глубоко, ведь терять уже в буквальном смысле нечего. Желудок пуст. В нос ударяет омерзительный запах желчи и железа, липкая, отвратительно теплая масса растеклась по полу и заползла в глубинные трещины плитки, покрывая багровым слоем всю пыль и ржавый налет. Но при виде этого у Себастьяна лишь сильнее тянет возбуждением, он яростно хватается за белые волосы, заставляя отпрянуть и скользнуть назад, из-за чего Кими едва не задыхается, но закрывает глаза и следует за рукой. От яиц до нижней губы тянется вязкая, желтая, как тротил, слюна. Запах рвоты будто усиливается и проникает в мозг, в каждую забрызганную клеточку кожи на ногах, въедается в старую футболку, в заскорузевший плиточный налет. Себастьян запрокидывает голову в экстазе, поджимая голову Кими между бедер, кусает губу до крови и сжимает веки до боли. И стонет, держась так долго, что другой начинает шлепать по полу, чтобы его отпустили. Кими сплевывает на пол и вдыхает так глубоко, как при рождении. Будто его еще раз вытащили на этот свет. Горло неприятно саднит, в голове стучит напряжение. Отдышавшись, он снимает футболку и бросает в лужу рвоты. Ткань уже никогда отстирать от желтизны. Осталось лишь завернуть в пакет, написать на нем «ИСПОРЧЕНО НАВСЕГДА» и выбросить. Возможно так бы стоило поступить и с ними, а не только с куском ткани. Кими садится на закрытый унитаз, глядя на Себастьяна. Свободного, как птицу и заширенного, как наркомана. Ему плевать на все, блевотина растекается по ляжкам, щиплет, а он лишь поджимает ноги ближе к себе. Кими шмыгает и наклоняет голову, с подбородка течет слюна, на глазах проступила пелена слез. Нет, он не плакал, точно нет. Представляешь, если бы я захотел откусить тебе член и смыть в унитаз. Себастьян фыркает, не поднимая запрокиданной головы, и улыбается. Канализация забьется. Они не знают сколько сидят в этой ванной, на этом замызганном полу, в этой отвратительной вони. Казалось будто собственный шум мозга начинает эхом отдаваться от этих белых бетонных стен, вымощенных мелкой плиткой. Кое-где со сколами и трещинами. Себастьян начинает насвистывать мелодию "Марша Тореодора". Такая неиспорченная музыка и здесь, в этом адском мраморном котле. А ты был сегодня хорош. Себастьян уже долгое время был бойцом одного из подпольных клубов города. Известен лишь тем, что никто никогда не знает, откуда и когда он придет. Он лишь дает поединок. Один раз в неделю и с кем придется. А Кими наблюдает за этим из тени. Заведует их деньгами. Знает, когда и сколько ставить. Знает, как на бетонном полу ломаются носы, крошатся в мелкую пыль пальцы рук и костяшки. И пол становится красным, как глаза неистового в этот день на ринге. Эта одержимость, прийти, дать бой один раз, остаться ни с чем или быть в выигрыше. И уходить, уходить. Отбывать на грязном кафеле, в рвоте, в собственной или в чьей-то еще. Где Марк? Себастьян тут же прекратил насвистывать оркестровые мелодии. Он сел. Сидит, ублюдка кусок. Система была устроена так, что бои не были единственным доходом. Но тем не менее, они вдвоем следили за тенденциями, за местами проведения. Они знали и понимали этот язык, что за словом "вечеринка" в любом заведении каждый четверг в 12 часов ночи значит совсем не то, что подразумевалось бы. Это был код для дешифровки. Есть деньги? Кими таращится в пол, странно сощурясь, улыбается своему кривому отражению в зловонной луже, просочившейся сквозь футболку. Денег нет. Отвечает он Себастьяну, и его взгляд скользит по его телу и по собственному. Искалеченное и напряженное тело бойца больше походит на отлитую бронзу, а он сам — на что-то бесхребетное и вязкое. Белая масса с голубыми глазами, белыми волосами и багровыми синяками. Их роднило то, что они неразлучны. И Несчастнее сиамских детей-близнецов. И если взять огромный разделочный нож и отсечь одного от другого ничего хорошего не выйдет. Про Кими сказать было почти нечего. Но про Себастьяна.. простой но ведь и такой неясный, как закон оккультизма, имеющий