Лунный лотос не цветёт

Он перенёсся в свою лабораторию не с привычным мгновенным переходом, а с едва заметной задержкой, как будто физическое пространство Сумеру неохотно принимало его обратно после того вечера. Воздух здесь пах стерильностью, химикатами и тишиной, такой густой, что она давила на уши после тёплых, живых запахов её кухни - вина, дерева, еды и её собственного, едва уловимого аромата сумерской розы, смешавшегося с запахом её мокрых волос. Дотторе снял белое пальто, повесил его на безупречно пустую вешалку, и только тогда опустился в своё кресло за центральной консолью. Экран наблюдения над домом Тэнсей был активен, но он не смотрел на него. Он смотрел в пустоту перед собой, на отражение холодного света ламп в полированной поверхности стола. В его уме, обычно занятом исключительно расчётами, формулами и стратегическими построениями, крутился необычный набор данных. Не цифры. Впечатления. Мокрые волосы цвета грозовой тучи. Капли на бледной коже, сверкающие в лунном свете. Дрожь в её пальцах, когда она взяла бокал. И тот взгляд - ни страха, ни ненависти, а сложной, раненой отстранённости, которую он, к своему удивлению, захотел устранить. Он сталкивался с подобным и раньше. С влюблённостью. Вернее, с её жалкой, примитивной имитацией у тех, кто работал на него. Младшие лаборантки, агенты-курьеры, даже пара учёных из смежных отделов. Схема была всегда одинакова: сначала леденящий страх перед "Вторым Предвестником", потом привыкание, переход к деловому тону, затем - робкие попытки неформального общения. "Сегодня такой сильный ветер" "Вы видели, как светилась грибная колония в пещерах после дождя?" "Этот образец под микроскопом напоминает созвездие…" Глупости. Шум. Потом - заминки в речи, смущённые взгляды, украдкой брошенные, когда они думали, что он не видит. Несколько самых недалёких или отчаянных доходили до прямых признаний. Одна, чьё имя он даже не запомнил, осмелилась положить руку ему на рукав, глядя снизу вверх с каким-то дурацким блеском в глазах. Он, не меняя выражения лица, провёл быстрый болевой анализ, нашёл оптимальную точку приложения силы и сломал ей кисть. Чисто, без лишнего шума. Потом уволил. А когда она попыталась шантажировать его, пригрозив пожаловаться в Академию - ликвидировал как угрозу информационной безопасности. Просто ещё одна переменная, устранённая за ненадобностью и потенциальной опасностью. Эти эпизоды были для него досадными помехами, сбоями в работе команды, которые он устранял с холодной эффективностью. Эмоции были слабостью, а влюблённость - самой разрушительной из них. Она мешала объективности, затуманивала рассудок, делала людей предсказуемо глупыми. Но Тэнсей… Он мысленно вызвал её образ. Не на экране, а в памяти. Не ту Тэнсей, что торгует в лавке или варит снадобья. Ту, что стояла перед ним в полумраке спальни, с мокрыми, тёмными волосами и вызовом в глазах, который скрывал совсем иной посыл. Ту, что холодно и беспощадно разделала вдову каменщика, используя свою же прошлую доброту как дубину. Ту, что сидела за столом, отстранённая и раненая его научным подходом ко всему, и которую он… Утешал. Утешал. Он применил к своим действиям этот странный, мягкий термин. Он предпринял ряд коммуникативных и поведенческих манёвров с целью стабилизации её эмоционального состояния. Потому что её закрытость была невыгодна. Потому что в её порывах, в этой смеси жёсткого прагматизма и скрытой, почти отчаянной потребности в его одобрении, в его уникальном внимании, было что-то… Очаровательное. Не сентиментально-милое, а увлекательное. Как сложная теорема, которая неожиданно раскрывается с новой, элегантной стороны. Её чувства к нему - та самая неозвученная "гипотеза третья", были не слабостью. Они были фактором. Мощной, неконтролируемой силой, которую она, будучи умной, пыталась обуздать и направить в русло их сотрудничества. Она не лезла с дурацкими разговорами о погоде. Она вышла к нему в полотенце. Она использовала свою потенциальную влюблённость как инструмент, как ещё один способ быть для него незаменимой и интересной. Её нельзя было уволить. Она была уникальным образцом, ключом к Anomalia Lunaris. Но что важнее - не хотелось. Мысль о том, чтобы оборвать эту нить, заставить её замкнуться в себе, стать просто послушным, безликим источником биоматериала… Вызывала не рациональное сожаление о потере данных, а нечто иное. Досаду. Почти отвращение к такой перспективе. Он хотел видеть её огонь. Её холодную ярость. Её расчётливую уязвимость. Её попытки понять его и соответствовать. Это делало её не просто объектом, а собеседником. Пусть и на разных уровнях игры. Он вздохнул - редкий, почти неслышный звук в безмолвной лаборатории. Её чувства, точнее, их сложное проявление в поведении, представляли собой богатейшее поле для наблюдения. Они были частью феномена "Тэнсей". Игнорировать их было бы ненаучно. Значит, их нужно было интегрировать. Учесть. Управлять ими не грубо, не ломая, как ту лаборантку, а тонко, как он управлял