День влюбленных

      Воздух города с утра был пропитан не столько ароматами цветущих клумб и свежей выпечки, сколько предвкушением праздника. День влюблённых пустил невидимые корни.       Торопыжка носился по лужайкам и выискивал четырёхлистный клевер. «Он же символ удачи, а удача в любви — это самое важное!» — бормотал он, ползая на корточках и заставляя прохожих перепрыгивать через себя.       И у Пончика царил хаос. Печь сегодня пыхтела, выдавая партии пряников за партиями: сердца, звёздочки и какие-то аморфные существа, которых Пончик с фанатичным блеском в глазах называл «амурчиками». Стол был завален блёстками и разноцветной глазурью. Сам толстячок стоял в фартуке и вытирал лоб.       В лаборатории, как всегда, царил порядок. Здесь властвовали тишина и свет настольной лампы. Знайка забыл о празднике. Точнее, не обратил внимание на посторонний шум улицы. Для него сегодняшняя дата была просто субботой, 14 февраля — днём, свободным от обязательных лекций и каких-либо научных симпозиумов. А значит, идеальным временем, который можно было посвятить расчётам.       Он был погружён в работу с головой. Не видел, как за окном Тюбик, чертыхаясь, поправлял гигантское сердце на мольберте. Не слышал взвизгиваний Торопыжки, нашедшего-таки свой клевер и тут же потерявшего его. Не чувствовал того самого «духа любви», витавшего в воздухе. Его вселенная в эту субботу состояла из цифр.

***

      Тем временем в доме, который они теперь делили, царила паника. Если городская суета была весёлой, то атмосфера в доме напоминала триллер.       Вся предыдущая неделя прошла под знаком тайных встреч. С Пончиком болтали о выпечке.       — Мне нужно что-то, — давил из себя слова Незнайка, краснея, — ну… романтическое. Но чтобы не банальное.       Пончик, весь в муке, хмурил лоб.       — Романтика, братец, — вещал он, щедро смазывая противень маслом, — она в искренности. Идеальный бисквит — это скучно. А вот если он чуть кривой, но сделан… гм… с душой — вот это да! Он будет самым вкусным. Потому что сделано своими руками. Понял?       Незнайка не понял, но кивал с таким видом, что Пончик, тронутый, выдал ему «убойную» начинку из лесных ягод и тёмного шоколада.       С Тюбиком было сложнее. Художники — люди своеобразные.       — Украшения? — он смотрел на Незнайку, как на говорящего кактуса. — Ты уже приходил однажды за шмотками, от твоего вида городок неделю отходил. Знайка до сих пор не отошёл. А сейчас что будет?       Но увидев такие умоляющие глаза, на которых почти выступили слезы, Тюбик сдался. Он выдал целую лекцию о цвете и пространстве, которую Незнайка слушал, разинув рот, записывая в блокнот. В итоге Тюбик, махнув рукой, просто отдал ему остатки фольгированной бумаги от какой-то старой инсталляции и коробку безопасных светодиодов.       — Вот как ты чувствуешь, так и украшай, — сказал Тюбик на прощание. — Главное, место, куда будет падать взгляд. И ради всего святого не подожги дом.       И вот наступило утро. Незнайка остался один дома. План был несложным: украсить дом и приготовить на ужин вкусности. Он глубоко вдохнул и пошел объявлять войну кухне.       Мука поднялась облаком, оседая на волосы, ресницы и все остальные поверхности мебели на кухне. Яйца разбивались с подозрительным хрустом, скорлупа летела в одну сторону, желтки — в другую. Миксер, включённый на неправильной скорости, забрызгивал стены бледно-бежевыми жидкими пятнами. Потом пирог упорно не хотел подниматься и, словно в отместку, поднялся сразу, образовав посредине трещину, похожую на каньон. Запах масла, ванили и сахара смешался.       Салат больше походил на кучу-малу странно порезанных овощей. Огурцы были наструганы слишком крупно. Помидоры пострадали за компанию. Но в огромной стеклянной салатнице всё это, посыпанное укропом и сдобренное сметаной и маслом, вдруг приобрело вид съедобного. Или, по крайней мере, так пытался убедить себя Незнайка, оттирая со лба пот.       Потом была битва с украшениями. Он натянул гирлянду. Светодиоды от Тюбика расставил по углам, на книжных полках, вложил в пустые лабораторные колбы, которые стащил «на время». Они замерцали голубоватыми огоньками, превращая знакомую гостиную в подобие волшебного грота. Знакомые очертания дивана, стола, стеллажей с книгами растворились в полумраке.       Но главное лежало не на кухне и не было развешано по стенам. Оно лежало на столе, придавленное краешком салфетки, как будто её стыдились. Старая, потрёпанная тетрадь в синей картонной обложке. Та самая, в которой когда-то вёлся «Дневник Кристаллика». Теперь в нем был новый заголовок: «Всё, что мне в тебе нравится».       И внутри — заметки на неделю о Знайке. Корявым почерком, с ошибками и помарками, там были зафиксированы детали:       «Понедельник. Ты сегодня читал лекцию Винтику. У тебя на рукаве было очень много мела. Ты стряхнул его, и он сел тебе на ресницы. Ты стал похож на снеговика. Я тихо засмеялся. Винтик тоже, но ты не заметил».       «Среда. Ты просидел в лаборатории до ночи. Я принёс тебе чай (ты сказал «спасибо», но не отвёл глаз от экрана). Я сидел в углу и просто смотрел, как свет от монитора ложится на твое лицо. Ты до безумия красив, когда у тебя такое умное лицо».       «Пятница. Ты рассердился, потому что я опять тебя разозлил. Ты сказал: «Незнайка, это элементарно!» И потом вздохнул. Мне стало смешно. И ты, кажется, чуть-чуть улыбнулся, когда отвернулся».       Страница за страницей. Глупые и нелепые. Это была карта его сердца, нарисованная так, как он умел. И теперь она лежала в центре созданной им вселенной, тихо ожидая своего единственного зрителя.