внизу страницы надпись "НЕ ИМЕЕТ НАУЧНОГО ОБОСНОВАНИЯ". На ринге он походил не на борца, а сравнивался с натравленным бойцовым псом, исчерченным ссадинами и ранами. И стоявшим до последнего, даже если в конце поединка у его соперника находили подвязанные бинтами к кистям железные пластины и тяжелые гайки, что затягивают на балках машинных конструкций. Он не боялся ничего. Потому что страх это прерогатива либо слабых, либо еще живых. Никто не знал его до боя и после, он приходил из полумрака, в нем же и растворялся. Зато все в местной больнице знали его. Имя, фамилия, группа крови, резус-фактор. Потому что все же случалось, когда он падал и боялся что не встанет уже никогда. Но его снова и снова вытаскивали, а он продолжал бороться. Все так же. Раз в неделю. Где и с кем придется. Как-то раз он перенес тяжелый удар в лоб металлическим кулаком, чуть не упав замертво. Он состоял на учете в психиатрической клинике, где весь персонал знал его по имени, когда он забитый приходил туда, а выходил пританцовывая, держа рецепт на очередной препарат. В прочем, если вернуться к основным их занятиям, то их было немного. Это был назначенный четверг. Толпа бушевала, набивалась кучей зловонных животных в тесный подвал, собираясь в форме круга. Голый, круглый, бетонный ринг. Все свистели, куча распаленных свиней. И выходит сегодняшний соперник Себастьяна, протискивается из толпы. Кими бьет грубой дрожью. Где он? Тот срывается с места, расталкивая толпу наркоманов и алкоголиков, стараясь выбраться из этого сгущения. Крики несутся вслед, кто-то сыплет проклятиями, кто-то падает на пол, сбитый им же. Кими устремляется из подвала наверх, где гудит такая же толпа, только скорее всего не знающая, что происходит внизу. Он толкает дверь и выбегает на улицу, где небо уже сгустилось в темно-синюю полосу. Кими бежит без оглядки, прибавляет шаг. Хрипит, останавливаясь, но потом продолжает, пока горло не начинает драть изнутри. Он огибает четвертый поворот на магистраль и бежит на мост. Себастьян точно там, он не предполагал. Знал это. Так и оказалось, на выезде по мосту было оживленное движение, Себастьян сидел у стальных прутьев на краю моста, противоположно той стороне, где был Кими. Эй! Он наступает на проезжую часть. Автомобиль тормозит перед ним, сигналя на всю улицу. Но Кими не останавливается, стараясь пересилить звук проносящихся мимо машин, гудение и ругань. СЕБАСТЬЯН! Он не отзывается. Кими ступает на вторую полосу, вынужденный надрывать глотку снова. СЕБАСТЬЯН!! Кими перескакивает на встречку, где уже появляется большая удача быть раздавленным. Кто-то все же решает остановиться. Он проходит еще одну полосу и их разделяет лишь одна. Ему ничего не остается. Вскарабкавшись на капот остановившегося перед ним автомобиля, Кими перелезает на крышу и оттуда прыгает, приземляясь на асфальт у тех прутьев, где сидит Себастьян. Кими не бросается с криками. Он вообще никогда так не делает. Лишь глубоко, почти рассерженно вздыхает, плюхается рядом и смотрит на закатывающееся за горизонт солнце, как его красные лучи пронизывают антрацитовые облака. Они разглядывают и купающихся в озере вдали. Никто не останавливается, даже если бы они были самоубийцами. Жизнь продолжает вертеться вокруг них, когда они принимают решение оцепенеть, томиться на асфальте, как вышебленные пулей мозги. В тот четверг они так и не появились. На другой день ничего не было иначе. Те же полы, обшарпанные стены психиатрической больницы, длинные коридоры. Те же пациенты, «психозы», истонченные в борьбе с психиатрическими заболеваниями. Украденные транквилизаторы в кармане халата, покрытого слоем сырой желтизны, кусочки пищи, въевшиеся в тонкую ткань. Они совершали обходы по отдельности, только так им предстояло разъединиться. Потом соединиться заново. Ловя взгляд Кими, на противоположном конце коридора, тот кивал в сторону туалета для инвалидов. И они заходили в просторную, заплеванную комнату без окон. Едва ее успели помыть от чужой