ходом сложного химического синтеза. Поддерживать ту самую хрупкую среду, в которой она оставалась и ценной аномалией, и той самой очаровательно-опасной женщиной, которая смотрела на него не только со страхом, но и с тем глубинным, неосознанным голодом, который он сам в ней породил. Он откинулся на спинку кресла, и на его обычно бесстрастном лице на мгновение промелькнуло выражение, которое никто никогда не видел: сосредоточенной, почти нежной заинтересованности. Не к данным. К человеку, который эти данные олицетворял. Он сидел в тишине, и мысль, чёткая и неопровержимая, врезалась в его сознание, как луч лазера. Её появление произвело на него впечатление. Как на мужчину. Это было не просто констатацией факта. Это было признанием сбоя в собственной, безупречно отлаженной системе. Он всегда рассматривал физическую оболочку как нерелевантную переменную - удобную или неудобную, здоровую или повреждённую, но не более. Красота была субъективной оценкой, биологической уловкой для привлечения партнёра, не имеющей значения для чистоты эксперимента. Но с Тэнсей было иначе. Он вспомнил первую встречу. Тёмный переулок, её внезапное появление из тени. Она была в элегантном платье, подчёркивающем линии фигуры. Макияж, тщательно нанесённый, чтобы произвести впечатление. Причёска, уложенная с искусной небрежностью. И в её глазах - не страх, а холодная, расчётливая ярость. Красивая дикарка, подумал он тогда, с лёгким, почти забытым теперь уколом чего-то, что могло бы быть интересом. Не только к её дерзости. К ней самой. К этому сочетанию ума, решимости и… Да, несомненной физической привлекательности. Она была подобна редкому, ядовитому цветку - опасному, но оттого ещё более манящему для коллекционера. Вторая встреча. Её дом, пахнущий свежей древесиной и её надеждами. Рабочая одежда, просторная, запачканная землёй и известью. Растрёпанные волосы, собранные в пучок. Никакого макияжа. И снова - та же сила, та же острота ума, тот же вызов. Но теперь, лишённая светского лоска, её красота казалась ещё более… Подлинной. Природной. Не созданной для чужих взглядов, а существующей просто потому, что такова её суть. Он отметил это тогда, записал как дополнительный, эстетический параметр в своё внутреннее досье, не придав большого значения. А сегодня… Сегодня она использовала эту красоту. Осознанно? Он задумался. Она умна. Она видела, как на неё смотрят мужчины в Ли Юэ, как с ней заигрывали купцы. Она знала. Или не знала? Может, её жест был не расчётом, а отчаянным порывом, попыткой достучаться до него на том единственном, примитивном языке, который, как она думала, он мог понять? Языке чистой физиологии? И тогда своим молчаливым анализом, своей остановкой на полуслове, своим последующим уходом к холодным данным он не просто проигнорировал её жест. Он отверг его. Не как учёный - как мужчина. Он заставил её усомниться не только в эффективности её метода, но и в самой её привлекательности. Он ранил её не в рассудок, а в ту самую, глубоко запрятанную женскую уверенность, которая, возможно, и была последним оплотом её самооценки в этом кошмарном альянсе. И это было ошибкой. Не научной. Тактической. Человеческой. Он видел результат - ту самую стеклянную стену отчуждения за ужином. Он исправил её, пусть и странным способом, признав её смелость. Но корень проблемы оставался. Он откинул голову на спинку кресла, закрыв глаза. Снова всплыла она: в лунном свете, с каплями воды на коже, с тёмными, тяжёлыми волосами и взглядом, полным немого вопроса. Да, она была красива. Поразительно, тревожаще красива. И эта красота, этот чисто биологический, субъективный фактор, теперь стал частью уравнения. Не просто помехой. Активной переменной, влияющей на её поведение и, что более важно, на его реакцию. Он не испытывал сентиментальных чувств. Но он испытывал интерес. Глубокий, многогранный интерес, в котором холодное любопытство учёного к уникальному феномену теперь сплеталось с куда более древним, базовым вниманием самца к привлекательной самке. И это сплетение было ново, неудобно и чертовски увлекательно. Он открыл глаза. Голографический экран с её спящей (он надеялся) фигурой мерцал перед ним. Завтра. Завтра нужно будет скорректировать подход. Учесть эту новую переменную. Не потакать глупым романтическим ожиданиям, но и не ранить её снова столь грубым игнорированием. Нужно найти баланс. Признавать её красоту не как слабость, а как ещё одно, мощное проявление её уникальности. Как часть того самого экспириенса, который делал работу с ней такой захватывающей. Возможно, даже позволить себе иногда смотреть на неё не только как исследователь. Как человек. Просто чтобы посмотреть. Просто чтобы оценить. Эта мысль была настолько чужда, что вызвала у него лёгкое, почти непроизвольное движение уголков губ. Не улыбку. Намёк на неё. На сложную, опасную игру, в которую они играли, где ставки были выше, а правила - запутаннее, чем в любой его предыдущей работе. Тэнсей. Да, она определённо была чем-то совершенно особым.