***

      Вечер пришёл незаметно. Знайка щёлкнул выключателем, и мгновенная, абсолютная темнота уступила место сумеречному свету за окном. Он был уставшим. Ученый собрал папки, поправил галстук, ощущая приятную тяжесть в мышцах спины от долгого гипертонуса, и вышел, щёлкая замком.       Знайка шёл, почти не замечая улиц, мысленно ещё прокручивая удачный ход вычислений. Лишь когда он поднялся на их крыльцо и сунул ключ в замок, что-то щёлкнуло в восприятии.       Тишина. И приглушенный свет. Знайка замер на секунду, рука на дверной ручке. Мозг мгновенно выдал несколько вариантов происходящего: короткое замыкание (но свет горит), проникновение (маловероятно и нелогично), Незнайка заснул перед телевизором (но телевизор был бы слышен). Все варианты отскакивали от чувства лёгкого беспокойства. Он вошёл в дом.       И остановился, как вкопанный. Первым на него накатил интересный запах. Низкая горьковатая нота подгоревшего масла и сахара, и верхняя — сладкий, удушливый, почти детский запах ванильного экстракта, не знающего меры. И под всем этим — едва уловимый, но знакомый до боли запах дома и Незнайки.       Затем зрение начало замечать новые детали. Прихожая была преображена. Лампочка под потолком не горела. Вместо неё по стенам, по книжным полкам вилась гирлянда. Точечные огоньки светодиодов мерцали, отбрасывая на потолок призрачные голубоватые блики. И в центре стоял он. Незнайка. В своей лучшей синей водолазке, на которой теперь белели пятна муки и какой-то тёмной, возможно, шоколадной смеси. Лицо было застывшей маской крайнего напряжения. Щёки горели двумя алыми пятнами, глаза были распахнуты неестественно широко. Он стоял, вытянувшись почти по струнке, руки прижаты к швам, и казалось, вот-вот сорвётся в тихий визг или рассыплется в бессвязном бормотании. Губы дрогнули первыми, издав звук, похожий на скрип несмазанной двери.       — С Днём… эм… Влюбленных? — выдавил он и сделал неуверенный жест рукой, обводя пространство. — Я… украсил всё тут. И приготовил ужин.       Знайка не ответил. Он сделал то, что делал всегда в моменты своего когнитивного диссонанса — медленно снял очки. Мир тут же расплылся, превратившись в пятно из мерцающих огней и смутного силуэта. Он вынул носовой платок и начал протирать стёкла. Это была пауза, чтобы перезагрузить свой мозг.       Надев очки обратно, он уже смотрел не на Незнайку, а на стол. Лучшая скатерть (немного криво), пара обычных тарелок и столовые приборы. В центре салатница с цветным «ураганом», а рядом — пирог. С трещиной-каньоном посередине и неровными боками. Он был одновременно ужасен и прекрасен.       И рядом лежала синяя тетрадь. Старая и потрёпанная. Знайка узнал её мгновенно. Он сделал шаг. Ещё один. И подошёл к столу, не сводя глаз с обложки. Медленно, почти с благоговением, протянул руку и открыл её.       И погрузился в мир чувств, пропущенных через призму самого субъективного и самого точного прибора на свете — сердца. Эти бесконечно теплые наблюдения… Они о нем. О Знайке. Для кого-то он был целой вселенной. В этих строчках было столько внимания, столько беззвучного, трепетного наблюдения. Он читал про мел на ресницах. Про складку на лбу. Про вздох с радугой внутри. Жизнь, которую он воспринимал как последовательность задач, предстала перед ним поэмой, написанной на языке, которого он не знал, но который понимал всем нутром.       Он дочитал. Не до конца, конечно. Всё было понятно и так. И поднял голову.       Незнайка всё ещё стоял на месте. Он видел, как лицо Знайки менялось: от удивления к сосредоточенности, от сосредоточенности к чему-то такому мягкому и глубокому, что у него внутри всё оборвалось. Он видел, как уголки губ дрогнули. И страх в нём начал побеждать. Губы уже сами собой открывались, чтобы выбросить заранее заготовленный поток самоуничижительного бормотания: «Я знаю, что пирог кривой, и салат дурацкий, и тетрадь — это бред, и вообще можно всё выбросить, я просто…»       Но слова так и остались не произнесенными. Потому что Знайка, отложив тетрадь, сделал к нему решающий шаг. Он медленно протянул руку и коснулся перепачканной мукой щеки Незнайки. И это прикосновение было таким мягким, что всё внутри Незнайки разом взорвалось. Он ахнул, едва слышно, и его ресницы дрогнули. А потом Знайка притянул его к себе. Нежно. Не в страстно, как это иногда бывало, и зарылся во взъерошенные волосы, которые он иногда именовал как «взрыв на макаронной фабрике».