мочи и рвоты. Было две отдельных кабинки, равных по величине. Туалет психиатрической больницы. Кими бросил это на выхвате. Он приподнял свой халат, расстегнул дешевый ремень с лопнувшей кожей и ширинку. Себастьян запер дверь кабинки изнутри, Кими сидел, притянув его поближе к себе, развязывая шнурки на его санитарной робе, которую он надевал поверх футболки. Оставшись голым по пояс, Себастьян перекинул одежду через стенку кабинки. Начиная и заканчивая они никогда не шумели. Не потому что не хотели, чтобы их застукали, а потому что причин наделать шума не было. Для них конкретно ничего не происходит. Наклоняя голову вниз, рыжие волосы спадают на лоб, приклеиваясь к нему на пот. Кими зашел так резко и глубоко, что себастьян не сдержался. Ты что, хочешь мне хуем кишки пропороть? Сделать мне дыру в кишечнике? Кими останавливается, недоуменно встречая полубезумные глаза, обернувшиеся со спины на него. Себастьян отворачивается, тупя в белый потолок туалета, глядя словно в бесстыжие глаза(боже! почему ты оставил меня?). Вот будет у меня там дыра, заражение, я истеку кровью и умру. или у меня будет гангрена. назвать бы эту прогнившую погань твоим именем.. Кими тихо вздыхает. Пиздел бы ты поменьше, и цены тебе не было бы. Себастьян фыркает и Кими продолжает действовать. Он видит вцепившиеся в его бока пальцы, но все происходит будто не с ним. Как за стеклянной витриной, Себастьян просто выключен от процесса. Просто руки Кими, которые уже стали удавкой на его шее. Одна рука осталась на талии, а другая сжимала его шею. Себастьян перестал дышать, но и не вырывался, он мог лишь обмякнуть, но никогда не сопротивляться. Знаешь, почему родители прячут конфеты от своих детей? Кими останавливается, лезет свободной рукой в карман спавших штанов. Неет.. просипел Себастьян, он уже почти сдался. За спиной раздался характерный хлопок и Кими поднес к его носу флакон, отпуская его шею, возвращая возможность дышать. и машинально себастьян делает глубокие, резкие вдохи. вонь попперса ударяет по слизистой, вещества бьют в мозг раскаленной кувалдой. и вдруг Себастьян начинает чувствовать всё наоборот слишком ярко, он болезненно стонет, когда Кими тоже вдыхает эту дрянь и решает заканчивать с этим. они вторили этому крику за стеной, топоту по коридору, истеричному смеху. это было частью их экосистемы, как шум прибоя для романтических героев. они заржали и застонали одновременно когда кто-то снова загоготал в коридоре и пробежал по нему. это было отпущением. способностью почувствовать то, что обычно проходит мимо. запах пота и психиатрической больницы смешался с вонью попперсов. они уже приходили в себя, одеваясь, выходили из кабинки. вещество испарилось из флакона, впившись во все вокруг, и он полетел в мусор. Кими уже выходил, когда Себастьян встал у крохотной раковины. из его носа бежала красная струйка, стекала по подбородку и вниз по одежде. Черт. Он зажимал нос, запрокидывая голову вверх. Ты иди, я скоро выйду. и Кими вышел, думая о том, что психиатрическое отделение это то, где видишь кровь реже всего, но оно не менее страшное, чем другие. *** Когда к ним привозят очередного пациента психиатрической клиники, Себастьян здоровается со всеми. Обращается приветливо с врачами, с другими санитарами. И все улыбались ему, потому что он нравился всем, кроме пациентов, которые норовили вырваться из кресла лишь при его виде. Или при ощущении его в этом здании. Нет, ну ты представляешь, недавно так разошлись.. слышится скрип затягивания ремней, пациентка с шизофренией дергается, лепечет что-то бессвязное, пытается вырваться. Бабки до утра косили. Кими продолжает говорить, методично натягивая латексные перчатки. Себастьян держит ее за голову, она едва не вырывается, на что они не обращают никакого внимания. Живая мебель, что дергается при одном их виде в страхе, занесенном во всех этих пациентов с появлением Себастьяна на его рабочем месте. Кими заталкивает ложкой в рот пациентки непонятное месево, пахнущее фруктами и мясом. Его лицо не меняется и он продолжает говорить. В этот раз тебе нельзя проиграть, а то с нас содрали столько, сколько мы получаем за один выигрыш. Он снова зачерпывает жижу из тарелки и заталкивает в рот. Все бежит по рукам, по робе, тот вытирает ей рот рукавом. Потому что мы не расписались в бланке. Еще одна ложка, все снова валится изо рта, но в руках Себастьяна тело обмякает и он разжимает ей челюсти. Грубо, но они не гнушались ничем. Видите ли, мы забыли поставить подпись в бланке. За то что действительно кормили их. Кими изображает нерадивое начальство, кривится от вида этой гнусной больной рожи перед ним, замызганной в непонятной субстанции. А то что они нихрена не жрут это не проблема. Лишь бы содрать денег больше. Вторит Себастьян. У них была пачка из таких «психозов», которую нужно было обслужить немедля, за пятнадцать минут на одно тело. Только начальство не учитывало то, как яростно психбольные стараются вырваться из их рук. Но перерыв все же наступал, небольшой, ведь время стоит денег. В перерывах на работе они в столовой психиатрической больницы брали часто только хлеб и джем. Зачерствевшего куска хлеба, покрытого густой розоватой массой с прожилками хватало, чтобы утолить появлявшийся голод. Пойдем сегодня в «Глотку»? Сэкономленых на еде денег хватало чтобы после работы заходить в бар. Таким местом и был бар «Перерезанная глотка» напротив баптистской церкви(туда они за всё время тоже успели заглянуть) за последним поворотом на магистраль и большой мост, перекинутый через захламленное озеро. «Глотка» был таким же баром, черным, нуарным и дешевым, таким же, как и их город. Черный, нуарный и дешевый. Они пили что-то совсем недорогое, обычно разбавленную водку или бренди, курили сигареты, купленные поштучно у пациентов той же психиатрической больницы. Говорили обо всём на свете. Обсуждали возможность перестать драться и обслуживать безумцев, пересесть на продажу "пороха". Но Кими сказал, что рано или поздно любой барыга пробует свой товар и садится на него. Наркозависимость была для них роскошью, поэтому они перебивались алкоголем, сигаретами, транквилизаторами и антидепрессантами. Но никогда не наркотой, как они привыкли полагать. Ну я прихожу, такой, этот(пациент в больнице), начинает трястись. Ну я его спрашиваю в чем дело. Кими затянулся, кашлянул и продолжил. А он говорит, мол, я не хочу чтобы он в смысле, ты, приходил к нему. Себастьян начинает смеяться, потому что Кими корчит испуганную рожу того «психоза». А я отвечаю, хорошо, мол, поговорю с ним. И так они курили, пили, смеялись, рассказывая всякую чушь. И вечер в баре «Перерезанная глотка» они разбавляли всегда, ведь кроме них никто туда почти не ходил. ДОПИВАЙТЕ, МЫ ЗАКРЫВАЕМСЯ! Все проходимцы уже покидали заведение, пока эти двое еще сидели. Владелец «Глотки» вышел чтобы протереть засранные столы. Обычно им удавалось выпросить недобитую бутылку водки или абсента. Потом они шли и растягивали ее на всю ночь, заливали алкоголем вещества, курили и только под утро шли спать. Обычно проходило несколько дней попойки, кайфа и ебли, после чего они шли зарабатывать, а цикл после повторялся. В какую то ночь они не спали совсем. И Себастьян смотрел в эти глаза напротив, застланные алкогольной пеленой, будто экссудатом, собравшимся под веками. Пытался прочитать, что написано в них. Весь характер Кими походил на акт убийства, но совершенный из милосердия. Когда сбив животное на магистрали, проходящей через перелесок, оно начинает мучительно умирать из-за перебитого хребта. И его характер – это пуля из огнестрельного оружия, прекращающая страдания. Невыпущенная, приклеевшаяся к барабану изнутри. Сплавившаяся с ним в одно целое. Все Себастьяну в Кими напоминает омерзительную красоту пузырящейся гнили. Тот, будучи обкуренным, кажется Себастьяну самым любимым существом в мире. Когда Кими обнимает его за шею и шепчет на ухо. Извини.. мы стали рабами секса, алкоголя и веществ... Себастьян прощал всё.